Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

В общем, отковал я ось с кривым коленом под шатун, потом сам шатун из железной полосы, потом крючки на рогульку из тонкого прутка и две втулки под ось, чтобы колесо ходило мягко и не разбивало дерево.

Было приятно вспомнить кузнечное ремесло. К слову, Олена заглядывала и несколько минут смотрела как я орудую молотком. Она выросла под эти стуки. И наверное, глядя на меня, вспоминала отца…

Разумеется, не обошлось и без нервов и ругани… но только на самого себя.

Колесо на первой сборке било восьмёркой, из-за чего пришлось перетягивать спицы. Далее шнур соскальзывал с обода, и мне пришлось помучиться чтобы разобраться в чём причина. Оказалось, нужно было прорезать по кругу канавки пошире. А рогульку я вообще переделывал дважды: первая вышла тяжёлой, в итоге нить рвалась.

Но всего через неделю после чертежа прялка стояла посреди горницы.

– И что это? – Олена обошла её кругом.

– Садись, – я поставил табурет. – Ногу на подножку и качай ровно, не части.

Кудель у нас в доме нашлась – шерсть с зимнего торга. Я показал, как заправить нить через крючки на катушку, как подавать волокно. Олена прялa с детства, веретеном, как все, и первые минуты у неё выходило вкривь. То нить перекручивалась в жгут, то провисала. А потом руки поймали лад с ногой, и нить побежала на катушку сама.

Олена подняла на меня глаза, и в них было выражение, которое я запомнил.

– Она… сама прядёт. Дмитрий, она сама прядёт! Я только шерсть подаю!

– Ну, положим, прядёшь всё-таки ты, – усмехнулся я. – Она помогает.

– Да я за час напряду, сколько веретеном за полдня! – Олена уже не слушала. Колесо гудело, катушка толстела на глазах.

Потом за прялку села Нува. Минут через десять она остановила колесо, погладила обод ладонью, как гладят коня, и посмотрела на меня со значением.

– Хорошая вещь, господин.

До самого вечера девушки игрались с прялкой. И я понял, что одной прялкой дело не кончится. Ну и хорошо. Чертёж есть, завтра отдам столярам, а железо для десятка прялок кузница отобьёт за день. Поставлю пять штук в доме, остальные пойдут в Курмыш. А если дело покажет себя, о прялке можно думать и шире. Мастерская прях при моей мануфактуре, из вдов и сирот, которых на Руси всегда полно.

Была во всём этом и ещё одна сторона, о которой я до поры молчал. Прялка, в отличие от пушки, секрета из себя не делает: разберёт любой толковый столяр, поглядев час. Через год-другой такие колёса загудят по всей Руси, и остановить это будет нельзя, да и незачем. Пряжа подешевеет, полотна станет больше, бабий труд облегчится вчетверо. Есть вещи, которые выгоднее раздать, чем прятать. Ими страна богатеет вся разом, а вместе со страной, как ни крути, богатею и я.

К слову, о шерсти. Тут вышла история, в которой я сам себя перехитрил, и признаваться в этом было немного стыдно.

Овец из Англии я выписывал, думая о парусах. Я почему-то твёрдо помнил, что северные мореходы сотни лет ходили под шерстяными парусами, и собирался обеспечить будущий флот Лёвы собственной парусиной, независимой от Ганзы.

А потом я поговорил с торговыми людьми. С ганзейцами, с новгородцами, с двумя шкиперами, зимовавшими в Москве.

Дороже всего на морском торгу ценится вовсе не шерсть, а пенька. Конопляное волокно, из которого вьют канаты и ткут парусину. И цена на неё год от года только росла, потому что флоты строила вся Европа, от Лиссабона до Любека, а хорошей пеньки на всех не хватало. Причина простая: пенька единственное из всех волокон спокойно терпит солёную воду. Лён в морской сырости гниёт, хоть засмоли его насквозь. Пеньковый канат в той же воде служит во много раз дольше, а от сырости только крепче садится. Потому весь такелаж на всех морях мира был пеньковый, и парусина высокого качества шла с коноплёй.

И главный конопляный край, между прочим, это русские земли.

Честно, я до сих пор не знал, откуда в моей памяти взялось, что шерстяные паруса лучше. Возможно, читал когда-то про викингов. Конечно, свои плюсы у шерсти имелись. Шерстяная ткань, пропитанная жиром, вовсе не гниёт в солёной воде. К тому же мокрая шерсть хорошо держит ветер. К слову, на севере, в холодных морях, где парус неделями не просыхает, это дорогого стоит.

Но минусы перевешивали. Шерстяной парус тяжелее и, намокнув, начинает тянуться, теряя обводы. На любой большой корабль такого полотна нужно очень много. Те же викинги на один парус работали годами всем двором. Пеньковая же парусина легче, держит форму, стоит дешевле, а служит при должном уходе не хуже. Оттого весь большой флот и ушёл на растительное волокно, а шерсть под парусами осталась разве что у упрямых норвежцев на рыбацких лодках.

Вывод из всего этого следовал ясный. Паруса и канаты будущему флоту дадут конопля и лён с пропиткой, и посевные клинья под коноплю надо расширять уже этой весной, благо пенька и на вывоз пойдёт влёт, ганзейцы возьмут всю и ещё попросят.

А овцы… Отказываться от овец я не собирался. Ещё чего. Двести голов котсуолдской породы с шерстью длиной в ладонь найдут себе применение и без моря. Доброе плотное сукно, которого Русь нынче почти не делала и втридорога брала у той же Ганзы. Кафтаны для дружины, единого кроя и цвета, чтобы свой узнавался в свалке с одного взгляда. Одеяла и епанчи для войска, которое я собирался однажды сделать регулярным. Тёплая одёжа на торг, где её расхватают в первую же зиму. Англия на шерсти поднялась из захолустья в богатейшее королевство, и я не видел причин, почему бы не откусить от этого пирога. Прялки у меня теперь были. Дальше дело за ткацким станком, и я им планировал заняться… найти бы только время.

А его, как всегда, не хватало.

Спустя несколько дней я сидел в мастерской и мучил пистоль.

Примерно месяц назад мы с Доброславом довели кремнёвый замок до семи искр из десяти, и это меня не устраивало. Семь из десяти в бою означает, что каждый третий твой выстрел не сработает. Что фактически обозначало смерть. Мне нужен был надёжный механизм. Я перебирал пружину, третью за неделю. Первая была слаба и курок бил слабо; вторая пережгла закалку и лопнула на сотом спуске. Эта, из тигельной стали, держала пока лучше всех. Я как раз правил надфилем кромку огнива, прикидывая угол, под которым кремень даёт самый мощный сноп искр, когда во дворе застучали копыта.

Через пару минут мои дружинники ввели гонца ко мне в мастерскую, и тот поклонился с порога.

– Боярин, тебя в Кремль кличут. Просят спешно.

– Кто кличет? – я отложил надфиль. – И по какому поводу?

– Великая княгиня. Посольство прибыло, боярин, от Великого князя Литовского.

Я присвистнул про себя.

– От Казимира, значит, – вслух сказал я. – Короля польского и великого князя литовского, жемайтского и прочая, и прочая. И кого же он прислал?

– Двоюродного брата своего, – гонец понизил голос с невольным почтением. – С ним свита душ в полсотни, возки богатые. Встали на посольском дворе, а грамоту уже в Кремль отослали.

– «Ого, двоюродный брат», – мысленно присвистнул я. Казимир мелких людей через границу не гоняет, а уж родную кровь тем более. Последние годы Вильна с нами держалась подчёркнуто холодно. Тем более после того, как мы взяли Великий Новгород, а затем и Казань.

Также я хорошо помнил, что Казимир повёлся на посулы Папского престола и встал на сторону Венеции. На что Мехмед II сговорился с Большой ордой и Крымским ханством, чтобы те объединившись напали на Литовское княжество.

– О чём говорить хотят, не слыхал?

Гонец замялся. Потом оглянулся на дверь мастерской, хотя во дворе, кроме его коня никого не было, и подался ко мне. Дружинники к тому моменту вышли.

– Точно не ведаю, боярин, врать не стану. Но покуда грамоту принимали, я при дьяках стоял. Обрывками слыхал… – он ещё больше понизил голос. – Хасана поминали.

– «Хасана?» – напрягся я.

В 1467 году была битва на Сурской дуге. И с тех пор Хасан, сын Ахмата, сидел у нас в темнице. Сидел, разумеется, сытно и в тепле.

Муртаза с Шейх-Ахмедом поначалу были заняты тем, что рвали отцовское наследство пополам, и пленный братец в этой грызне обоим был нужен разве что мёртвым. Мы с Марией Борисовной в своё время сошлись на том, что живой Хасан в нашем порубе полезнее мёртвого мученика, и отложили вопрос до лучших времён.

Возникал вопрос: зачем Вильне сын мёртвого хана? Ответ напрашивался только один…

Я вышел на улицу, где отдал приказ конюхам седлать мне коня. Богдан, услышав мои слова, побежал собирать воинов, сопроводить мня в Кремль.

– Скачи обратно, – повернулся я к гонцу, – и передай Великой княгине, что я скоро буду.

Глава 10

Двери распахнули, и дьяк ударил посохом в пол.

– Посольство великое от его милости Казимира, Божьей милостью короля польского и великого князя литовского, русского*, жемайтского и иных! Князь киевский Михаил Александрович Олелькович со товарищи!

(От авторов: Дело в том, что в состав Великого княжества Литовского, где Казимир был великим князем, входили обширные земли с преимущественно православным, русским населением (например, Смоленск). Для монарха логично в официальном титуле отражать все подвластные земли и народы. Поэтому «русский» в его титуле означало: он – правитель тех русских земель, которые находятся в составе его державы.)

Литовец вошёл первым, на полшага впереди свиты, и я задержал на нём взгляд. Лет тридцати, высокий, в тёмно-вишнёвом кафтане немецкого кроя с золотой цепью через грудь. Борода стрижена коротко, не по-московски, хотя я стриг бороду примерно также.

Саблю, как положено, он оставил у ворот, после чего с уважением поклонился.

*(От авторов: Михаил Олелькович – лицо вполне историческое, князь из православной ветви Гедиминовичей. В нашей реальности осенью 1470 года он уехал наместником в Новгород по зову тамошней литовской партии, а Киев, после смерти его брата Семёна, Казимир прибрал под коронного воеводу. В мире этой книги новгородский вопрос решился иначе, и Михаил сидит князем в Киеве – оттого татарская гроза на днепровском порубежье для него беда не государственная, а своя, домашняя.)*

Я тут же отметил, что он неплохо говорит по-русски, только выговор был непривычный… западный. В его речи встречались такие обороты как: «его милость господарь наш», «братская приязнь», «вечное докончание».

Потом понесли дары, и вот тут началось интересное.

Ивану сообщили, что в конюшне стоит аргамак, также поднесли ему кованную саблю в ножнах с бирюзой, по руке подростка. Хороший подарок, я оценил.

Варлааму досталось Евангелие киевского письма в серебряном окладе. Владыка принял его так бережно, обеими руками, будто боялся уронить. И я понял, что этой книгой его купили честнее, чем иных покупают золотом.

Думным раздали сукна и кубки.

А потом четверо слуг внесли дары для Марии Борисовны, и по залу пошёл гул.

Венецианский бархат вишнёвого и чёрного цветов. Крупный жемчуг, в ларце с серебряными углами. Пояс золотой с лалами и яхонтами. И поверх всего перстень с камнем высокой чистоты.

Я стоял, смотрел и считал. По всему выходило, что одних этих даров хватило бы снарядить и год кормить добрую сотню конных. Так не одаривают вдову при малолетнем сыне. Так одаривают невесту…

И зал это понял раньше, чем Олелькович открыл рот. Бояре в своих шубах на лавках перестали шуршать.

– Великая княгиня, – литовец поклонился Марии Борисовне ниже, чем кланялся трону, и торжественным голосом продолжил. – С дозволения господаря моего, его милости Казимира, дерзну молвить и о деле сердечном. Ведомо всему христианскому миру о разуме твоём и благочестии. И когда бы сочла ты возможным связать себя и меня узами святого брака, то стал бы тот союз залогом вечной приязни меж державами нашими, а я почёл бы себя счастливейшим из мужей.

– «А разве так было можно?» – сам себе задал я вопрос. Вот так. Посреди тронного зала, при Думе, при митрополите, при сыне.

У меня где-то под рёбрами медленно и нехорошо сжалось, и я усилием воли удержал лицо, хотя первым порывом было податься вперёд, к трону. Мария Борисовна к такому готова не была. Я заметил это по тому, как на долю мгновения застыли её пальцы на подлокотнике. Она оглянулась. На меня, потом на митрополита.

Варлаам сориентировался раньше нас всех и шагнул вперёд.

– Сватовство… дело богоугодное, князь, но, – сделал он паузу, – негаданное. К такому разговору мы не готовились, а решать его с налёту грех и перед Богом, и перед людьми. Предлагаю на днях встретиться и обсудить сие достойно.

– Как пожелаете, владыко, – Олелькович склонил голову без тени обиды. Видимо, он ждал такого ответа. Хотя кого я обманываю, слова про подумать напрашивались сами собой. Ему нужно было сказать их вслух. И вскоре об этом сватовстве будет гудеть вся Москва, а через две недели и половина Европы.

Пора было перехватывать разговор, пока пауза не превратилась в неловкость.

– Дозволь спросить, князь, – я сделал полшага вперёд. – Сватовство ведь не единственная причина, по которой его милость Казимир снарядил столь великое посольство?

– Есть, боярин, – Олелькович отпираться не стал и повернулся ко мне. – Как тебе, должно быть, ведомо, княжество моё ныне воюет с союзом Большой Орды и ханства Крымского. В сей тяготе господарь мой хотел бы просить у Москвы помощи.

Я хмыкнул. Честно, не удержался. Больно уж хорошо я помнил из истории, как Литва все годы ига выщипывала у Руси город за городом, землю за землёй. Смоленск, Брянск и вот этот самый Киев, откуда сегодня явился в тронный зал учтивый Гедиминович. Всё это когда-то называлось русскими княжествами. Пока мы платили Орде, Казимировы предки, тем временем, спокойно отбирали наши земли. А теперь ситуация перевернулась, и в Вильне это поняли. Поняли, надо думать, и то, что рано или поздно окрепшая Москва придёт забирать своё и православных под свою руку, и города заодно. И решили сыграть на опережение, не воевать с нами, а породниться.

– Какой именно помощи хочет от нас король Казимир? – спросил Иван.

Я улыбнулся. Иван опередил меня, задав вопрос, который я сам хотел озвучить.

– Великий князь, – Олелькович поклонился ему с видимым уважением, – нужды наши велики. И если о пушках ваших мы, отчего-то уверен, договориться не сумеем, – тень улыбки тронула его губы, – то вот об освобождении Ахматова сына, Хасана, мы, мыслю, могли бы что-то придумать.

Иван кивнул и посмотрел на меня, давая понять, что дальше переговоры вести мне.

– И зачем он вам? – я шагнул на полшага вперёд.

– Хасан, хоть и прозябает у вас в плену, но в Сарае имя его ещё на слуху, – ответил литовец. – Будь он на воле, мы поддержали бы его в споре с братьями за отцово наследство. Казной поддержали бы и людьми.

Я усмехнулся и покачал головой. Европейцы, как всегда, всё чужими руками хотят сделать.

– То есть вы хотите ослабить Орду изнутри, – и произнёс то, о чём думал. – Чужими руками и нашим пленником.

Олелькович посмотрел на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то похожее на удовольствие.

– Дмитрий Григорьевич, мне говорили, что ты человек большого ума. Вижу, что слухи не врали. Всё так и есть. Братья Хасановы и хан крымский Менгли-Гирей взяли Канев. Город сожжён, люди уведены в полон. Вскорости осадят Черкассы… а от Черкасс до Киева, сам ведаешь, татарскому коню три дневных перехода. Господарь мой понимает, что в свете прежних наших с Москвою дел, просить о полках мы не смеем.

– Правильно понимает, – не удержался я.

– Но рассуди сам, боярин, – литовец даже не поморщился, – усиление Ахмата и крымчаков не надобно никому из нас. Ведаю, есть у державы вашей уговор с османами. Но османы далеко, за морем, а татары у наших рубежей. И у ваших, к слову, тоже.

(От авторов: здесь наша история расходится с учебником. В реальности Менгли-Гирей, одолев брата Нур-Девлета в крымской усобице, стал злейшим врагом Ахмата и на десятилетия главным союзником Москвы, а Канев и Черкассы крымцы жгли уже позже, в конце столетия. В мире цикла усобица закончилась той же победой, но победитель выбрал другую сторону и днепровское порубежье Литвы запылало на двадцать лет раньше срока.)

Он был прав, и это раздражало сильнее всего.

– Я услышала тебя, Михаил Александрович, – спокойным тоном сказала Мария Борисовна. – Через два дня мы встретимся в этом же зале и обсудим всё, что ты сказал, подробно и без спешки. А пока тебя проводят в гостевые палаты. Они за стеной Кремля, но, поверь, на безопасности твоей это никак не скажется.

– Благодарю, Великая княгиня, – Олелькович поклонился в третий раз и вышел, а свита утекла за ним.

Думных распустили следом. И едва последняя шуба скрылась за дверями, Иван развернулся к матери. Двенадцатилетний Великий князь всея Руси вновь предстал перед нами мальчишкой.

– Мама, ты же не выйдешь за него замуж?

– Эм… – Мария Борисовна на мгновение растерялась, чего с ней при посторонних не случалось годами. – Нет, конечно.

Тут к нам приблизился Ощера, он всю аудиенцию простоял среди думных, и по лицу его я ещё оттуда видел, как в голове у него щёлкают костяшки счёт.

– Великая княгиня, дозволь слово, – начал он вполголоса, – союз с Литвой сильно поднял бы нас. Торговые пути на закат враз открываются… сукно, серебро, свинец пойдут без краковских мытарей. Орду и Крым били бы литовские сабли, а не наши. А там, глядишь…

– ТАК! – с возмущением произнесла Мария Борисовна и повела глазами в сторону сына.

Ощера осёкся на полуслове. Понял. Разговоры о том, как выгодно пристроить мать князя, при нём самом не ведутся.

Наконец-то разошлись.

Ивана ждали учителя – его и Ильдара, который всю церемонию просидел на дальней лавке. Мы же часом позже собрались в кабинете Марии Борисовны. Она, Варлаам, Ощера и я. Некоторое время все молчали.

– Скажите мне, как люди, более моего умудрённые жизнью, – я обвёл взглядом митрополита и Ощеру, – такой брак вообще возможен? По церковным канонам хотя бы, не по обычаю даже.

Варлаам огладил бороду. Отвечал он, взвешивая каждое слово.

– Ежели бы сватался латинянин, ответ был бы прост – невозможно. За иноверца православной вдове идти нельзя, пока тот не примет святое крещение по греческому чину. Тут и говорить не о чем. Но Казимир хитёр, – владыка невесело усмехнулся в бороду, – он прислал не латинянина. Олельковичи веры греческой, от корня православного, в Киеве церкви строят и монастыри жалуют. По вере отказать Михаилу мы не можем. Оттого и разговор тяжелее.

– А в чём тогда тяжесть, владыко?

– В том, Дмитрий Григорьевич, что Мария Борисовна… не вдова посадского человека, – Варлаам глянул на княгиню и склонил голову, словно извиняясь за то, что говорит о ней в третьем лице. – Она правительница при живом Великом князе. Повенчай мы её, и церковь благословит не просто мужа и жену. Церковь своей рукой поставит у трона малолетнего князя нового человека со своей дружиной, со своей казной и со своим господарем за спиной.

– Дмитрий Григорьевич, по церковным канонами владыка верно говорит, – подхватил Ощера, – но по нашим законам Михаил князем московским не станет и стать не может, потому как это не его вотчина. Будет, как бы молвить… муж при престоле. Голос… через жену. Как бы вот так.

– Консорт, – с лёгкой полуулыбкой произнёс я.

– Чего? – не понял Ощера.

– Слово такое… фряжское, – выкрутился я. – Муж царствующей жены, который сам не царствует.

– Во-во. Оно самое, – Ощера покивал. – Только считать надобно и выгоду. Я с утра ещё говорил. Мыто (пошлины) краковское долой, РАЗ! – загнул он палец. – Орду литовскими саблями бьём, это два. А третье, думайте сами. Дети от такого брака по отцу Гедиминовичи, а по матери – при московском корне. Через одно поколение вся западная Русь, все земли, что Литва у нас держит, – им родная вотчина с обеих сторон. Их и собирать не надо будет войною, сами срастутся. Мирное собирание Руси, без единой сожжённой деревни. Я так это себе вижу.

– Полки за кем останутся? – я оборвал его на полуслове. – Кто воевод ставит, тот и правит.

– Полки останутся за Думой и за Великим князем, хоть бы и малолетним, – отозвался Ощера. – В докончании так и пропишем: мужу княгини ни воевод не ставить, ни наместников не жаловать, ни печати не держать. На бумаге удержим.

– На бумаге, – повторил я. – А в жизни? Через год у него в передней будет сидеть половина думных, и каждый со своей просьбишкой.

– Оттого и говорю, что думать надобно, – Ощера развёл руками. – Я тебе выгоду считаю, Дмитрий Григорьевич, а не божусь, что обойдётся без беды.

Мы гоняли это ещё с полчаса. Что станет с Думой и увеличится ли она литовскими боярами? Чьи люди сядут в приказы? Куда денется литовская свита?

Ощера с Варлаамом отвечали наперебой, поправляя и перебивая друг друга, и картинка складывалась любопытная. Рискованная, но любопытная.

И где-то на краю сознания я всё это время чувствовал взгляд. Мария Борисовна за весь разговор не произнесла ни слова. Она сидела, сложив руки, и молча смотрела на меня. Только на меня.

А я, увлёкшись этим обсуждением, возьми и скажи вслух.

– А звучит-то, между прочим, неплохо.

Как вдруг… удар пришёлся точно по щиколотке. Под столом, носком туфли. Я бы сказал, прямо-таки снайперски! При этом ни Варлаам, ни Ощера не заметили ровным счётом ничего. Я не поперхнулся только чудом и остаток фразы дожёвывал уже с очень задумчивым лицом.

Думаю, понятно кто отвесил мне этот удар.

– Я думаю, – вдруг сказала княгиня, поднимаясь, – что всем нам есть над чем поразмыслить. Завтра соберёмся вновь и обсудим… вопрос помолвки и тему касательно Хасана. – Она сделала паузу. – Ступайте с Богом.

Все начали подниматься. Варлаам благословил на прощание, Ощера сгрёб свои свитки. Я уже взялся за дверную скобу, когда в спину прилетело.

– Дмитрий Григорьевич, голубчик, задержись. Хотела поговорить с тобой о Строгановке. Кажется, дьяки что-то напутали в грамотах.

Дьяки у Марии Борисовны не путали в грамотах никогда. Я прекрасно понял, что это повод, и не подал вида.

Дверь за Ощерой закрылась. Мы остались одни, и княгиня поднялась со стула.

– Ты вздумал спать с девкой! – фальцет ударил по ушам с первого же слова. – С кузнецовой дочерью! Её выбрал вместо меня! Вместо княгини! А за литовца меня спихнуть уцепился, УХВАТИЛСЯ ОБЕИМИ РУКАМИ! Избавиться от меня решил, Дмитрий Григорьевич⁈

– Что ты такое говоришь? – нахмурился я.

Сам же мысленно чертыхнулся, поняв, что с моего подворья текло. Зарубка на память легла сама собой. У Некраса появилась работа, и работа срочная. Но это потом. Сейчас передо мной стояла разъярённая женщина, и это было страшно.

– Я не могу и не имею права распоряжаться твоей судьбой, – я поднял руку примирительным жестом. – А вопросы задавал, чтобы увидеть дело со всех сторон. Но…

– ЧТО – НО⁈

– Но если Казимир предложит в свадебный дар наши города – Смоленск, скажем, – я бы подумал.

Кружка сорвалась со стола раньше, чем я договорил. Я успел уклониться, сказались годы тренировок, и она грянула о стену за моей спиной. Дверь тут же приоткрылась, в щель сунулись две головы встревоженных стражникиов.

– ВОН! – рявкнули мы с Марией Борисовной хором.

Крайне удивлённые физиономии исчезли и дверь захлопнулась. Мы стояли и молча смотрели друг на друга. Долго, наверное, с минуту.

– Бесчувственный чурбан, – прошипела она наконец.

Успокаиваться она не собиралась. Глаза её горели, а рука уже шарила по столу в поисках следующего снаряда. Под ладонью звякнула чернильница. Чернильница… это было бы уже серьёзно, честно, было жалко кафтан.

Я пересёк кабинет и встал рядом, вплотную, отрезая её от стола.

– Хватит, – сказал я, не повышая голоса, но так, что она невольно осеклась на вдохе. – Ведёшь себя, как глупая и недальновидная девка.

– ТЫ КОГО ДЕВКОЙ НАЗВАЛ⁈

– ХВАТИТ! – прикрикнул я, и она осеклась. – Ты сама посуди. Ты всегда, сколько я тебя знаю, думаешь о выгоде престола и требуешь того же от людей. – Сам себе удивился, своему безбожному вранью. Но надо было сглаживать углы. Тем временем я продолжил. – Требовала от меня в первую очередь. Великий Новгород тебе надо! Пожалуйста! Ахмат идёт, решу проблему. Казань? Тоже наша. Но и это ещё не всё. Нужны пушки? Блин, да пожалуйста! Порох? И с этим помогу! Обучением сына заняться, снова я. – Я выдержал паузу. – А как о тебе самой речь зашла, о твоём деле для престола, ТАК СРАЗУ В КУСТЫ?

– Да! В кусты! – она не стала отпираться, и это было неожиданно честно.

Она шагнула ко мне и вцепилась в ворот кафтана обеими руками, притянув к себе так, что мы едва не столкнулись лбами. Глаза в глаза. Я успел подумать, что вот сейчас прилетит пощёчина, и даже решил, что стерплю… но вместо этого она меня поцеловала.

Со всей накопившейся за годы яростью. Она попыталась укусить меня, но я успел отпрянуть и шлёпнул её по заднице.

Боже, надо было видеть её возмущенный взгляд. Оно точно того стоило.

– Хватит! – сказал я, и обнял её.

Отстранилась она первой. Отпустила ворот, разгладила его, после чего довольная вернулась за стол.

– Вот тебе и весь мой ответ про литовца. Ступай, Дмитрий Григорьевич.

Я молча пошёл к дверям, чувствуя спиной её взгляд. Уже у порога она негромко добавила.

– Про девку твою… про то, как я узнала, искать поди начнёшь?

– Да, – не стал отрицать я.

– Ученик у Федора есть. Агафон звать. Он подслушал разговор бабский, во время осмотра той девки. После чего сам пришёл в Кремль и через прачку, с которой постель делит, решил продать мне эту весть.

Я посмотрел на Марию Борисовну.

– И ты мне так спокойно об этом говоришь?

– Он предатель. Такого гнать со двора надо, – ответила Мария Борисовна, и тут же добавила, когда увидела, что я хочу что-то сказать. – Уходи, Дмитрий. Сейчас я дико зла на тебя.

Я кивнул и закрыл дверь.

* * *

Мария Борисовна погладила ладонью по месту, куда пришёлся шлепок Строганова.

– «Вот же медведь! – подумала она. – Сколько у него в руках силищи».

Потом она залилась краской и провела пальцами по губам.

– «Никто мне не нужен, кроме тебя. – Она усмехнулась. – И я не дура, чтобы ревновать к каждой юбке. Вот ещё… невидаль, полюбовницу себе завёл…»

Потом она вспомнила, как впервые узнала, что такая есть у её тогда ещё живого мужа. Вот тогда да, она ревела горькими слезами. А потом ей стало всё равно…

Потом она посмотрела в окно…

– Хм… Надо бы посмотреть, что там за девка моему Диме постель греет.

Глава 11

По дороге домой я думал о поцелуе.

Барс шёл шагом, торопить его не хотелось. Я ехал, смотрел на собственную ладонь и улыбался. Этой самой ладонью я час назад зарядил по заднице Великой княгине всея Руси.

– «Боже, и что я творю», – подумал я.

Только вот ни стыда, ни раскаяния не было. Наоборот, внутри сидела дурацкая, мальчишеская радость. Я с удивлением для себя осознал, что могу так поступать. И да, я прекрасно понимал, что меня обуяла гордость и вседозволенность. Но поставьте себя на моё место… разве вы отказались бы шлёпнуть княгиню, конечно же на сто процентов зная, что вам за это ничего не будет. Думаю, что нет.

Москва тем временем жила своей жизнью. Торг шумел, у ворот бранились возчики, не поделившие проезд.

Город строился, вернее перестраивался. Вместо деревянных изб начали появляться каменные дома. Пока немного, но начало было положено. Скот ещё держали на подворьях, но на центральных улицах его уже было не встретить. На окраинах его ещё держали, но туда современная инфраструктура ещё не скоро придёт. Москва уже выглядела иначе, в сравнении с тем, когда я впервые приехал сюда.

Это тоже радовало.

Хотя веселиться, по-хорошему, было рано. Через два дня Олельковичу нужно давать ответ. И про сватовство, и про Хасана. С Хасаном я для себя уже почти решил. А вот со сватовством… выходило сложнее.

С такими думами я и въехал на подворье.

А там меня уже ждали.

Сопровождавшие меня люди ещё с Кремля знали, что у нас завёлся доносчик. И пока я передавал поводья Барса конюху, двое вытащили из людской ученика Фёдора – Агафона.

Тот сперва дёрнулся.

– Там же… там больные ждут, мне бежать надо, учитель Фёдор заругает… – пятясь, забормотал он.

Потом увидел моё лицо. И замолчал.

В груди сразу стало холодно. Предатель из-за своей жадности мог столкнуть нас с Марией Борисовной лбами. И я был очень рад, что княгиня повела себя не как обиженная дура. Брошенная кружка не в счёт. По сути, это мелочи.

Я снял с крюка у конюшни кнут.

И первый удар лёг поперёк спины. Агафон взвыл и повалился мне в ноги.

– Боярин! Батюшка! Не губи!

За что бьют, он ни разу не спросил. Это, к слову, о многом говорит. Невиновные всегда спрашивают за что.

Народ на подворье собрался быстро. Конюхи, бабы от летней кухни, пара плотников с недостроенного амбара. Я никого не гнал. Пусть смотрят.

Я успел отвесить ему ещё три удара, когда из соседнего дома выбежали Инна и Фёдор. Фёдор шагнул к ученику, Инна следом. Я поднял руку и сделал знак Богдану. Тот молча встал у них на пути, развернул обоих и увёл ко мне в дом. Инна на ходу оглянулась, и в её глазах отразилось непонимание.

Она ни разу не видела, чтобы я вот так кого-то бил кнутом на глазах у людей. Но мне некогда было отвечать, что произошло. Тем более для этого ещё будет время.

Я присел на корточки перед Агафоном. Тот лежал, вжав голову в плечи, и подвывал.

– Хватит выть. Жить будешь, – сказал я. – А теперь слушай сюда, повторять не стану. Ты подслушал то, чего слышать был не должен. И понёс это не ко мне… в Кремль понёс. Продавать.

– Боярин… бес попутал…

– Бес, – согласился я. – Я тебе позволил при Фёдоре лекарскому делу учиться. Кормил тебя, поил, крышу дал. А ты с моего двора кормился и моим же двором торговал. Я прогоняю тебя!

Он ткнулся лбом в землю. Честно, смотреть на это было противно.

– Боярин, а куда ж я… меня ж без твоего слова никто не возьмёт…

– Об этом надо было думать, когда в Кремль бегал, – сказал я и поднялся. – Чтоб к вечеру духу твоего на моей земле не было. В Москве живи, где хочешь, мне всё равно. Но запомни одно. Спросят, за что бит и выгнан был… молчи. Придумай, что угодно, но ляпнешь правду хоть словом… поверь, я узнаю. Ты уже видел, как быстро я узнаю. И тогда кнутом не отделаешься.

Агафон закивал и схватился за шею. Он понял, о чём я говорю.

– Уведите, – велел я дружинникам. – Пусть соберётся и уходит.

Кнут я повесил обратно на крюк. После чего народ во дворе начал расходиться.

Дома меня ждали.

Фёдор с недовольным видом стоял у окна. Инна сидела на лавке, но более спокойно. Она прекрасно знала, что я просто так руки бы не распустил.

– За что? – спросил Фёдор. – Он был одним из лучших моих учеников.

– Помнишь, ты осматривала Олену? – я сел за стол напротив Инны, и следующие слова были предназначены ей. – Агафон при том осмотре подслушал разговор. – По увеличившимся глазам я понял, что она вспомнила о чём тогда они разговаривали. – А после Агафон пошёл в Кремль и через прачку, с которой постель делит, продал услышанное Великой княгине. Мне это сама Мария Борисовна в лицо сегодня сказала. Выслужиться хотел и денег заработать.