Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 6 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

Малый совет закончился, и мы с Алексеем вышли на крыльцо великокняжеского дворца. Настроение, мягко говоря, было ни к чёрту. И приговоры, произнесённые Иваном Васильевичем, ещё слышались в ушах. Жестокость Великого князя… возможно она была оправдана логикой выживания власти, но от этого не становилась менее чудовищной.

– Ладно тебе грустить, – попытался успокоить меня Алексей. – Завтра Великий князь успокоится и простит Ярослава. Сам же видел, сегодня он был зол уже с самого начала.

– Хорошо бы, – выдохнул я. – Только вот виселица, это не то место, откуда возвращаются, если князь передумает после того, как табурет из-под ног Ярослава выбьют.

– Тут ты прав, – кивнул Алексей.

У подножия ступеней нас уже ждал Всеволод.

– Нашёл, Дмитрий Григорьевич, – подошёл он к нам.

– Докладывай, – тут же сказал Шуйский.

– Утром Марьяну с дочерью в нижнюю темницу поместили, в общей камере для дворовых Ряполовских, – затараторил Всеволод. – Там и муж её, Ванька Кожемякин.

– А дитё? – спросил я.

– Жива девочка, Дмитрий Григорьевич. Я с тюремным стряпчим перемолвился… Родители не против передать девочку вам. Да и стражники препон чинить не собираются. Никто не хочет брать грех на душу если с дитём что-нибудь произойдёт.

Алексей, словно прочитав мои мысли и понимая, что сейчас творится у меня в душе, положил тяжёлую руку мне на плечо и коротко кивнул.

– Идём, я проведу в темницу.

Примерно через пятнадцать минут мы уже подошли к двухэтажному неприметному зданию. Вот только его важность подчеркивали два стражника с бердышами. Увидев Шуйского, оба низко поклонились и один произнёс.

– Прими наши соболезнования, Алексей Васильевич. Мы с твоим отцом на Казань вместе ходили…

– Спасибо, – сказал Шуйский, и тут же бросил им по серебряной монете. Те, ловко поймав деньги, тут же расступились, и один из них загремел ключами, отпирая тяжелый засов.

Вскоре мы вошли внутрь.

И первым, кого я увидел, был Ярослав. Он сидел на каменном полу у решётки первой же камеры, привалившись спиной к каменной стене.

– Как ты? – спросил я, подойдя вплотную к ржавым прутьям.

Ярослав несколько раз моргнул, привыкая к свету факела, который держал тюремщик, и поддельно весёлым тоном сказал.

– Тебя, Дима, увидел, лучше стало. Ты как здесь? Или по соседству устроиться решил?

– Алексей помог пройти, – ответил я, коротко кивнув на Шуйского.

– О, – протянул Ярослав, разглядев Шуйского. – Привет, Алексей! – Он наклонил голову, сказал: – Никогда бы не подумал, что встречу вас вместе после случившегося.

– Пути Господни неисповедимы, – ответил Шуйский и ухмыльнувшись сказал. – Да у тебя здесь царские хоромы, княжич! Только компании душевной не хватает.

Ярослав посмотрел вглубь своей камеры, но там, кроме соломы, деревянных нар и ведра под дерьмо, ничего не было. И только потом до него дошло, что Алексей пошутил.

– Ну, если тебе так кажется, то я готов поменяться, – мрачно ответил Ярослав. – Ты на моё место, я на твоё.

– Ладно, – вступил в разговор я, понимая, что времени у нас мало. – Как ты, говори только правду? Не били?

– Более-менее, никто не бил. Я ж ни в чём не отпирался, и приходившему дьяку рассказал всё, как оно было на самом деле. – Он пожал плечами с той беспечностью, которая всегда меня в нём бесила. Ярослав поднял взгляд. – Представляете, меня даже покормили! Хоть и пресной кашей, но с голода тут точно не помру.

Пока он рассказывал о том, что было когда Великий князь приказал его схватить, то я задавался вопросом стоит ли рассказать ему правду. Сказать, что через три дня, его ждёт намыленная верёвка. Сказать, чтобы он молился или готовился. Но я посмотрел в его глаза… и просто не смог. Язык не повернулся убить его надежду раньше времени.

Вместо этого я твёрдо произнёс:

– Я хлопочу за тебя перед Великим князем, Ярослав. У меня есть, что ему предложить. Пушки, порох… я всё на кон поставлю.

– Не боись, – вдруг вклинился Алексей. – Я уверен, Иван Васильевич остынет и отпустит тебя. Он горяч, но справедлив, а за тебя многие слово замолвят. Род Бледных так просто не дадут списать.

– Ладно, – сказал я, отступая от решётки. – Увидимся ещё. Держись тут.

Ярослав наклонил голову набок, и в его глазах мелькнула догадка.

– Постой, – с удивлением спросил он. – Так вы… не ко мне, что ли, пришли? Не меня проведать?

– Много будешь знать… плохо будешь спать, – усмехнулся я, стараясь, чтобы это прозвучало, как наша обычная шутка. – Дела у меня тут, Ярослав. Когда выйдешь отсюда, расскажу. Договорились?

– Договорились, – как-то неуверенно ответил он.

После чего я развернулся и пошёл дальше по коридору, чувствуя спиной его растерянный взгляд. Но не успел я сделать и десяти шагов по нижнему коридору, как заметил знакомую фигуру у решётки.

И это был Ратибор. Видимо услышав шаги, он поднял голову. В его взгляде не было страха, только усталость… я б даже сказал пустота. Я уверен, он понимал, что всё кончено…

Вот только когда я повернул голову в противоположную сторону, увидел, что в другой камере за решёткой сидит Любава.

Честно, у меня была мысль пройти мимо. Потому что хотелось быстрее сбежать от этой встречи. Но я не смог. Совесть, будь она неладна, пригвоздила меня к полу. Что же до Алексея, то он не стал останавливаться и прошёл дальше. Было бы просто странно, если бы он поступил иначе.

– Знаешь, что с нами будет? – без предисловий спросил Ратибор.

Я нахмурился. Мне очень хотелось солгать. Сказать, что есть надежда, что Великий князь остынет, что суд будет милостив… Но Ратибор заслуживал правды.

– Казнят, – ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Через три дня. Обоих.

Из камеры напротив раздался сдавленный всхлип, и Любава зарыдала в полный голос, сползая по стене на грязную солому.

Ратибор даже не дрогнул. Он не отвёл взгляда от моего лица.

– Глеба тоже? – почти шёпотом спросил он.

– Четвертуют, – ответил я.

Ратибор закрыл глаза. После чего медленно выдохнул и отступил от решётки, опустился на скамью.

– Иди, Дмитрий, – потерянным голосом сказал он. – Иди, делай то, зачем пришёл. За нас не казнись… ты уж точно ни в чём не виноват. Судьба такая. Видно, где-то мы прогневили Бога, раз он послал нам такое испытание через сына.

Я постоял ещё мгновение и, перед тем как уйти, передал стражнику три монеты.

– Им, – показал я на чету Ряполовских, – и княжичу Бледному принесите одеял теплых и еды горячей.

– Сделаем, господин, – ответил стражник и убрал монеты в карман.

Только после этого я на окаменевших ногах пошёл дальше. Всего за одну ночь два дорогих мне человека постарели лет на двадцать.

Мне было больно смотреть на них. И почему-то было стыдно, что я иду дальше, на свободу, а они остаются здесь в ожидании смерти.

Наконец-то мы добрались до нужной двери. К слову, она была почти в самом конце коридора, и тут, мягко говоря, было сыро. Влага скапливалась на стенах, и на полу виднелись небольшие лужи.

Стражник поднес факел, и я разглядел их.

Марьяна сидела в углу, на охапке прелой соломы, прижимая к себе сверток. Увидев меня, на её лице отразилась такая буря чувств, что я невольно замер. Она перевела взгляд на ребёнка, поцеловала и, крепко прижав, подошла к решётке.

Рядом с ней сидел Ванька Кожемякин.

– Ты зачем с ножом кинулась на воинов? – спросил я, нарушая тишину.

Марьяна вздрогнула, сильнее прижимая к груди спящую Анфису.

– Я подумала, что это тати, – ответила она дрожащим голосом. – Только начало светать, а тут крики, дверь вышибли… Я только вошла, чтобы госпожу Любаву разбудить, и испугалась. Так ещё и Анфиса закричала… Я схватила первое, что под руку попалось. А это нож оказался. И не кидалась я с ним, а просто со страха всего лишь перед собой держала.

Сказав это, она опустила глаза.

Я перевёл взгляд на Ваньку. Было видно, что ему досталось, и под глазом красовался приличных размеров фингал.

– Здрав будь, Дмитрий Григорьевич, – прохрипел он, как оказалось, разбитыми губами. – Спасибо, что пришёл. Хоть… хоть кто-то о нас вспомнил. – Он смотрел на меня с благодарностью, ведь знал, что я пришёл забрать их ребёнка из тюрьмы. Тем временем стражник, звеня ключами, открыл дверь камеры. И я шагнул внутрь.

– Дай мне её, – тихо сказал я и осторожно протянул руки к спящей Анфисе.

Девочка шевельнулась, открыла глаза и прижалась к маме… И даже в полумраке подземелья, при свете факела, я увидел… это мои глаза. Голубого цвета. У Ваньки и Марьяны были карие глаза.

Девочка замерла, разглядывая моё лицо.

– Сколько ей зим? – спросил я.

– Она родилась в конце весны, как мы переехали в Москву, – ответил Ванька.

– «Примерно полтора года», – про себя подумал я.

– Привет, – сказал я, улыбнувшись ребёнку. Девочка ничего не ответила, и тогда я предпринял вторую попытку взять её на руки и, к моему удивлению, она сделала то же самое, потянувшись ко мне крохотной ладошкой. Видимо, её часто брали на руки разные люди при дворе, раз она не испугалась чужака.

Когда я прижал её к груди, что-то перевернулось во мне, поднялось что-то, чего я не испытывал ни разу в этой жизни: ни когда ковал первый клинок из дамасской стали, ни когда выиграл первый бой с татарами, ни даже когда Алёна сказала мне «я дома».

Это была моя дочь.

Тем временем Марьяна смотрела на нас, и по её щекам текли слёзы. Но она молчала. Мне сложно было представить какие эмоции она испытывала, но уверен, она понимала, что ребёнку здесь не место, и что я уж точно не дам девочку в обиду.

Что до Ваньки… Судя по его лицу, он был просто благодарен, что я пришёл помочь им. А обо всё остальном он не догадывался.

Я прижал Анфису к себе, чувствуя, как она обхватила мою шею тонкими ручками и уткнулась носом в мое плечо.

– Я заберу её, – поднимаясь сказал я. – С ней всё будет хорошо… обещаю.

Марьяна кивнула и всхлипнула, закрыв рот ладонью. После чего я продолжил.

– А за тебя и Ваньку я буду хлопотать, слышите? – я посмотрел на них сверху-вниз. – Не сдавайся, Ваня… Марьяна. Я обещаю… сделать всё, что в моих силах…

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. После чего я вышел из камеры, унося на руках своё дитя, которое даже не знало, что я его отец. Позади лязгнул засов, но на обратном пути я не останавливался ни перед одной камерой. Разве что перед тем, как подняться по лестнице на выход, я передал стражнику ещё две серебряные монеты, чтобы он переселил Марьяну и Ваньку в камеру посуше, и дал им еды и покрывал.

Девочка, вопреки моим опасениям, не плакала. Она лишь уцепилась пальчиками за борт моего кафтана и с любопытством озиралась по сторонам, глядя на мир с высоты седла.

Напряжение, державшее меня с той минуты как Иван Васильевич объявил приговор, начало отпускать.

Алексей ехал рядом, чуть отстав. Он молчал, но я чувствовал на себе его взгляд. Пару раз я поворачивал голову и ловил его ухмылку, прячущуюся в усах. Он знал правду, и эта правда, кажется, забавляла его.

Когда мы въехали на широкий двор подворья Шуйских, всё говорило о трауре, охватившем их дом. И не успели к нам подбежать холопы, чтобы забрать лошадей, как на крыльцо вышла Анна Тимофеевна.

На ней была глухая чёрная одежда – от платка, скрывающего волосы, до самого подола.

Увидев нас, она сделала шаг вперёд и замерла. Её взгляд скользнул по сыну, убедившись, что тот цел, и остановился на мне. Точнее, на свёртке в моих руках. В её покрасневших глазах мелькнуло искреннее удивление.

Наконец-то подбежал конюх и перехватил поводья. Мне пришлось на секунду передать Анфису подоспевшей служанке, чтобы спешиться, но едва мои сапоги коснулись земли, я тут же забрал дочь назад.

После чего мы поднялись по ступеням.

– Проходите, – сказала Анна Тимофеевна и, пропустив нас в дом, пошла следом. И стоило нам пройти через сени в горницу, спросила. – Чей это ребёнок, Дмитрий?

Анфиса почему-то именно в этот момент заворочалась и начала хныкать. У меня не было опыта общения с детьми, тем более с такими маленькими. Единственное, я мог предположить, что тряска в седле её укачала, а теперь, в тепле, голод и усталость взяли своё. Да и не стоит забывать, что событий для неокрепшей детской психики было слишком много.

– Марфа! – позвала Анна Тимофеевна одну из девок. – Забери, покормить дите надобно.

На зов явились две женщины, и тут же забрали у меня Анфису, после чего,

воркуя над ребёнком, унесли её вглубь дома. А Анна Тимофеевна жестом пригласила нас сесть.

– Так чей же? – повторила она свой вопрос, глядя мне прямо в глаза.

Я вздохнул. Врать этой женщине, я просто не мог.

– Это моя дочь, Анна Тимофеевна, – ответил я. Её брови чуть дрогнули, но она промолчала, ожидая продолжения. – Мать её – Марьяна, жена Ваньки Кожемякина, что служили Ряполовским, – продолжил я, не отводя взгляда. – Это долгая история, начавшаяся ещё в те времена, когда я только вставал на ноги в Курмыше. Ванька… он не знает. Думает, что это его кровь.

В горнице повисла тишина.

– Прошу тебя, Анна Тимофеевна, – сказал я, склонив голову в знак уважения, – сохрани эту тайну. Для всех она просто девочка, которую я взял на попечение из жалости к семье, когда-то жившей в моей вотчине.

Анна Тимофеевна долго молчала.

– Грех это, Дмитрий, – наконец произнесла она тихо, но без осуждения в голосе. – Великий грех чужую жену знать. Но… – она вздохнула, и в этом вздохе была вся тяжесть прожитых лет. – Кто я такая, чтобы судить? Бог рассудит. – Она посмотрела на меня, и взгляд её стал мягче. – Храни тебя Бог, Дмитрий. Я никому не скажу. Ребёнок невинен, а грехи отцов – не её ноша. Пусть живёт под моим кровом, пока ты не решишь куда её деть. Здесь её никто не обидит.

– Спасибо, – выдохнул я, чувствуя, как с плеч свалилась гора.

Краем глаза я заметил движение. Алексей, всё это время стоявший у окна и слушавший наш разговор, резко развернулся. Он направился к поставцу, где виднелись бока винных кувшинов.

Не раздумывая, я тут же подскочил и оказался рядом, а моя ладонь легла на его плечо.

– Не сегодня, Алексей, – негромко сказал я, но так, чтобы он понял – спорить бесполезно.

Алексей медленно повернул ко мне лицо.

– Отойди, Дмитрий, – прохрипел он. – Мне надо. Душа горит. Отца завтра в землю класть…

– Вот именно, – перебил я его, чуть сжав пальцы на его плече. – Завтра тяжёлый день, – напомнил я о похоронах. – Съедутся все… весь цвет Руси. – Я развернул его к себе, заставляя смотреть мне в глаза. – Ты хоть понимаешь, что завтра будет? Каждый боярин, каждый воевода, каждый захудалый дьяк будет смотреть на тебя. Они будут не просто скорбеть. Они будут взвешивать тебя. Кто ты? Чего стоишь? Годишься ли на место отца? Сможешь ли удержать власть рода Шуйских?Они будут искать слабину, Алексей! И не дай Бог, если они учуют перегар. Если увидят у тебя трясущиеся руки и мутный взгляд. Им только дай повод и, ты сам знаешь, они сожрут тебя, а вместе с тобой и твою мать, и память твоего отца. Поверь, тебе нужна ясная голова. Ты должен стоять у гроба так, чтобы ни у кого даже мысли не возникло, что род Шуйских ослаб.

Шуйский замер, но в конце концов он опустил руку, не взяв кувшин.

– Ладно, – выдавил он. – Ладно, чёрт с тобой, Дмитрий. Ты прав. Прав ты… будь оно неладно. – Он отошёл к лавке и тяжело опустился на неё, обхватив голову руками. Я же жестом подозвал служанку Анны Тимофеевны, которая жалась у двери.

– Корень валерьяны завари, – попросил я. – и ромашку добавь. Крепко завари, чтобы горчило. И будет хорошо если мёда ложку добавишь. – Служанка кивнула и убежала исполнять поручение. Всего через полчаса, когда Алексей выпил пахнущий травами отвар, начал клевать носом и зевать, я помог ему дойти до опочивальни.

А когда я вернулся в горницу, Анна Тимофеевна всё так же сидела под иконами. Она посмотрела на меня, и на её лице мелькнуло что-то похожее на тёплую улыбку.

– Ты хорошо на него влияешь, Дмитрий, – тихо сказала она. – Муж мой… он тоже умел так. Одним словом, остановить и направить. – Она покачала головой и снова посмотрела на иконы. – Как же жаль, что так всё вышло. Как жаль…

Глава 7

Ночью я лежал на кровати в отведённой мне гостевой, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. Сон не шёл… слишком много мыслей роилось в моей голове.

Гнев, охвативший меня во время Малой Боярской Думы, отступил, и я постарался мыслить трезво. Сейчас уже казалось безумием думать о силовом освобождении близких. Поэтому я старался подумать план действий.

Марьяна… она была приговорена к смерти за то, что, защищая ребёнка и хозяйку, схватила нож. Но главное, она никому не навредила и за её деяние можно было обойтись вирой. Приговор Великого князя был слишком жесток. И я очень надеялся, что у меня получится переубедить его и вынести более мягкое решение.

Что касалось Ярослава, то ситуация тоже не была однозначной. Приговорён к петле через три дня… И за что? За то, что испугался озверевшей толпы и побежал, как побежал бы любой нормальный человек, чьей жизни угрожает опасность.

Ратибор и Любава… При мысли о них сердце сжималось. Тут я прекрасно понимал логику Ивана Васильевича. Род, поднявший руку на опору трона, должен быть выкорчеван. Здесь, в пятнадцатом веке, нет места понятиям «презумпция невиновности» или «личная ответственность». Здесь отвечает кровь за кровь. И как бы мне не было горько, я понимал, что Ратибору и Любаве, скорее всего, уже ничем не помочь. Их судьба была предрешена в тот миг, когда Глеб убил Василия и Андрея Шуйских.

– «Попытаться спасти их? Договориться? Нет, нельзя! – прокручивал я варианты. – Можно потерять всё, и не спасти никого».

Но Ярослав и Марьяна… Да, здесь, как мне казалось, ещё был шанс на спасение.

Не выдержав давления тишины, я встал, накинул на плечи кафтан и тихонько вышел в коридор.

Ноги сами принесли меня к дверям детской, которую Анна Тимофеевна распорядилась устроить рядом с моей опочивальней. Я осторожно приоткрыл дверь. В углу, на лавке, спала пожилая нянька, тихонько посвистывая носом. А в маленькой кроватке, под пуховым одеяльцем, лежала Анфиса.

Я подошёл к ней как можно тише. И некоторое время любовался ею. Девочка спала, свернувшись калачиком.

Вдруг она шевельнулась, открыла глаза и сразу же, без перехода, тихонько позвала:

– Мама… МА-МА!

Сердце моё ёкнуло.

Она увидела меня, и я ожидал испуга, слёз, но она задумчиво посмотрела на меня своими огромными глазами. Возможно, в полумраке она приняла меня за кого-то другого, я не знал ответа.

– В туалет её надо сводить, господин, – произнесла служанка, что только что спала на лавке.

Недолго думая, я достал горшок, посадил на него Анфису и, когда она сделала своё дело, помог одеться и положил обратно в кроватку.

Служанка вышла с горшком из комнаты, а я присел на край кроватки.

– Мама… – снова произнесла Анфиса.

– Тише, маленькая, – прошептал я, поправляя одеяло. – Спи. Мама… мама скоро придёт.

Анфиса смотрела на меня не моргая. Мне показалось, что девочка начала кукситься и готова расплакаться, тогда я ничего лучшего не придумал – стал рассказывать сказку.

– Слушай… – начал я, импровизируя на ходу. – Жил-был в лесу храбрый заяц. Он был маленьким, но очень смелым. Все звери его боялись, даже волк обходил стороной. Потому что у зайца был… – я запнулся, подбирая понятные реалии, – волшебный прутик…

Я плёл какую-то несуразицу про зайца, лису и медведя, который пришёл и навёл порядок.

Анфиса слушала, не отводя от меня взгляда, и веки её начали тяжелеть. Через некоторое время, она вздохнула, как умеют только дети, и её дыхание стало ровным.

– Хорошая сказка, господин, – произнесла служанка. – Никогда такую не слышала.

– Придумывал на ходу, – сказал я.

Я посидел ещё немного, глядя на спокойное лицо дочери, прошептал.

– Спи спокойно. Тебя никто не обидит. Я этого никому не позволю, – после чего вышел из комнаты, аккуратно притворив дверь.

У меня стал созревать план. Приговорил к смерти Иван Васильевич, значит с ним и надо договариваться. И я предложу ему сделку…

Я предложу ему то, от чего он, как правитель, готовящийся к большой войне, не сможет отказаться. Я отдам ему секрет дамасской стали. Я буду лить пушки для казны по себестоимости, не прося ни гроша прибыли. Я обучу его мастеров литейному делу. Конечно, орудия – это хорошо. Но с моими знаниями я мог найти другие способы хорошего заработка. Да, на них уйдёт время, но зато моя совесть будет чиста.

Ярослав и Марьяна… Ваньку-то я выкуплю, это банальный вопрос денег. А вот эти двое… с ними сложнее.

Разумеется, я понимал, что Иван может забрать всё это и так. Положение моё было шатким. Даже несмотря на то, что он меня и поставил наместником Нижнего Новгорода, однако без защиты при дворе, которую мне оказывали Шуйские, всё могло резко измениться.

И я просто надеялся, что этот аргумент… моё предложение, сработает.

Стоило солнцу взойти, на подворье оказалось полно народу. Когда я вышел на крыльцо, одетый в чёрное, что принесла мне с вечера служанка Анны Тимофеевны, тут же увидел Алексея.

Я посмотрел на него и мысленно кивнул сам себе. Передо мной стоял молодой боярин, глава рода.

Он спустился к гостям первым. И я наблюдал, как он принимает соболезнования… скупые кивки, крепкие рукопожатия, переговаривается с кем-то короткими фразами, а с кем-то стоит подолгу.

В общем, держался он достойно.

Когда на богато украшенные сани-дроги (хоть снега и не было, традиция требовала своего) погрузили гробы, обитые тёмным бархатом, толпа расступилась, образуя живой коридор.

Процессия двинулась.

Алексей шёл сразу за гробами, ведя под руку мать. За ними следом шли родичи Андрея. Потом дальняя родня, и где-то за ними пристроился я в группе ближников рода Шуйских, к коим меня, собственно, и можно было относить.

И пока мы шли через Кремль к Чудову монастырю, я кожей чувствовал на себе липкие, оценивающие взгляды, так и слышал обрывки фраз.

– Наместник Нижнего, говорят…

– Ишь, как высоко взлетел…

Казалось, им было плевать на покойников. Их интересовал новый расклад сил. Всё-таки живые, всегда думают о живом.

В Чудовом монастыре было душно. Свечи коптили, запах ладана, который мне никогда не нравился, так ещё и сотни тел, припёршихся в шубах по лету… При взгляде на них, у меня только одно слово напрашивалось – ИДИОТЫ!

К слову, Иван Васильевич стоял впереди, у самого алтаря, один, и никто не смел подойти ближе, чем на три шага.

Я скользнул взглядом по рядам молящихся и вдруг увидел её.

Мария Борисовна стояла у боковой колонны, в тени, поддерживаемая двумя служанками. Она была в чёрном, но даже траурное платье не могло скрыть того, как она осунулась. А её лицо было опухшим от слёз.

Окружающие косились на неё с сочувствием, вероятно думая, что она убивается, как Великая княгиня по верным слугам мужа.

Но я знал правду… вернее, догадывался… что она плакала не по Шуйским. Возможно, она оплакивала свою любовь. Своего Глеба, который через три дня будет визжать на плахе, когда палач начнёт рвать ему жилы. Но что-то мне подсказывало, что она просто оплакивала свою жизнь, которая закончилась вчера, в тот миг, когда Глеб признался в связи с ней.

И что-то мне подсказывало, что Великий князь её не простит.

Мария Борисовна не выдержала долго. Она не простояла и половины службы. В какой-то момент я заметил, как она покачнулась, одной рукой схватилась за живот, а второй за холодный камень колонны. Тогда же служанки подхватили её под руки и, тихо шурша платьями, увели через боковой выход.

Иван Васильевич даже не повернул головы. По крайней мере его спина осталась неподвижной, но я готов был поклясться, что видел, как напряглись его плечи.

Отпевание длилось долго. И митрополит Филипп служил сам. Он возносил молитвы, призывая милость Божию на души убиенных рабов Василия и Андрея.

Я стоял, опустив голову, и в какой-то момент поймал себя на том, что губы мои шевелятся. Я не был религиозен в прошлой жизни, да и в этой относился к церкви, мягко говоря, прагматично, если быть точнее, как к инструменту власти. Но сейчас, я молился. Не за упокой душ Шуйских, будем честны – им уже всё равно. Я просил. Просил сил. Просил удачи. Просил дать мне нужные слова, когда я подойду к Ивану.

– Господи, если ты есть… – шептал я. – Дай мне спасти их.

После похорон толпа схлынула обратно на подворье Шуйских, начались поминки.

В большой гриднице накрыли столы. Вино лилось рекой, мёд стоял в ендовах, а слуги сбивались с ног, разнося блюда.

Начались речи. Бояре вставали один за другим, поднимали кубки, говорили велеречивые, напыщенные слова. Они превозносили мудрость Василия Фёдоровича, храбрость Андрея Фёдоровича. Но искренности в их словах не было.

Я пил мало. Только пригубливал, чтобы не обидеть хозяев. Сам же следил за Иваном Васильевичем.

Великий князь сидел мрачнее тучи. Он пил, не закусывая, и с каждым кубком его лицо становилось всё тяжелее.

Наконец, когда основной поток славословий иссяк и гул голосов стал громче, переходя в обычную пьяную беседу, Иван Васильевич отодвинул от себя кубок и тяжело поднялся.

Зал притих.

– Помянули, – сказал он. – Земля пухом, – развернувшись, он пошёл к выходу, не прощаясь. И свита кинулась за ним.

– «Пора», – скомандовал я сам себе.

Я опередил свиту, оказавшись у выхода раньше, чем бояре успели сомкнуть ряды.

– Великий князь, – произнёс я негромко, склонившись в поклоне. – Дозволь слово молвить. Дело есть, что не терпит отлагательств.

Он остановился. Свита замерла за его спиной, сверля меня недовольными взглядами. Но Иван Васильевич смотрел не на них, а на меня.

Он долго молчал, словно взвешивая, стоит ли тратить на меня время.

– Приходи, – наконец кивнул он. – К полудню приму в малой палате. Один приходи.

Он прошёл мимо, обдав меня запахом вина, и свита тут же хлынула следом, отодвигая меня к стене.

* * *

Когда солнце стояло в самом зените, гости начали расходиться, и после того, как слуги убрали со столов, дом затих. Мы сидели в малой горнице: я, Алексей и Анна Тимофеевна. На столе стояла кутья, которую никто не ел, и графин с хлебным вином.

Мы помянули Василия Фёдоровича и Андрея Фёдоровича. Как полагается, тремя чарками, не чокаясь, в полной тишине.

Я украдкой следил за Алексеем. Боялся, что снова сорвётся и что-нибудь вытворит. Тем более, что после напряжения похорон и поминок алкоголь в голову бил сильнее. Но Алексей держался.

– За отца… – произнёс он, – и за дядю Андрея. Мне их будет не хватать.

– И за мужа, – тихо добавила Анна Тимофеевна.

– Пусть земля им будет пухом, – закончил я.

Мы выпили. Алексей поставил чарку на стол перевёрнутой, показывая, что на сегодня хватит.

После чего посидели ещё немного, слушая тишину, и разошлись по комнатам.

Эту ночь я снова провёл у Шуйских.

И перед сном ноги сами принесли меня к детской. Нянька ещё не спала и старалась успокоить не желающую укладываться Анфису.

Я присел рядом, и она тут же ухватилась тёплой ладошкой за мой палец. Полезла ко мне.

– Ка-ку! – потребовала она и я не сразу понял, что она просит. – КА-КУ! – ещё громче сказала она.

– Господин, – произнесла нянька, – девочка сказку, видимо, просит.

– Сказку, – повторил я, глядя на дочь. Но ответа я не услышал, девочка просто забралась мне на колени и улеглась мне на руку.

Я улыбнулся и начал плести какую-то небылицу про умного лиса и храброго медведя, мешая русские сказки с сюжетами диснеевских мультиков из прошлой жизни. Не знаю сколько мы так просидели, но не думаю, что совру, сказав, что прошло не меньше часа. И когда она наконец-то уснула, я переложил её в кроватку, после чего тоже пошёл спать.

* * *

С самого утра ко мне приехали гости. И я вышел на крыльцо, где меня ждал Семен.

– Дмитрий Григорьевич, – улыбнулся он и снял шапку. – Всё в порядке в лагере, я просто приехал посмотреть, как ты тут. И всё ли в порядке.

– Добро, – ответил я и тут же спросил. – Что с пушками?

– Пушки укрыли, салом натёрли, чтоб сырость не взяла.

– Припасов хватает? Ничего прикупить не надо?

– Пока хватает, – ответил Семен. – Но на обратный путь, когда соберёмся, лучше поднакопиться крупами и овсом для лошадей. – И чуть тише спросил. – Что с Ярославом?

– Сегодня многое решится, – ответил я. Семен не был подчинённым в простом понимании. Я воспринимал его скорее, как друга. Всё-таки нас многое связывало. Начиная с того, что он учил меня держать лук и копьё, заканчивая тем, что я вместе с ним и Ратмиром отправился в Казанское ханство вызволять Лёву. И поэтому доверял Семену безоговорочно. – Но если что, – продолжил я, – ты со мной?

Семен ответил не сразу.

– Да, я с тобой. Но, надеюсь, до этого не дойдёт.

– И я тоже, Семен… я тоже.

На этом разговор закончился, и я вернулся в дом, где нашёл в горнице Алексея.

– Лёша, – обратился я к нему. – Просьба есть. Можешь попросить Всеволода узнать, как там Ярослав и Марьяна. Выполнили мою просьбу стражники, и может ещё чего им надо. А?

Ещё мне хотелось попросить и за Ратибора с Любавой. Но язык не повернулся. Я понимал, что это перебор.

Алексей посмотрел на меня с пониманием.

– Сделаю, – коротко кивнул он. – Доем и велю Всеволоду отправляться.

– Спасибо, – сказал я, после чего сел рядом, и служанка тут же поставила мне тарелку с едой.

А ближе к полудню я отправился в Кремль.

Иван Васильевич принял меня в той же малой палате. И снова мы были с ним почти что один на один. Только пара рынд и служка у стены за столиком сидел, что-то усердно выводил пером.

Великий князь тоже сидел за столом, заваленным свитками и грамотами. Он не поднял головы, когда я вошёл, продолжая вчитываться в какой-то документ.

Мне показалось, что его взгляд стал мягче. Та ярость, что била из него на совете, улеглась, и в душе шевельнулась робкая надежда…

Может, выгорит? Может, удастся вымолить прощение для Ярослава и Марьяны.

Я поклонился и стоял так почти минуту.

– Говори, Строганов, – наконец сказал он, не отрываясь от чтения. – Зачем встречи искал?

Я вдохнул поглубже, стараясь подобрать «лучшие» слова.

– Великий князь, – начал я. – Прошу тебя… Пощади служанку Марьяну, что схвачена вместе с дворовыми Ряполовских.

Иван Васильевич замер.

– Готов заплатить за неё виру, какую скажешь, – продолжил я, видя, что он молчит. – За нож схватилась она со страху, к тому же вреда никому не нанесла.

Великий князь медленно поднял голову и с прищуром посмотрел на меня.

– Почему? – спросил он. – Почему ты заступаешься за неё? Обычная дворовая баба, хоть и из свободных. Служила изменникам. Что тебе до неё?

И в этот момент я совершил ошибку, о которой буду желать всю оставшуюся жизнь. Я решил сказать правду и, видит Бог, я хотел как лучше. Но, как говорится, благими намерениями вымощена дорога в ад…

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Потому что дочь её – моя, Великий князь, – выдохнул я. – Я забрал девочку из тюрьмы. Но мать… Не могу я ничего не делать, зная, что женщина, родившая от меня дочь, будет казнена. И была бы вина на ней страшная, я бы не заступался, но… – замолчал я не став повторяться.