Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Annotation

Война войной, а прогрессорство по расписанию.

Рассвет русского царства. Книга 13

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Рассвет русского царства. Книга 13

Глава 1

– Ну ты мразь, – прошипел я.

Подскочил и со всей дури врезал ему в подбородок… снизу, с проносом. И он опрокинулся к стене и сполз по ней на пол… Я сдёрнул подушку. Старуха с хрипом задышала, выгибаясь на постели дугой.

В дверном проёме стояла Мария Борисовна… и за её плечом двое курмышских. Успели увидеть всё.

– ВЫ! – рявкнул я воинам. – Ничего не видели! Поняли?

– Да, господин, – ответили они в один голос и закрыли дверь. Разумеется, с той стороны.

Мария Борисовна осталась внутри.

Я повернулся к митрополиту и навис над ним.

– Что, владыко… пришлось подчищать за собой?

Он сидел у стены, трогал челюсть… из разбитой губы тянулась красная нитка в бороду.

– Дмитрий… это не то, что ты…

– Он! – захрипела с постели старуха. – Он душить пришёл!

– Молчи, ведьма! – Кирилла сорвало. – Всё она, Дмитрий! Её люди стреляли! Я твоей жене худого не желал…

– Я⁈ – старуха закашлялась и сквозь кашель засмеялась.

– Да, ты! – и плюясь слюной, воскликнул. – Или может не ты велела разъезды слать на нижегородскую дорогу… детей малых резать⁈ Я крови не хотел! Я говорил, что надо работать словом, на Думе, без ножа! Жену его… – голос у него сорвался, – жену его я не велел трогать! Слышишь, боярин⁈ НЕ ВЕЛЕЛ!

– Не велел он, – старуха отдышалась и скривила разбитый рот. – Глазки прикрыл… и не велел. Вся ваша порода поповская такая. Руки в рукава… а грех пополам.

Они орали друг на друга, перебивая и захлёбываясь… а я стоял между ними и слушал. Каждое слово из этой грызни ложилось у меня в голове на своё место.

А потом старуха вскинулась.

Рука её метнулась к изголовью… и в руке оказался медный подсвечник. Замах у неё вышел неожиданно резвый для человека, которого пять минут назад душили… Кирилл шарахнулся.

Ударить она не успела. Мария Борисовна перехватила её запястье… и каким-то образом вывернула руку, что подсвечник упал на ковёр.

И тогда старуха повернула голову. Медленно… Она посмотрела на невестку в упор, снизу вверх, и произнесла раздельно, смакуя.

– По-тас-ку-ха.

– Замолчи, – тихо сказала Мария Борисовна.

– Потаскуха и есть, – старуха даже не повысила голоса. – Думаешь, не знаю? Всё-о-о я знаю, голубушка. С Глебкой Ряполовским блудила… с убийцей мужа своего по постелям миловалась, пока Иван мой княжеством правил! Через твой блуд новгородцы до него и добрались… через твою течку сына моего болтом в шею! А последыш твой… Тимофейка… – она вытянула шею, как гадюка. – Не Иванова кровь! Ряполовское семя!

У Марии Борисовны отхлынула кровь от лица.

– Откуда ты узнала? – спросил я.

Старуха перевела глаза с невестки на меня. Потом… медленно, с наслаждением… на Кирилла.

И я понял.

Филипп… Старик всё-таки не унёс это с собой.

– Говори, – сказал я Кириллу.

Он молчал, зажимая губу рукавом. Я подтащил табурет и сел напротив… глаза в глаза.

– Владыко. Несколько минут назад ты давил подушкой старую женщину… Изображать святость тебе больше не с руки. Рассказывай!

И он заговорил. Как на исповеди… только исповедовался он теперь мне, и отпускать ему грехи я не собирался.

Филипп рассказал ему всё на смертном одре. Про Глеба и Великую княгиню. Про то, чья кровь в Тимофее… Про духовную грамоту… кто писал, и чья подпись легла под ложь.

– Ты так долго молчал! Почему сейчас? – спросил я.

– Ты пушки нехристям продаёшь, – говорил Кирилл. – Ты речи ведёшь про земли церковные… думаешь, я не слышал? Стены тоже имеют уши. И я никогда бы не дал тебе дозволения обокрасть церковь… обокрасть Бога!

– Кажется, я в тебе ошибся, – сказал я. – Думал, мы за одно. Думал, ты поможешь мне сделать Русь великим государством. Но вместо этого ты погнался за личными благами. И не смотри на меня так… – немного подумав, я махнул рукой. Говорить о вере у меня не было никакого желания.

Кирилл опустил голову.

– Про жену твою я не знал, – раскаиваясь сказал он. – Клянусь Спасителем… Я узнал, когда всё уже случилось. Это она… сама.

Старуха на постели хмыкнула. Не возразила…

– Кто ещё знает? – спросил я. – Про Тимофея. Про грамоту.

– Никто, – быстро ответил он. Слишком быстро… – Никто, Дмитрий. Богом живым клянусь. Паисий слышал исповедь твоего сотника… но там имён не было, ты знаешь сам. А про это… – он не смог выговорить, о чём «про это», – ни одна живая душа. Я не безумец, чтобы такое знание раздавать.

– Как она узнала? – я кивнул на старуху.

– Я рассказал, – признался он.

Я повернулся к старухе.

– Кто стрелял на моём подворье?

Она отвернулась, давая понять, что не собирается отвечать.

– Кто подменил тело? Кто жёг дом Захарьиных?

– Она не скажет, – произнесла Мария Борисовна.

Я посмотрел на Марию Борисвону. Она на меня…

И мы поняли друг друга без единого слова. Эти двое не должны выйти из этой комнаты. То есть выйти-то они выйдут… но недалеко. И ненадолго. Если до этого разговора я прикидывал для старухи монастырь да келью построже… то теперь это стало невозможно.

Кирилл всё понял по нашим глазам.

Он не стал просить. Не стал торговаться… он тяжело поднялся с пола. Но не на ноги, а на колени. Развернулся к образу Спаса в углу, перекрестился широко, истово… и начал молиться.

– Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей… и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое…

К середине псалма его голос дрогнул… На словах «сердце чисто созижди во мне, Боже» он осёкся и замолчал. Долго стоял, упершись лбом в сложенные руки… потом начал сначала. О теле он не просил вовсе… Он просил о душе…

Если честно, мне было его жаль.

В другом раскладе мы могли бы работать вместе много лет… и наработать на век вперёд. Но он стоял у смерти Алёны. Пусть боком, пусть «не велел»… стоял. Он принёс старухе тайну о Тимофее и веры ему больше не было.

Я поднял с ковра медный подсвечник и поставил на место, к изголовью, вышел в коридор и приказал моим бойцам развести митрополита и Великую княгиню по разным комнатам. И стеречь обоих пока не пришлю им замену.

* * *

Следующие два дня были крайне насыщенными.

Обыски начались в то же утро. Покои Дмитрова и Меньшого перетряхнули до последней половицы… нашли серебро, нашли переписку с воеводами, что вернулись с похода на Казань. И они настоятельно просили прибыть в Москву на Боярскую Думу. Для чего, и так очевидно… Кирилл раскрыл их планы касательно Думы.

Но главное нашлось у старухи.

За печью в её крыле был тайник… и в тайнике лежала стопка грамоток, писанных её рукой. Она записывала. Всё… Имена и прозвища. Суммы… кому и за что плачено. Двое из кремлёвской стражи, что закрыли глаза, когда под видом купеческого обоза в кремль въехал её литвин… Остап Генрихович… Там же было имя человека, что сидел ушами в лазе за стеной Машиного кабинета и таскал старухе каждое наше слово. Черноволосого стрелка, убившего Алёну, звали Феофан и был он из боярского рода Матвеевых.

Все эти записи она, судя по всему, готовила для сыновей. Так сказать, на тот случай, если она погибнет, чтобы дело её подхватили они.

Там же я нашёл сведения про Тимофея…

Этот лист я сжёг сам, при Марии Борисовне, в её печи. Ни слова не сказала.

Второй лист, с такими же сведениями, нашёлся в кабинете митрополита, среди заметок, писанных быстрым почерком… Сжёг и его.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что если бы не Мария Борисовна, то всего этого не было. Получалось, я подчищал за ней… снова.

Тех, кто значился в документах Марии Ярославны и митрополита… брали всех разом, на рассвете… Богдан и Глав поделили список пополам. Кого-то сдёрнули тёпленьким с полатей, и он даже не понял спросонья, куда его волокут. Двое стражников-воротников пытались уйти огородами через тын… одного сняли болтом по ногам, второй посмотрел на это и просто поднял руки.

Захарьиных выпустили.

Лука Захарьич выходил из поруба щурясь, ведя рукой по стене… Я стоял во дворе и смотрел, как его сыновья подхватывают старика под локти. Он нашёл меня глазами и ничего не сказал… только наклонил голову. Я наклонил в ответ. Мария Борисовна велела вернуть роду всё до полушки и добавить из казны за бесчестье… Этого было несомненно мало. Но пока это было всё, что мы могли сделать.

Старуха до казни не дожила.

На второе утро её нашли в постели, остывшей… Еду по приказу Марии Борисовны отравили. Умерла во сне, не мучаясь… по крайней мере так мне сказали. Я же не переспрашивал.

Также в Москве в тот же день объявили о митрополите.

Владыка Кирилл, сказали Москве, погиб в ту страшную ночь… защищая княжон Елену и Настю от заговорщиков. Принял смерть, как пастырь, грудью за чад своих… Звонили по всем церквям. Хоронили его с почестями, при огромном стечении народа.

Я стоял на отпевании и слушал, как город оплакивает своего заступника. Хотелось сплюнуть… Государству порой нужнее красивая ложь, чем страшная правда…

А ещё через два дня был помост.

Читать приговор полагалось дьяку… я вышел сам. Такие слова нельзя передоверять чужому горлу.

Площадь заполнена людьми. Я развернул грамоту… и подождал, пока уляжется гул.

– Люди московские! – голос покатился над площадью. – Слушайте… и передайте тем, кто не слышит!

Гул стих.

– Три ночи назад в Кремле лилась кровь. Вы слышали грохот… вы видели огонь. Теперь услышьте правду! Княгиня Мария Ярославна, вдова великого князя Василия Васильевича… умыслила со своими сыновьями, князем Юрием и князем Андреем, смертное дело! Убить Великую княгиню Марию Борисовну… поднять руку на Великого князя Ивана Ивановича… и сесть над Москвой самим!

Площадь ахнула и загудела. Я переждал…

– Их люди той ночью резали стражу в Кремле! Их люди кричали вам про измену… чтобы вашими же руками, люди московские, прикрыть своё злодейство! Господь не попустил… По их же слову подсылали убийц и раньше. На нижегородской дороге… к детям малым. И на моё подворье… – тут голос у меня всё-таки сел, и я не стал этого прятать. – Жену мою, боярыню Алёну Андреевну… убили по их слову.

Над площадью прошёл низкий ропот… Про моё подворье Москва помнила.

– Княгиня Мария Ярославна земного суда не дождалась. Бог прибрал её в затворе… ныне Он её судит. А у Него, – я обвёл площадь глазами, – не отбрешешься. Князья же Юрий и Андрей… вот они! За хулу и клевету на государев род оба лишены последнего слова. Приговор им – смерть! И смерть всем, кто брал их серебро и делал их дело… Такова воля Великого князя Ивана Ивановича. И такова правда!

К слову, о Марии Ярославне… мы ведь до последнего хотели скрыть её имя… Свекровь покойного государя, мать удельных князей… такое пятно ложится на весь род. Но ту ночь видели сотни глаз, и слух уже полз по Москве, обрастая небылицами… Получалось, что шила в мешке не вышло утаить. Пришлось сказать, как есть. Вернее… почти как есть.

Первыми вывели братьев.

Языки им отняли накануне, в порубе… Эти двое знали про Тимофея… а человеку на плахе, за миг до топора, терять уже нечего.

Дмитров шёл сам. Прямой, в простой рубахе на морозе… у плахи он нашёл меня взглядом. Не мычал, не дёргался… просто смотрел, пока его ставили на колени. Что было в этом взгляде, я разбирать не стал. Поздно было разбирать…

Меньшой не шёл. Его волокли двое, он мычал, выворачивался, скрёб валенками по настилу…

Топор ударил дважды.

Толпа не радовалась… вот что я отметил. Ни свиста, ни улюлюканья. Москва смотрела молча, истово крестясь… казнили-то Рюриковичей, кровь Калиты. Такое на этой площади случалось нечасто… и каждый в толпе понимал, что время пошло другое.

Потом настала очередь остальных. Тех, кто ломился на моё подворье с копьями. Тех, кто резал рынд у дверей детской… Тех, кто отворял ворота за старухино серебро. Тех, кто таскал её письма и слушал за стенами… Их выводили по четверо. К середине работы площадь замолчала совсем… к концу над ней стоял только стук топора да скрип снега под ногами ката. Пощады не получил ни один. И почти никто, надо отдать им должное, о ней не просил…

Я простоял на помосте до конца. В каком-то смысле именно я виноват во всём этом. Не спаси я Глеба, этого ничего не произошло бы…

* * *

С площади я не поехал в Кремль.

Барс сам повернул к Симоновой обители… хотя кого я обманываю. Это я его повернул…

Краем глаза я видел, как шагах в тридцати позади меня едут Ратмир с Богданом. Потом их нагнал третий всадник… тесть. Никто из них меня не окликнул. Ехали в тишине.

У стены обители мы спешились. Андрей Фёдорович пошёл первым, показывая дорогу… я же шёл за его широкой спиной и смотрел себе под ноги. У невысокого холмика возле самой стены он остановился.

– А тут… – голос его сел. Он прокашлялся, справился. – А тут лежит моя доченька. Алёнушка…

Больше он ничего выговорить не смог. Стоял, сдерживая слёзы… и у него это получалось плохо.

Я подошёл. Крест был добротный, дубовый… Место и правда хорошее…

Ноги подломились сами, и я опустился на колени.

– Я пришёл, – тихо сказал я. – Извини, что так долго… Я отомстил.

Слова закончились. Я стоял на коленях и смотрел на крест… и слёзы уже катились по лицу.

Вдруг, где-то за стеной обители один раз ударил колокол.

– Любимая… – я сглотнул. – Я думал, после этого мне станет легче. Мне ни хрена не легче… Я скучаю. И мне плохо без тебя.

После этого я больше не сдерживался.

Я плакал в голос, не пряча лица…

Тесть стоял рядом, положив руку мне на плечо, и плакал тоже…

В этот момент пошёл снег… густыми хлопьями. Словно Алёна дала понять, что услышала нас.

Глава 2

С казни прошёл месяц… и Москва зажила дальше.

Когда всё закончилось. Некоторое время я чувствовал себя не в своей тарелке. Благо дел навалилось столько, что горевать стало попросту некогда… и, подозреваю, именно это меня и держало на плаву.

Из Кремля я съехал, как только улеглась суета. Подворье к тому времени отстроили… казна расстаралась, как и обещала Мария Борисовна. Крыльцо перестелили заново… по старым доскам я ходить не мог… и объяснять никому ничего не собирался.

Дальше начались дела.

Первым делом я взялся за закрытие вопроса кремлевской стражи. Из Курмыша пришли триста воинов, во главе с Воиславом. Год, а может и дольше, им придётся нести службу здесь, пока не наберём других…

Старый порядок я поломал без сожалений. После двух подряд измен со стороны рынд, говорить тут было не о чем… Боярам это, разумеется, не понравилось. Сыновья, племянники… почётная служба, ступенька к чинам. И вдруг всё…

Но мне было плевать.

Сотником кремлёвской стражи встал Ратмир. Мария Борисовна утвердила его, не дослушав… ведь она ту ночь помнила не хуже меня. Воислав принял под руку ворота и стены. И вдвоём они за неделю расписали службу так, что мышь без спроса не проскочит. Пропуска, смены, ночные обходы да караульные росписи…

Давно пора. Я ещё в ту ночь обещал себе… блядюшник этот закрыть.

А в воскресенье, после службы, я награждал людей.

Собрал всех у себя на дворе, при дружине… Десятерых курмышских, что стояли у дверей детской, когда по переходам резали стражу. Онисима с его штопаной рукой я поднял в десятники… заслужил. Тех, кто брал Рюриковичей на моём подворье и не дрогнул. Богдана я поставил головой над всей моей московской дружиной. Даже над теми, что обитали в Кремле.

И в конце я вызвал пятерых.

Степана, Фадея, Толика, Глава и, разумеется, Митрия. Всех, кто остался жив из тех, кто в тот день дрался за мой дом. Они не спасли Алёну… её нельзя было спасти. Но они легли между убийцами и детьми… и купили Богдану время.

Я просто не мог их не отблагодарить.

Каждый получил от меня по пятьдесят рублей серебром и чин выше прежнего. Деньги огромные… на них двор можно поставить и хозяйство завести. Я и хотел, чтобы огромные. Пусть вся Москва знает… за моих людей я плачу щедро.

– А за глаз надбавка будет? – вполголоса поинтересовался Глав, принимая кошель.

– Будет, – ответил я. – Дом тебе ставлю с каменным низом… рядом с моим.

Он хмыкнул и поклонился. Кошель исчез в недрах кафтана быстрее, чем я моргнул… Одноглазый чёрт. Так и хотелось назвать его Кутузовым, жаль, что он не поймёт…

* * *

Дома тем временем оттаивало.

Первые недели после переезда дети ходили тихие… особенно Анфиса. Она уже большая… и многое помнила. По ночам приходила ко мне, молча забиралась под бок и сопела в плечо… Я, разумеется, не гнал. Укрывал одеялом и так засыпал.

А потом двор завалило снегом… и детство взяло своё.

Иве пришло в голову строить крепость. Настоящую, с башней и валом… Почти пятнадцать лет девке, а глаза горят, как у Севы когда-то. Она согнала в работники всех. Анфиса таскала снег, Юра, по уши в снегу, лепил у стены что-то своё. Аня просто увлеченно отгребала снег и была всем довольна.

Я вышел на крыльцо посмотреть… и поймал снежок точно в ухо.

Двор замер. Анфиса спрятала руки за спину… но улыбку-то куда денешь.

– Ах так, – сказал я. – Ну всё, держись…

Следующие полчаса воевода московский, глава Боярской думы… брал приступом снежную крепость и был позорно бит. Дети визжали. Ива била снежками без промаха… лучница, чтоб её. Под конец на меня свалились всем скопом, и мы кучей рухнули в сугроб.

Я лежал в снегу, на мне сидело трое хохочущих детей… и мне было хорошо. Впервые за много недель… по-настоящему.

С крыльца на нас смотрела Олена. Она вынесла сбитень… Смотрела на нас и смеялась. А когда я поймал её взгляд… смутилась и отвела глаза.

С Оленой вообще выходило… всё сложно.

После гибели Алёны хозяйство само собой легло на неё. Никто её не просил… просто однажды я заметил, что ужин на столе вовремя, что бельё стирано, что слуги слушаются её с полуслова. Позже узнал, что она занимается закупками и… честно, я упустил этот момент, но началась зима. Дети выросли, а платья новые я им не заказывал. Но они чудесным образом БЫЛИ!

Думаю, всем очевидно, кто расстарался. По сути, дом держался на Олене…

А ещё она была рядом.

Засиживаюсь ночью над схемами пистолетов, и на краю стола появляется миска с пирогами и горячий взвар. Порвал рубаху на тренировке, а к утру зашита…

Как-то за полночь она ставила свечи, потянулась через стол… и коса скользнула мне по руке. Мягко так… Олена пискнула «прости» и вышла быстрее, чем я открыл рот. Уши у неё горели.

А через пару дней я, разгорячённый после сабель, стянул во дворе рубаху… снегом обтереться. Обернулся, Олена стояла в трёх шагах с ворохом чистого белья. И смотрела… не отворачивалась. Потом опомнилась, развернулась… и ушла в дом, едва не снеся дверной косяк.

Нет… разумеется я всё видел, благо не слепой. И как она смотрит, и как вспыхивает, и как замирает, когда вхожу, и как торчит вечерами у окна, если я задерживаюсь… Она любила меня с самого детства, это давно ни для кого в доме не было тайной.

Я не железный, и женщины у меня давно не было. Но…

– «Рано, – обрывал я себя каждый раз. – Это будет нечестно к памяти об Алёне».

Как и не забывал про поползновения Марии Борисовны… хотя, к её чести, она не предпринимала никаких действий в отношении меня. Что тоже мне казалось странным. Нет, разумеется, я был рад. И дело не в том, что Мария Борисовна была некрасивой. Наоборот, внешность у неё была яркой, и что уж говорить, собеседницей она была отличной. НО ОНА БЫЛА ПРИ ВЛАСТИ! А я не хотел мешать личное с рабочим.

* * *

В середине месяца я собрался на Строгановку.

Про остров я и без поездки знал многое… Глав докладывал исправно, у него там сидели свои глаза. Пока я воевал под Казанью и разгребал кремлёвскую грязь, Строгановка жила своей жизнью… и жизнь эта, доложу я вам, вышла не самой тихой.

В ту осень, когда на моё подворье пришли убийцы… весть на остров прилетела к вечеру того же дня.

Доброслав в те месяцы жил с семьёй в доме, что ставили под меня… свой ему только рубили. И вот он, литейный мастер, человек сугубо мирный… поднял остров по-военному. Настил с моста раскидали за час. Ворота заперли, к частоколу встали посменно… литейщики с молотами, кузнецы с ломами, рыбаки с баграми, охрана с арбалетами. Единственную готовую «рысь», что стояла на пробе, выкатили к воротам и зарядили картечью… наводить Доброслав взялся сам. Три ночи остров не спал.

Никто не пришёл.

А на четвёртое утро Доброслав снял людей со стен… и встал к печи. И работал дальше, как работал всегда. Потом дошёл слух, что Глава освободили, и Доброслав отправился в город, чтобы узнать всё от него.

В итоге, Божьей милостью, опасность обошла Доброслава стороной.

Ехали мы с Богданом по льду… Река встала, плотину сковало, колёса на зиму подняли… Мужики у ворот узнали меня издали. Поклоны, улыбки… Меня тут любили. И было за что… на жалованье я не скупился.

Доброслав вышел встречать в прожжённом фартуке поверх тулупа…

Обнялись, поздоровались, посмеялись. И не тратя время пошли обходить хозяйство.

Он вёл меня от печи к печи. Доменные и тигельные печи работали исправно. Процесс был отлажен, и ученики Доброслава набивали руку. К слову, за всеми уже вёлся контроль со стороны Глава. Чтобы мастеров никто не перекупил или не выкрал дабы выкрасть секреты.

Очень повезло, что соседи не успели воспользоваться неразберихой, что творилась в Москве.

Сделал заказ Доброславу на пятьсот броней из тигельной стали. Работа трудоёмкая, но очень уж нужная. Ведь я хотел из своих курмышских воинов сделать нечто вроде гвардии. Они уже на фоне других дружин заметно отличались, разумеется, в лучшую сторону.

– Перебирайся-ка ты назад на подворье, – сказал я, когда мы вышли на воздух. – Дом отстроен, места много… Семье твоей спокойней будет, да и мне ты нужен под рукой.

Доброслав помялся… и мотнул головой.

– Благодарствую, Дмитрий Григорьевич… только мне уж дом рубят. Вон, в полуверсте, за ельником… к весне взойду. Тут печи, тут работа моя… чего мне в городе делать?

Я подумал… и решил, что темнить с ним смысла нет. С кем угодно, только не с ним.

– А ведь поторопился ты с домом, Доброслав.

– Это как?

– А вот так. Строгановка… она, по чести сказать, княжеская. Казна её строила, казне доля со всякого дохода идёт… Если разобраться, я тут значусь мастером… а хозяин тут – Великий князь, – я кивнул на литейную. – А своё я скоро начну ставить в другом месте. Свои печи, свои мастерские… без казённой доли. И дома там же срубим, для всех наших. Для мастеров, для работников с семьями. Чтобы жить и работать в одном месте… и чтобы всё это было наше. – И чуть тише добавил: – И безопасность нашим я там обеспечу ещё бОльшую.

Доброслав нахмурился.

– Об этом я не подумал… – наконец протянул он. И глянул на меня исподлобья. – А раз так… примешь назад на подворье-то?

Я улыбнулся.

– Приму. Куда ж я без тебя.

* * *

А в конце месяца Москва зазвонила во все колокола… съезжался Освященный собор. Русской церкви выбирали митрополита.

К этому собору я готовился, пожалуй, не меньше, чем к иной битве.

Пустым это место оставлять было нельзя. А отдавать чужому… я уже раз отдал. Кирилла ставил не я… хотя будем честны, тогда у меня и влияния было в разы меньше, но чем это закончилось, не только я, но и всё княжество помнило.

Охотников на белый клобук хватало. Громче прочих звучал новгородский владыка Иона… за ним стояли уцелевшие новгородские рода и немалое серебро. Каково, а? Четыре года не прошло, как Новгород слал убийц к Шуйским… а теперь новгородский владыка метил в пастыри всея Руси. Были конечно же и другие… тише, но зубастее.

Я же поставил на Варлаама.

И весь месяц работал. Расписывать всё не буду… скажу коротко. Хотя вникать мне в эту кухню пришлось очень тяжело.

Епархии живут в долгах… Благодаря тому, что Мария Борисовна компенсировала похищенное серебро, и доле с Казанского похода, я смог закрыть владыкам эти долги. Кому-то ссудил под слово… Условий я не ставил и имён не называл.

С теми, кто был поупрямее, беседовал иначе. У Ощеры в приказе за эти годы скопились занятные бумаги… владычные суды, земельные тяжбы, межевые споры да духовные грамоты, писанные за умирающих. Захарьинская деревенька была не первой и не сотой… Я никому не грозил, упаси Бог. Я приезжал и делился заботами. Вот, дескать, велено мне навести порядок в судах… с чего бы начать, не подскажешь, владыко? Владыки подсказывали… и как-то сами собой остывали к новгородскому Ионе. Хотя, скажу честно, авторитет у него был большой. Но мне лисы в Москве не нужно было.

Помогла грамота, составленная Марией Борисовной. Конечно же составленная с моей помощью. Суть там сводилась к одному: престолу угоден пастырь, коего он знает не первый год.

Варлаам приехал за две недели до Собора… и доделал остальное сам. Я всегда догадывался, что у него есть своя команда. И хоть он вначале этого знакомства находился почти в самом низу, смог быстро подняться по иерархической лестнице.

Собор нарёк его в три дня.

Я стоял в соборной церкви и смотрел, как на Варлаама возлагают белый клобук… и вспоминал о том, что десять лет назад этот человек приехал в Курмыш проверять меня на колдовство. Тогда, за семь рублей серебром, Ратибор сговорился с ним. А сейчас… что такое для меня семь рублей?

Вечером Варлаам пришёл ко мне сам. Без свиты, в простой рясе… только панагия на груди новая.

Мы сели у печи. Я разлил хлебное вино… он не отказался. Митрополит всея Руси, а пил, как дьякон, с удовольствием.

– Постарел ты, владыко.

– А ты зато вырос, боярин… – он усмехнулся в бороду. – Помню тебя тринадцатилетним. Худой, дерзкий… И врал складно.

– Кто бы говорил про враньё.

Оба понимали о чём речь, но продолжать тему не имело никакого смысла.

Варлаам отпил, помолчал… и поставил чарку.

– Я был у Алёны Андреевны… Свечу поставил, панихиду отслужил сам. Место доброе, у стены…

– Ты ведь предупреждал меня тогда, – тяжело вздохнув сказал я. – Помнишь? Такие в этом мире долго не живут. В тот момент так хотелось тебя прибить… а сейчас.

– Помню, – Варлаам смотрел в огонь. – Я, Дмитрий, многое в жизни повидал. Скажу как на духу, я молился, чтобы ошибиться… не услышал Господь.

Мы помолчали.

– Ладно, – сказал я. – Давай о живом. Ты теперь митрополит… я глава Думы. Нам с тобой либо тянуть эту землю вдвоём…

– Затем и пришёл, – кивнул он. – Местных раскладов я пока не знаю. Но, – он хитро посмотрел на меня, – я тебя знаю. Говори, чего хочешь… наверняка у тебя всё давно просчитано.

Просчитано у меня и правда было.

– Земли, владыко. Церковные земли… Давай начистоту. Кирилл полез в заговор не за веру… он за сёла испугался, за угодья. Но дальше так идти не может. Церковь богатеет землёй с каждой духовной грамотой. Умирает боярин… село монастырю… Умирает купец… пустошь владыке. А судит эти вклады кто? Владычный суд… Церковь сама себе отписывает, и сама себя судит.

Варлаам поморщился.

– Чего хочешь? – повторил он.

– Устроения хочу. Первое, перепись. Все церковные земли переписать – что за кем и по какой грамоте. Что записано, то ваше, казна не тронет. Второе, новые вклады землёй только с государевой грамотой. Серебром, рухлядью, хлебом, скотиной, сколько душе угодно… а землю впредь без государева слова не брать. И третье. В земельных тяжбах, где церковь сторона… за столом сидит государев дьяк. Он не судит… он сидит и пишет. Но сидит.

– Попы взвоют, – подумав сказал Варлаам.

– Взвоют и перестанут. Ты им объяснишь… ты умеешь. А теперь слушай, что казна даст взамен.

И я выложил про школы.

– При соборных храмах. Для начала в пяти городах… Москва, Владимир, Новгород, Нижний да Ярославль. Школы для детей… и брать в них всякого, кого приведут. Хоть купецкого сына, хоть посадского… Учить грамоте, цифири, Закону Божьему и церковному пению. Кто в учении окажется цепким, тех дальше… греческому языку да книжному письму. Учителя из твоих попов и дьяконов, за особую плату… серебро пополам. Половина от казны, половина от епархии.

– И зачем это тебе, Дмитрий? – наклонив голову спросил он. – Только не пой мне про души сирот… не поверю.

– И не собирался. Мне люди нужны, владыко… грамотные люди. Дьяки, что умеют считать. Лекарские ученики, что прочтут написанное… Мастера, что разберут чертёж. Да хоть попы, что не переврут Писание по памяти… Я каждого грамотного нынче со свечкой ищу, а их на Руси горсть. Через десять лет из этих школ выйдут сотни. Кто в приказ, кто ко мне в мастерские, кто в лекари… кто к тебе в клир. Всем хватит.

– Грамотный смерд попу перечить станет, – проворчал Варлаам. Но уже так… для порядка.

– Грамотный смерд десятину сосчитает, – ответил я. – В обе стороны, владыко. И воровать у тебя станет труднее… Тебе ли не радость?

Он хмыкнул. Потом засмеялся, закашлялся… отмахнулся от меня чаркой.

– Ох, Дмитрий… с тобой торговаться… правильно я говорил, что Москва ещё взвоет, что волка в курятник пустила… Ладно. Перепись приму, вклады приму… дьяка твоего за столом стерплю. Но первой школе быть во Владимире… уважь старика.

– Договорились.

Мы ударили по рукам. Уже в дверях, накинув шубу поверх рясы, он обернулся.

– Про Кирилла спрошу. Один раз… и больше не стану. Как он умер… взаправду?

– Прежде чем отвечу на твой вопрос, ответь на мой. Ты со мной? Мы будем друзьями?

Он посмотрел мне в глаза.

– Да, Дмитрий. Я с тобой, Господом нашим и Великим князем. – Он сделал паузу. – И коли ты про дружбу завёл речь, то напомню тебе, что друзья прислушиваются к тяжбам друг друга и ищут выход, чтобы обе стороны довольны остались.

– Согласен, – сказал я. Варлаам ждал ответа. – Ты знаешь, что говорят в народе? – Он кивнул. – Но Господь, как ты правильно предположил, наказал его за то, что он посягнул на власть земную.

Варлаам посмотрел на меня долго и внимательно.

– Спасибо, что ответил честно, – сказал он и вышел.

Почему я сказал правду? Чтобы Варлаам помнил, что незаменимых нет. Возможно жёстко, но иначе с ним было нельзя. Не тот у него пост, чтобы вести с ним заигрывания.

Глава 3

Разобравшись с Собором, я взялся за Думу.

Собирать её решили, как вернётся войско. К слову, полки из-под Казани уже шли домой, вёл их Ярослав. По первому крепкому льду ждали их в Москве. А следом и бояр из вотчин.

Дел на эту Думу накопилось изрядно.

Казанская казна. Тридцать одна тысяча серебром да золотой посуды с каменьями тысяч на девять. Пятина отписана князю ещё под Казанью остальное расписать по полкам и родам.

Земли казанские. Было решено раздавать поместьями, а не вотчинами. Как под Новгородом делали. Служишь, держишь… перестал род служить на благо страны – вернул.

Ну и Шуйский. Алексей шёл с войском, а в его обозе ехала невеста Айсылу, дочь мурзы Кара-Булата. Про эту свадьбу в боярских теремах шипели уже сейчас, мол «татарку – в род Шуйских».

Оставалась и ещё одна забота… щекотливая. По Москве гулял слушок про нас с Марией Борисовной. Не удалось вовремя перехватить слухача Марии Ярославны. И каким-то образом он ушёл в массы.