Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 6 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Люди, собравшиеся в шатре, пошатнулись, словно от удара. Многие истово перекрестились, бормоча молитвы.

Воевать за деньги, это одно. Предавать, ну тоже всякое может случиться. Но воевать под анафемой… Для средневекового человека это было страшнее смерти. Смерть – это конец тела. Анафема – это вечная гибель души. Это означало, что, если ты падёшь в бою за «проклятых князей», тебя даже не отпоют.

В шатре находился один из моих дружинников, который ждал моего сигнала. И он громко спросил из задних рядов.

– Это что ж получается, – спросил он, –воинов, пошедших за князей Углицкого и Волоцкого, после гибели зароют в гробы за оградой кладбища, и черти утащат их душу прямо в пекло?

– Так и будет! – тут же откликнулся на вопрос митрополит. – Но вам-то не о чем переживать! Вы служите правому делу, и Господь дарует нам лёгкую победу над изменниками государевыми! – после чего перекрестил толпу, и встал позади Марии Борисовны.

Я видел страх в глазах собравшихся. Филипп сделал своё дело. Он вбил последний гвоздь в крышку гроба сомнений. Те, кто ещё колебался, теперь вынуждены были выбрать сторону. И сторона эта была там, где крест и спасение души.

В этот момент я поймал себя на мысли, что нам очень повезло, что Филипп на нашей стороне. Без него было бы куда труднее.

Совет закончился в тяжёлом молчании. Командиры расходились, не глядя друг другу в глаза, переваривая услышанное.

Я задержался у выхода, пропуская поток людей. И вскоре ко мне, озираясь по сторонам, подошли двое. Они представились, после чего сообщили, что служат во Владимирском полку, начали выкладывать с чем пожаловали.

– Боярин Дмитрий, можно слово?

– Говорите, – я кивнул, внимательно глядя на них.

– Мы тут… слышали про указ княгини. Про три дня и прощение.

– Слышали, – подтвердил я. – И что?

– Мы бы хотели послать весточку на тот берег, – второй сотник понизил голос почти до шёпота.

– Наши там. Две сотни. Ушли сдуру, вслед за муромцами. А теперь наверняка пожалеют.

– Так в чём вопрос? Пусть возвращаются.

– Ну как что… посекут их прямо на переправе.

– Слушай, а как вообще они через реку перебрались? – спросил я, поняв, что надо было этот вопрос сразу уточнить. Но, как всегда бывает, хорошая мысль приходит опосля. В своё оправдание скажу, что у меня просто не было времени думать об этом. Надо было войско сохранить. А уже потом думать о второстепенных вещах.

– Так брод есть в паре верст отсюда, – ответил сотник.

– Ну, я что-то такое и думал. А брод, я так понимаю, с той стороны уже охраняют?

– Так не знаем мы… – замялся один и, видя это, второй произнёс.

– Мы думали к ним присоединиться. Но сейчас думаем, что лучше это они к нам должны вернуться.

Я нахмурился. Слышать это было крайне неприятно, но увы… такова жизнь. И сейчас мне было не до воспитательных речей. Ко мне пришли за помощью, и отворачиваться от сотников я не мог.

Я положил второму руку на плечо.

– Ждите здесь.

Найдя Алексея Шуйского в шатре, я быстро обрисовал ситуацию.

– Алексей, это наш шанс. Если вернём этих, за ними потянутся другие. Нужно показать, что слово княгини-закон.

– Как это сделать? – Шуйский потёр переносицу.

Я ненадолго задумался, тогда как к нам подошёл митрополит.

– Я слышал, о чём вы говорили. И предлагаю следующее. – Убедившись, что мы его внимательно слушаем, он продолжил. – Мы спустим на воду лодку. И пусть один из попов… нет, лучше поп и дьяк с грамотой, выплывут на середину реки. И кричат. Пусть орут во всю глотку условия прощения. Чтобы каждый на том берегу слышал. Про анафему, про смерть и про прощение.

Шуйский хмыкнул, оценив идею.

– Да, владыко, не думал, что ты и в ратных делах разумеешь.

– Поживи с моё, сын мой. И сам себе удивишься, на что молитва Господу нашему способна, но лучше помогает… вера в него.

Не теряя времени, мы приступили к организации нашего плана.

Как оказалось, в совершенно другой стороне от брода, в нескольких верстах, находилось два лучника. Один на нашей стороне, другой со стороны неприятеля. И они привязывали к стрелам послания и слали друг другу. Так мы смогли спланировать дальнейшие действия.

Мы нашли пару рыбацких плоскодонок. Я посадил туда горластого дьячка с зычным голосом, рядом с ним попа на вёслах.

Лодка вышла на середину реки. И дьячок зачитал указ. С того берега сначала молчали. Но потом показались князья Углицкий и Волоцкий, которые быстро поняли, чем дело пахнет. И, вроде бы Углицкий, выхватил лук у ближайшего воина и пустил стрелу. Хорошо, что промазал.

В ту же секунду воины с нашего берега схватили за верёвку, что была привязана к лодке, и потянули её обратно. И пока лодка не оказалась на берегу, дьячок во всё горло повторял слова, записанные на грамоте.

Что же до брода, то почти двести дружинников переправились на наш берег в том месте, где и говорили сотники. Там их встречал Ярослав с полутысячей. Прошло всё без проблем, разве что вначале всех разоружили, после чего их распределили по десяткам в другие полки. Сделано это было на тот случай, если это обман, чтобы они не смогли организованно ударить нам в спину.

Наступила ночь, но спать совершенно не хотелось. Ещё на закате Великая княгиня, вместе с князем Бледным, отправилась в Кремль. С чужого берега больше никто не перешёл на нашу сторону. И что там творилось мы не знали. Но, судя по всему, Углицкому и Волоцкому удалось сохранить целостность войска, хотя я очень рассчитывал на иной исход.

Провалявшись около получаса, я пошёл прогуляться, а за одно проверить посты.

После предательства рынд вера в людей у меня иссякла. А то, что кто-то мог уснуть на посту, я почему-то даже не сомневался.

Лагерь… жизнь в нём кардинально изменилась. Когда в первые дни я прибыл на Девичье поле, я имею в виду то время, когда Василий и Андрей Шуйские были живы, всё было иначе. Сейчас же в воздухе буквально веяло тревогой. Даже костры, на мой взгляд, горели тусклее, а про перешедших на шёпот, вместо гортанных песен, я вообще молчу.

В какой-то момент я заметил у крайнего костра, почти у самой воды, одинокого сидящего воина. Он точил саблю, и я отчётливо слышал «вжик, вжик»… звук камня о сталь.

Я подошёл ближе и узнал Ярослава.

Он сидел сгорбившись, глядя на пляшущие языки пламени.

– Не спится? – спросил я, присаживаясь рядом на бревно.

Ярослав не вздрогнул и, посмотрев на меня, продолжил водить оселком по лезвию.

– Не спится, – отозвался он. – И вряд ли уснётся.

Он кивнул головой в сторону тёмной реки, где угадывались огни вражеского стана.

– Там, на том берегу… Я знаю половину их сотников. С кем-то пил, с кем-то в походы ходил. Вон, видишь, костёр большой горит правее? Это, скорее всего, шатёр князя Оболенского. Он гостил у нас, когда я мальцом был, и даже дал пару уроков по владению саблей.

Он проверил остроту лезвия на ногте.

– А теперь я должен буду его убить… или он меня. Мне кажется это несправедливым. Почему ради чужого трона мы должны лить свою кровь? – Он сделал паузу. – Отец как-то рассказывал, что в древности, чтобы не лить большую кровь, правители сходились в схватке один на один. Победитель получает всё. Проигравший умирает.

– Я тоже слышал о таком, – сказал я. – Вот только наш случай не совсем подходящий. Иван Иванович слишком молод. Или, – посмотрел я на друга, – ты хочешь, чтобы Мария Борисовна вышла с клинком против…

– Ничего я не хочу, – перебил Ярослав. – Просто хочу, чтобы это всё побыстрее закончилось.

Я помолчал, глядя на реку.

– Это война, Ярослав. И честно признаюсь, как бы я не хотел мира, но боюсь без крови не обойдётся.

– Знаю, – он резко убрал оселок в карман. – Я всё понимаю, Дмитрий. Головой понимаю, что они изменники, но от этого легче не становится.

Мы недолго помолчали, после чего я поднялся и положил руку ему на плечо.

– Иди спать, княжич, – сказал я, вставая. – Завтра тяжёлый день. Силы понадобятся.

Он кивнул, не глядя на меня.

– Иди. Я посижу ещё.

Вскоре я вернулся в свой шатёр. Снял плащ, отстегнул пояс и улёгся на мягкие шкуры.

Мысли унеслись далеко отсюда. Прочь от реки, от предателей-князей, от интриг Марии Борисовны.

Мне хотелось вернуться в Курмыш.

– «Как там Алёна? Получила ли она моё письмо? Знает ли, что здесь происходит?» – задавался я вопросом. Мысли плавно перетекли к Анфисе. Девочка жила у Шуйских, и я был уверен, что с ней там обращаются очень хорошо. Но из-за произошедших событий я совсем о ней позабыл. У меня не было просто на это времени… как и подумать, что я скажу Алене, когда представлю ей свою дочь.

Глава 22

Несмотря на то, что мне удалось поспать, утром я чувствовал себя не отдохнувшим. И выйдя из шатра скривился от того, что сырость пробирала до костей, заставляя ёжиться даже в суконном кафтане.

По пути к шатру Шуйского я услышал разговоры воинов, что смотрели в сторону реки.

– Смори! – сказал один другому. – Что он делает?

Разумеется, я посмотрел в ту сторону и увидел, как на той стороне реки отделяется одинокая фигура всадника. Он медленно спустился к самой кромке воды. В руке его было копьё, к которому было привязано белое полотнище.

– Переговоров хотят, – произнёс подошедший ко мне сзади Алексей Шуйский. – Как думаешь, чего они хотят?

Я пожал плечами.

– Скоро узнаем, – не сводя глаз с всадника ответил я.

Гонец что-то прокричал, сложив руки рупором, но слова утонули в шуме реки и расстоянии. Тогда он воткнул копьё в песок и замер, ожидая ответа.

– Отправь кого-нибудь, Алексей, – сказал я. – Пусть спросит, с чем пожаловал.

Шуйский кивнул сотнику, стоявшему неподалёку. Тот, подхватив двоих бойцов, спустился к нашей плоскодонке. Вскоре лодка пошла по мутной воде, направляясь к середине реки. Короткий разговор, перекрикивания через водную гладь, и лодка вернулась обратно.

Сотник, запыхавшись, взбежал на пригорок.

– Князь Андрей Васильевич Углицкий желает говорить! – доложил он. – Предлагает встречу на нейтральной земле. На острове, что ниже по течению, аккурат посреди русла.

Шуйский скривился.

– Переговоры? – он сплюнул. – Наверняка ловушка. Заманят на остров, а там лучники в кустах или нож под ребро.

– Не спеши, – возразил я, положив руку ему на предплечье. – Подумай, Алексей. Почему они именно сейчас заговорили?

– Потому что боятся? – предположил он.

– Или потому, что время играет против них, – я кивнул в сторону наших полков, где у костров грелись вчерашние перебежчики. – Каждый час промедления возвращает нам людей. Вчера вернулись две сотни владимирцев. Наверняка в их лагере этот момент серьёзно ударил по силе духа. Углицкий видит, что его армия тает. А ещё они не могут не знать, что вскоре к нам подойдёт армия из Твери и баланс сил склонится ещё больше в нашу сторону.

– И ты предлагаешь дать ему этот шанс?

– Я предлагаю дать нам время, – сказал я. – Даже если мы ни о чём не договоримся, на эти переговоры надо идти.

– Зачем? – с непониманием спросил Шуйский.

– Потому что иначе Углицкий и его брат Волоцкий скажут, что наши слова про прощение – враньё.

– С чего бы им так говорить? Люди слышали и владимирские сотни вот они, – возразил Шуйский.

– Поверь, они обыграют эту ситуацию себе на пользу, если мы не явимся на переговоры, – сказал я.

Шуйский помолчал, а потом поднял на меня взгляд.

– Ладно. Твоя правда. Каковы условия? – спросил Шуйский у сотника всё ещё стоявшего рядом.

– Два человека с каждой стороны, – ответил он. – Без оружия. На виду у обоих берегов.

Алексей хмыкнул.

– Двое… Значит, я и… кого взять? Тверского? Или Бледного?

– Нет, Алексей, – я покачал головой. – Поедем мы с тобой.

– Ты? – он удивлённо вскинул брови. – Почему ты? Тверской посолиднее будет, княжеский род всё-таки.

– Ты уж прости, друг, – усмехнулся я, – но если до боя дойдёт, то, поверь, я саблю покрепче держу нежели Тверской и Бледный.

Алексей ненадолго задумался.

– Ну, если смотреть с такой стороны, то тут я даже спорить с тобой не стану.

* * *

Мы послали сотника снова на плот, чтобы он сообщил противнику, что мы согласны на переговоры. Но учитывая, что солнце ещё не поднялось, а над рекой стоял туман, и при таких условиях можно было легко просмотреть засаду, решили, что раньше обеда не стоит встречаться.

Когда сотник вернулся, он передал, что противник согласен.

Прошло около часа, когда нам сообщили, что в лагерь вернулась Мария Борисовна. И, судя по всему, ей уже успели доложить, что мы собираемся на переговоры.

Она встретила нас в шатре боярина Пронского. И сразу было заметно, что новость о переговорах она восприняла без энтузиазма.

– На остров? Без охраны? – она нервно прошлась по ковру. – Вы с ума сошли. Углицкий на всё пойдёт, лишь бы обезглавить наше войско. Убьют вас там, и поминай как звали.

– Не убьют, Великая княгиня, – попытался успокоить я её. – Углицкий не дурак, он понимает, что, убив нас на переговорах, он сделает только хуже.

– Хуже? – не поняла к чему я веду Мария Борисовна.

– Да, хуже, – ответил я. – Вчера церковь придала их анафеме. А сегодня они нарушают своё слово… Нееет, Углицкий и Волоцкий не настолько глупы, чтобы так сильно подставиться.

Она остановилась, глядя на нас тяжёлым взглядом.

– Ладно… хорошо, езжайте. Но… – она повернулась к стоявшему в углу Ярославу. – Князь Ярослав Андреевич, возьми полсотню лучших лучников. Расставь их вдоль берега, напротив того острова. Пусть глаз не спускают. При малейшем подозрительном движении – стрелять на поражение. И плевать на условия. Жизнь моих воевод дороже…

Ярослав коротко кивнул и, звякнув кольчугой, вышел исполнять приказ.

* * *

Переправа заняла немного времени. Мы с Алексеем спустились к воде, оставив сабли и кинжалы дружинникам.

Лодка была простой, но вроде надёжной. В ней нас уже ждали двое гребцов, и стоило нам сесть они налегли на вёсла.

Остров приближался. Небольшой клочок суши, поросший ивняком и высокой травой. Посредине, словно для нас, виднелась утоптанная площадка.

К слову, нас уже ждали.

Лодка мягко ткнулась носом в песок, и мы с Алексеем выпрыгнули на берег. Гребцы остались в лодке, держась за кусты ивняка, готовые в любой момент оттолкнуться.

На площадке стояли двое.

Первым был Андрей Васильевич Углицкий. Одет он был так, словно собрался на великокняжеский пир, а не на переговоры посреди реки. Парчовый кафтан, расшитый золотом, сапоги красного сафьяна, шапка с собольей оторочкой. Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел на нас с нескрываемым высокомерием.

Второго я не знал и это сразу мне не понравилось.

Мужчина лет сорока, может, чуть больше. Широкоплечий, в добротном, но неброском тёмно-синем кафтане.

Он сразу отметил наше появление, его оценивающий взгляд скользнул по нам. Он контролировал пространство вокруг себя так, как это делают профессиональные воины. Также я заметил, как он смотрел на наших гребцов, но быстро потерял к ним интерес.

– Ну, здравствуй, пьяница в отцовской шубе, – первым нарушил тишину Углицкий, обращаясь к Алексею. – Я смотрю, кафтан надел аки воин, а я думал в юбке Машки явишься. Или ты её пока в сундуке прячешь, и только ночью надеваешь?

Шуйский вспыхнул. В другой ситуации эти слова окончились бы смертью одного из них. И честно, не знаю каких сил стоило Шуйскому сдержаться.

– Смотрю, рот ты снова говном обмазал. Так и смердит от него, когда ты пасть открываешь. – Он сделал паузу. При этом я наблюдал, как желваки заиграли на лице Углицкого. – Если приветствие на этом закончилось, то напомню тебе, кровь в моих жилах тоже от Рюрика течёт. И оскорбляя меня, ты оскорбляешь весь его род… то есть себя. А если знатность, по-твоему, у меня не та, то здесь я не от себя говорю, а от имени Великого князя нашего, Ивана Ивановича.

– Князя? – расхохотался Углицкий, и неприятный смех его разнёсся над водой. – Ты имеешь в виду того щенка, что прячется за юбкой блудницы на троне? Машка-то ваша совсем стыд потеряла, регентом себя возомнила. Её место в монастыре! А не на троне! И будь твой отец жив, он согласился бы со мной.

Я увидел, как дёрнулась щека у Шуйского. Ещё слово, и он кинется на князя с голыми руками, забыв о дипломатии. А это именно то, чего добивался Углицкий.

Я положил тяжёлую руку на плечо Алексея, чуть сжав пальцы.

– Спокойно, князь, – тихо сказал я ему, а затем громко обратился к Углицкому. – Мы приехали сюда не твои оскорбления слушать, Андрей Васильевич. Если тебе есть что предложить, кроме брани, говори. А если нет, так не трать наше время. В лагере дел по горло.

Углицкий осёкся. Моё спокойствие, видимо, сбило его с толку. Он ожидал криков, ответной ругани, но не столь взвешенного ответа. Его взгляд переметнулся на меня, и в глазах вспыхнула злоба.

– А ты, пёс безродный, вообще пасть закрой, – выплюнул он. – Кто тебе слово давал? Он посмотрел на меня, словно старясь понять, кто перед ним. Ааа, ты, наверное, Строганов! Лекаришка, что лижет бабью руку за объедки с барского стола… Думаешь, надел кафтан боярский, так ровней нам стал? Как был холопом в душе, так и остался.

Удар был рассчитан, верно. Теперь уже мне пришлось сдерживаться, чтобы не напасть на Углицкого. И кажется, прибывший с князем воин только этого и ждал.

Но я лишь усмехнулся.

– И впрямь, у тебя говном из пасти разит, – ответил я, наблюдая как меняется цвет кожи на лице Углицкого. – Говори дело, князь, или мы уходим.

В этот момент спутник Углицкого прищурился, наклонив голову и посмотрев на меня с интересом. Он всё так же молчал, но я чувствовал, что он опаснее болтливого князя в сто раз.

Некоторое время мы молчали. На нас смотрели воины с обоих берегов и свидетелей, которые скажут, кто первым нарушил слово, было полно. И видимо Углицкий на это и рассчитывал.

Но видя, что спровоцировать нас не удалось, он фыркнул и сменил тон на приказной.

– Условия мои просты, – заявил он, заложив руки за спину. – Безоговорочная сдача. Кремль открывает ворота, и полки складывают оружие. Машку вашу в монастырь, да в самый дальний, в Белоозеро куда-нибудь, грехи замаливать. А племянничка моего, Ивана, под моё воспитание. Вы-то должны понимать, что его я воспитаю, как подобает Рюриковичу, а не как бабьего прихвостня.

Я переглянулся с Шуйским.

– Воспитание? – переспросил я, и не дав ему ответить, продолжил: – А потом что? Сколько проживёт твой племянник пока СЛУЧАЙНО, – выделил я интонацией слово, – не упадёт с лошади? Не подавится горошком или не уснёт с подушкой на голове? Думаешь, никто не понимает, зачем ты здесь? Или мы не понимаем, что ждет любого, кто стоит между тобой и троном?

– Не дерзи, – рыкнул Углицкий. – Малец останется жив. А там… как Бог даст. Но убивать ребёнка я не собираюсь!

– Ага, – произнёс Шуйский. – Так мы тебе и поверили. Единственный, кто точно не навредит Ивану, это его мать.

– Я уже сказал свои условия и… – начал говорить Углицкий, но был перебит.

– Это не условия, – серьёзным тоном произнёс Шуйский. – Это бред. Ты требуешь от нас предать Великого князя и отдать его на заклание. Но этого не будет.

– Тогда будет кровь! – взвизгнул Углицкий. – Много крови! Я сожгу Москву, если понадобится!

– Ты сначала переправься, – спокойно парировал я. – Твои полки тают, князь. Скоро тебе некем будет жечь даже костры, не то что город.

Углицкий покраснел.

– У меня хватит людей, чтобы утопить вас в этой реке! – прорычал он.

– Перестань пугать, Андрей Васильевич, – сказал Шуйский. – Выслушай наше предложение. И поверь, оно честное.

Углицкий презрительно скривил губы, но промолчал, давая знак продолжать.

– Вы с братом Борисом возвращаетесь в свои уделы, – начал перечислять Алексей. – Углич и Волок Ламский остаются за вами. Все ваши титулы, доходы, вотчины – всё сохраняется. Никто не тронет ваше имущество и ваших людей. Награда за ваши головы отменяется. Анафема снимается, митрополит Филипп обещал.

Я следил за лицом Углицкого. Жадность боролась в нём с гордыней. Сохранить всё и уйти живым, это был хороший выход из той ямы, в которую он сам себя загнал.

– А взамен? – спросил он.

– Взамен вы приносите новую присягу Ивану Ивановичу как Великому князю, – отчеканил Шуйский. – При всём народе, на кресте. Как и признаете Марию Борисовну регентом. После чего письменно отказываетесь от любых претензий на московский престол. Наследником Ивана, пока у того не появятся дети, признаете Тимофея Ивановича. – Алексей сделал паузу. – И последнее, вы распускаете войско и уезжаете.

Углицкий задумался. Он переступал с ноги на ногу, теребя золотую цепь на груди. Предложение было щедрым для проигравшей стороны, но позволяло сохранить лицо.

В этот момент я заметил движение. Тот самый молчаливый воин, едва заметно качнул головой.

– Хватит! – воскликнул он. – Слышал я ваши сладкие речи. Город за мной оставить, вотчины не трогать… Благодетели выискались! А кто вы такие, чтобы мне милость оказывать? Ты, Шуйский, вчерашний пьяница, или ты, лекарь безродный?

Он шагнул вперёд, нависая над нами, хотя ростом нас особо не превосходил.

– Баба! – выплюнул он это слово так, будто оно было проклятием. – Баба на престоле. Это срам для всей земли Русской! Где это видано, чтобы великим княжением вдова управляла? Ткацкий станок ей в руки, а не скипетр! А лучше постриг!

– Она мать Великого князя! – холодно напомнил Алексей. – И регент по духовной грамоте твоего брата. И смею напомнить, она тоже Рюриковна!

– Грамоте? – Андрей Васильевич расхохотался. – Какой грамоте? Мой брат, Иван Васильевич, царствие ему небесное, помер скоропостижно. Не было у него времени чернилами марать пергаменты. Не верю я, что он что-то успел написать. Наверняка это вы там грамотку вшивую состряпали…

Внутри у меня всё похолодело. Неужели знает? Неужели нашлась гнида в окружении митрополита или самой Марии, которая видела, как мы старили бумагу над свечой? Народ нам такого обмана не простит. Вера в святость печати государевой и слова митрополита… Сейчас это был наш главный аргумент, на котором всё держится.

Я напрягся, готовый услышать сейчас имя предателя или увидеть настоящего свидетеля.

– … Всё это филькина грамота! – закончил он, брызжа слюной. – Нет там правды! По Лествичному праву власть должна к старшему в роду переходить! Ко мне! А не к сопливому мальчишке под юбкой матери!

Я выдохнул, стараясь сделать это незаметно. Стало понятно, что он просто блефует. Он не знает. Он просто «не верит», потому что ему это невыгодно.

– Андрей Васильевич, – голос Шуйского стал тише. – Окстись. Ты что творишь? Ты же хочешь лить русскую кровь. Своих же людей сечь будешь? – Шуйский махнул рукой в сторону реки, где за туманом угадывался наш лагерь. – Татары только и ждут, когда мы друг другу глотки перегрызём. Хан Ахмат спит и видит, как Москва в огне пылает. Литва зубы точит. Казимир руки потирает, глядя на нашу смуту. Мы здесь друг друга перережем, ослабнем, а они придут на пепелище и возьмут нас голыми руками! Одумайся, князь! Не будет победителя в этой бойне.

Углицкий слушал его, кривя губы в усмешке. В его глазах не было ни капли сомнения.

– Я привёл войско к стенам Москвы, чтобы забрать своё по праву! – процедил он сквозь зубы. – Не я запер ворота Кремля перед законными наследниками. Не я посадил бабу на трон, чтобы править её именем.

– Если ты о праве говоришь, то по твоим же словам трон должен отойти брату твоему Юрию Васильевичу. Но что-то я не вижу его знамён! – сказал я, надеясь услышать ответ на давно интересующий меня вопрос.

– Не тебе лезть в дела наши! – повысив голос крикнул Углицкий.

– Да? – приподнял бровь Шуйский. – А кому ещё, как не нам это делать? Ты же хочешь попрать право Ивана Ивановича, только потому что он мал? Для тебя вообще есть что-то святое? Ты ведь не только племянника предаешь… Ещё ты тут кричишь о праве Лествичном, которое ещё твой отец (Василий II) отменил. Значит и против его воли идёшь. Про брата твоего я вообще молчу. Духовная грамота есть! И я сам видел её и читал, что в ней написано! – Он ткнул пальцем в сторону Углийцкого. – Понимаешь ли ты, что идёшь против всего своего рода?

– Эээ, нет! – возмутился Углицкий. Казалось, что он нас даже не слышал. – Это вы ради власти готовы под юбку спрятаться. Думаешь я не понимаю, почему ты тут стоишь? Старшим над Боярской думой поставили, честь, которую только Великий князь имел! Твои слова, благородие, честь! Всё это враки! И если кровь прольётся, она будет на ваших руках, Шуйский. На ваших! Не смей меня совестить. Я за правду стою, а вы за ложь!!!