Текст книги "Рассвет русского царства. Книга 6 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Тимофей Грехов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

Стоило нам покинуть крыльцо, оставив за спиной гудящую толпу и перепуганных бояр, как маски слетели. Ивана тут же передали на попечение нянек, которые увели его к детям Великой княгини. А мы, узким кругом «заговорщиков», прошли в ближайшее помещение и плотно закрыли за собой дверь.

Мария Борисовна подошла к столу и оперлась на него обеими руками, словно ноги отказывались её держать.

– Боже… – прошептала она, глядя в одну точку невидящим взглядом. – Что я наделала?

В её голосе звучал не страх, а скорее ужас от необратимости содеянного.

Я подошел ближе, но касаться её не стал.

– Ты всё правильно сделала, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно убедительнее. – Нам нужно было не допустить междоусобной войны. Они пришли сюда не договариваться, Мария. Они пришли брать своё силой. И у них это могло получиться, если бы ты промедлила хоть на миг.

– Но всё же… – подал голос митрополит Филипп. – Бросать в темницу Рюриковичей… князей удельных, – он покачал головой, и в жесте этом было столько сомнения, что мне захотелось встряхнуть его. – Я надеялся, что до этого не дойдёт. Грех это, хоть и вынужденный.

Алексей Шуйский, стоявший у окна и наблюдавший за суетой во дворе, обернулся.

– А какой у нас был выбор, владыко? – задумчиво произнёс Шуйский, скрестив руки на груди. – Отпустить их? И завтра получить штурм стен? Или того хуже, нож в спину Ивану Ивановичу?

– Никакого, – ответил Тверской за всех, подводя черту. – Теперь либо мы удержим власть железной хваткой, либо наши головы украсят пики на той же площади.

Мария Борисовна медленно выпрямилась. Она провела ладонью по лицу, стирая следы минутной слабости.

– Вы правы, – сказала она. – Жалеть будем потом. Сейчас нужно действовать.

Всего через час к воротам подлетела пятерка всадников. Бояре из войска Углицкого и Волоцкого. Видимо, те самые воины, которых мы так великодушно… или глупо, отпустили с площади.

Послы требовали аудиенции. Но всё сводилось к требованию немедленного освобождения князей и пустить их к Великой княгине.

– Гнать, – бросила Мария Борисовна, когда ей доложили о криках у ворот. – Никаких переговоров, пока их войско не присягнет моему сыну.

Ситуация оставалась крайне напряженной. И я с Шуйским решили не покидать крепость. Тверской, конечно, имел вес, но, как я уже говорил, Шуйский был тут своим. Что до меня, я просто боялся оставлять Алексея одного.

Ярослав же, с одобрения Марии Борисовны, собрал своих людей и отправился обратно на Девичье поле.

Оставшись в Кремле, мы с Шуйским поднялись на стену. Отсюда открывался вид на реку и дальний берег, где за Воробьёвыми горами угадывались дымы чужого лагеря.

– Думаешь, пойдут на штурм? – спросил Алексей, щурясь от закатного солнца.

Я покачал головой.

– Маловероятно. Сил у нас больше. И расположение армии у нас выигрышное. Преодолеть реку вброд в том месте, где стоит их армия, невозможно. А если использовать плоты… малыми отрядами у них просто нет шансов закрепиться на этом берегу. Мы их просто расстреляем из луков пока они будут плыть.

– Значит, осада? – предположил Шуйский.

– Не знаю, – ответил я. – Хорошо бы не допустить вообще сражения. Очень надеюсь, что Углицкий и Волоцкий одумаются.

– А вот я бы на это не рассчитывал, – сказал Алексей.

– Почему? – спросил я.

Он усмехнулся.

– А ты бы, будь на их месте, отказался от возможности сесть на престол?

Я ненадолго задумался.

– Знаешь, наверное, отказался. Ведь есть духовная грамота Ивана Васильевича. Мы защищаем его волю, – хоть я это говорил, сам прекрасно понимал, что мы подтасовали факты. Но сейчас надо было убрать из головы Шуйского любые сомнения в том, что мы делаем. И вроде бы слова о том, что мы стоим за правое дело, помогли в этом.

Ближе к вечеру, когда сумерки начали сгущаться над Москвой, я вспомнил о своём обещании. И перед ужином я направился в покои Марии Борисовны. Стража сообщила о моём прибытии и тут же я услышал голос Великой княгини.

– Пропустите!

Княгиня сидела на кровати, расположенной рядом с окном.

– Я пришел снять швы, – негромко сказал я, ставя саквояж на столик.

Она вздрогнула, словно очнулась от тяжелого сна.

– Да… конечно. Я помню.

Не буду описывать того смущения, что было на лице женщины, когда она, отослав служанок, ложилась на кровать и задирала передо мной юбку. Несмотря на то, что я видел её после родов, сейчас, в тишине спальни, это воспринималось иначе.

Но ничего интимного я не испытывал…

Поэтому я старался работать быстро, не глядя ей в глаза, а только на заживающую плоть. Пинцет, ножницы, аккуратное движение… и черная нить покидает тело.

– Потерпи, немного потянет, – предупредил я.

Когда я закончил и обработал место шва спиртом, она быстро оправила юбки и села на краю кровати, не глядя на меня. Её лицо пылало, но я старался делать вид, что не замечаю этого.

Я собрал инструменты, вымыл руки в тазу и уже направился к выходу, поспешив удалиться, чтобы не длить неловкость. Но у самой двери её голос остановил меня.

– Дмитрий…

Я замер, держась за ручку.

– Что мне делать, если они откажутся? – спросил она. – Если пройдут три дня, а Андрей и Борис не признают меня? Неужели… неужели мне придется их казнить? Или стричь в монахи силой?

Я медленно повернулся к ней.

– Ты и сама знаешь ответ, – сказал я. – Проявишь слабость, и я не берусь сказать, сколько проживут твои дети. Тебя же в первые дни отправят в монастырь, дорогу в который ты так хотела избежать. Ты же видела… – сделал я паузу. – Андрей и Борис пришли сюда править, и твой сын помеха. Помеха для того, чтобы их дети сели на престол после них.

– Но их же двое… А престол один и…

– Не могу сказать, какая у них договорённость меж собой. Может, просто поделят Московское княжество. Может, прав больше получит Борис и земель к своему наделу. – Я посмотрел на Великую княгиню. – Это у них надо спрашивать. Но суть это не меняет. Они пришли с армией, чтобы убрать тебя. А потом Ивана. И не думаю, что другая судьба ждёт Тимофея.

Она опустила глаза. Спустя некоторое время медленно кивнула.

– Я поняла. Иди.

Я вышел из её спальни и отправился в гостевую комнату, которая находилась в другом крыле дворца.

Ночью я спал на удивление спокойно. Видимо, организм, истощенный напряжением последних суток, просто выключился, отказавшись видеть сны.

Однако стоило мне лишь на миг вынырнуть из этого небытия, как дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

Я подскочил на постели, рука сама собой потянулась к кинжалу под подушкой.

На пороге стоял Алексей Шуйский. Его лицо было перекошено, волосы всклокочены, а кафтан застегнут кое-как.

– Нас предали! – выпалил он с порога, задыхаясь.

Сон слетел мгновенно.

– Что случилось? – я соскочил с кровати, босыми ногами на холодный пол.

– Ночью в порубе была резня, – быстро говорил он, пока я натягивал штаны. – Рынды бились друг с другом! Представляешь? Одни выполняли приказ Великой княгини, другие пришли освободить Рюриковичей.

Ему уже не надо было ничего говорить дальше. Я и так понял, что мои опасения касательно продажности рынд, выходцев из боярских семей, к сожалению, оказались верными. Я предупреждал сам себя, но не успел ничего сделать. Недооценил скорость, с которой золото Углицкого и Волоцкого делает своё дело.

Вот только теперь я мог запихать свои опасения себе в задницу. Ведь, чтобы не допустить этого, я ничего не сделал.

Одевшись за несколько секунд, я схватил пояс с оружием и повернулся к Шуйскому.

– Я так понимаю, они сбежали из Кремля? – спросил я.

– Да, – ответил Шуйский, вытирая пот со лба. – Ушли. Но что ещё хуже, Дмитрий… Часть полков с Девичьего поля на рассвете снялась с места и переправилась в стан Рюриковичей.

Я замер, застёгивая пряжку.

– Кто именно? – спросил я тихо.

– Костромичи и Муромцы, – выдохнул Алексей. – Владимирский сохранил верность нам.

Я выругался.

– Пиздец… А Пронский? Бледный?

– Стоят, – ответил Шуйский. – Пока стоят, но в лагере разброд. Люди не понимают, что происходит.

Я повернулся и посмотрел в глаза Шуйскому.

– Значит, к нам в дом пришла ВОЙНА.

И в его глазах читалось, что он пришёл к такому же выводу.

Мы с Алексеем Шуйским шли по переходам дворца.

У дверей в покои Марии Борисовны стояли мои дружинники.

– А вы чего здесь? – удивленно спросил я.

– Господин, – поклонились мне оба. – Менее часа назад к нам прибежала служанка с приказом от Великой княгини. Десятник тут же отправил нас сюда.

– Ничего не понимаю… а мне почему не сообщили? – спросил я.

– То мы не разумеем. Но, вроде как, Семен и Богдан собирались к тебе. Но никто не знал в какой из спален тебя искать.

Я скривился, поняв свою недоработку, и сделал жест воинам, чтобы они расступились и распахнули перед нами дверные сворки.

Ввиду обстоятельств, я не ожидал увидеть сонную женщину. Было очевидно, что она встала раньше нас.

Мария Борисовна стояла посреди горницы, одетая в траурное чёрное платье. На руках она держала маленького Тимофея. Младенец спал, не ведая, что творится вокруг.

– Вы долго, – произнесла она, не повысив голоса.

Мы с Алексеем замерли.

– Ты знаешь? – выдохнул Шуйский.

– Кормилица доложила ещё час назад, – кивнула Мария Борисовна, слегка покачивая ребёнка. – Шум у поруба был. Крики. Потом стихло всё. Я послала проверить… сказали, пусто там.

– И ты молчала⁈ – не сдержался я. – Почему не подняла тревогу сразу?

Она посмотрела на меня тяжёлым взглядом.

– А кого поднимать, Дмитрий? Тех, кто их выпустил? Я не знала, кто предатель. Может, стража у моих дверей? Может, рынды в коридоре? Я ждала вас.

Логика в её словах была, но от этого не становилось легче. Час… целый час форы у беглецов. За это время можно не то, что до лагеря добраться, можно полки в боевой порядок выстроить.

– Нужно немедленно ехать, – сказал я, шагнув к ней. – На Девичье поле.

Мария Борисовна прижала ребёнка к груди.

– Туда? Сейчас? Зачем? – Она покачала головой. – Тебе не кажется, что это безумие. А если армия дрогнула… если уже все полки перешли на сторону Углицкого и Волоцкого? – Она сделала паузу. – Здесь стены. Здесь мы продержимся… какое-то время.

– Не верю я, что князь Бледный переметнулся. Но если будем медлить, то ещё больше сил может перейти на сторону неприятеля. Ты нам нужна Мария Борисовна. Люди должны видеть тебя. Видеть, что Великая княгиня, матерь Ивана Ивановича, не прячется по углам. Что за нами правое дело!

Алексей поддержал меня.

– Он прав, княгиня. Мы всего лишь люди, а ты должна стать символом.

Когда он это сказал, я повернулся и посмотрел на Шуйского. Честно я не ожидал от него таких слов.

– Во как завернул, – улыбнулся я.

– Ага…

В этот момент дверь снова открылась, и в покои вошёл Михаил Тверской. Он был при оружии, в кольчуге под кафтаном, шлем держал в руке.

– Прекрасно, вы уже здесь! – с порога сказал он.

– Я так понимаю, ты тоже собрался на Девичье поле? – спросила Мария Борисовна.

– Да, – тут же ответил Тверской. – Кони оседланы. Сестра, надеюсь ты понимаешь, что тебе следует…

– Ехать с вами, – закончила за него мысль Великая княгиня. – Знаю, они, – показала она на нас ладонью, – только что об этом говорили.

– Вот и прекрасно. Ещё вчера я послал гонца за моей дружиной. Думаю, через неделю ещё восемь тысяч сабель будет с нами. Не будем тратить время, надо ехать.

Мария Борисовна посмотрела на брата, потом на меня. Взгляд её скользнул по спящему сыну. Она глубоко вздохнула.

– Хорошо, – сказала она.

Она повернулась к двери, ведущей в детскую.

– Анна! – позвала сестру. – Кормилица!

Из соседней комнаты тут же вышла Анна Тверская, и полная женщина-кормилица.

Мария Борисовна передала Тимофея сестре. Руки её на мгновение задержались, поправляя одеяльце.

– Запритесь, – приказала она. – Никого не впускать. Никого! – потом повернулась ко мне. – Охрану у дверей удвоить. НЕТ! Утроить! – повернулась к Шуйскому. – Надёжных людей всех в Кремль. Рынд всех из кремля выгнать. Они опозорили своё высокое звание.

– Будет исполнено, – кивнул Шуйский.

– Идёмте, – Мария Борисовна резко повернулась к нам, подбирая юбки. – Не будем терять времени.

Прежде чем мы успели выехать, меня нашли Богдан и Семен. Первому я приказал поступать в полное распоряжение Анны Тверской. Второго же взял с собой.

* * *

Москва на рассвете обычно гудела, как растревоженный улей. Скрип телег, крики водовозов, звон колоколов к заутрене… Но сегодня город словно вымер.

Мы ехали по пустым улицам. Лавки были наглухо закрыты ставнями, ворота дворов заперты на засовы. Редкий прохожий, завидев наш отряд, шарахался в подворотню, крестясь и пряча глаза.

Слухи. Проклятые слухи разлетелись уже по Москве.

– Узнали уже, – процедил сквозь зубы Шуйский, глядя на пустую торговую площадь. – Собаки… уже всё знают. Про раскол, про побег…

– Народ чует неладное, – отозвался Тверской, ехавший по правую руку от княгини. – Трусы.

– Они не трусы, – возразил я.

– Да? – с удивлением спросил Тверской. – И почему ты так считаешь?

– Это у нас есть армия, а у них кроме их домов ничего нет. Вот и защищают свои жизни так, как могут.

– Их долг взять оружие и присоединиться к нашей армии! – возразил Шуйский.

– Я бы с тобой согласился, если бы враг у нас был иноземный. Татары, литвины, поляки… Но сейчас наш, я подчёркиваю, наш враг – русские люди. Которым не оставляют выбора, кроме как сражаться друг с другом из-за того, что князья не могут поделить трон.

Мария Борисовна натянула поводья остановив лошадь.

– Опасные речи ты говоришь, Строганов.

– Прошу меня простить, – поклонился я. – Но правда редко бывает удобной.

Было видно, что со мной не согласны, но Мария Борисовна пресекла любые попытки продолжить этот спор. Она окинула меня нечитаемым взглядом, и мы продолжили путь. Молча.

В голове крутилась одна и та же мысль: «Надо было поднять этот вопрос. Надо было вышвырнуть этих рынд из поруба ещё вчера. Поставить своих, курмышских воинов. Они бы не продались».

Самонадеянность… Я положился на других, и теперь, как итог, мир катится в тар-тарары.

С другой стороны, я не собирался брать вину за это на себя. Это не я набирал рынд, не мне они подчинялись. По сути, с кого и надо спрашивать, так это с Шуйского. Вот только на него, где сядешь, там и слезешь.

Ещё издали, подъезжая к лагерю, я понял – дела плохи. Вместо ровных рядов шатров, вместо размеренного движения патрулей и дыма от сотен костров… я увидел дружины, сбившиеся в кучи. Слышалась брань, где-то ржали кони, кто-то орал пьяным голосом. Единого войска больше не было. Был сброд вооружённых людей, не знающих кому служить.

Атмосфера была, мягко говоря, тревожной.

Мы проехали через внешние посты. Нас пропустили без вопросов, но взгляды, которыми нас провожали стражники, мне не понравились. В них не было почтения. Было любопытство, страх и… ожидание.

У шатра главного воеводы было чуть спокойнее. Здесь стояли дружинники князя Бледного, и они держали строй.

Князь вышел нам навстречу. И я впервые видел его таким. Всегда уверенный, даже надменный, сейчас он выглядел постаревшим лет на десять.

Он не поклонился, как того требовал этикет. Просто кивнул Марии Борисовне и глухо произнёс.

– Прибыли…

– Что здесь происходит, Андрей Фёдорович? – спросила княгиня, не спешиваясь.

Бледный сплюнул в сторону.

– Беда происходит, матушка-княгиня. Беда.

Он махнул рукой, приглашая нас войти в шатёр. Разговаривать при солдатах было нельзя.

– Говори, – потребовал Шуйский, едва полог шатра опустился за спиной последнего из нас. – Сколько?

Бледный тяжело опустился на складной стул, который жалобно скрипнул под его весом.

– Двадцать две тысячи, – выдохнул он. – Может, чуть больше.

– Было тридцать, – напомнил Тверской. – Где остальные?

Тесть поднял на нас тяжёлый взгляд.

– Ушли. Ночью. – Он провёл ладонью по лицу. – Костромичи и Муромцы. Почти восемь тысяч сабель. Тихо снялись. Даже костры не гасили, чтоб вид сделать, что на месте. А когда мы опомнились, было уже поздно.

– И ты их пропустил? – голос Марии Борисовны дрогнул от негодования. – Восемь тысяч человек переправились через реку под твоим носом, и ты ничего не сделал⁈

Это катастрофа. Если у Углицкого и Волоцкого было десять тысяч, а теперь к ним прибавилось ещё восемь… силы сравнялись. Паритет. Самое страшное, что могло случиться. Теперь любая стычка может превратиться в кровавую мясорубку, где никто не победит, но все проиграют.

Михаил Тверской шагнул к Бледному, положив руку на рукоять меча.

– Ты воевода или пастух, Андрей⁈ – прорычал он. – Почему не остановил? Почему не ударил в спину? Трусость это или измена?

В шатре повисла тишина. Я видел, как лицо Бледного пошло красными пятнами. Он медленно поднялся.

– Ударил бы в спину? – переспросил он, глядя прямо в глаза Тверскому. – Своим же? Русским людям, которые просто уходят, а не идут на нас с мечом?

Он обвёл нас взглядом.

– Вы хоть понимаете, что бы началось? Ночная резня в лагере! Брат на брата! Суздальцы бы вступились за муромцев, владимирцы за своих… К рассвету от этой армии осталось бы дай бог половина, и та – в крови по колено. И с кем бы я тогда Кремль защищал? С мертвецами?

Тверской замер, сжимая челюсти. Сказать ему было нечего.

– Я выставил заслоны, когда понял, – продолжил Бледный, устало опускаясь обратно. – Успел удержать Владимирский полк. Они тоже уже собирались уйти. Но тех… остальных уже было не вернуть. Они переправились и соединились с авангардом Углицкого. Те их с хлебом-солью встречали, костры жгли на том берегу, как маяки.

– Значит, они знали, – пробормотал я. – Всё было оговорено. Побег князей и уход полков, это звенья одной цепи.

– Что теперь? – спросила Мария Борисовна. – Они нападут?

Бледный покачал головой.

– Сейчас – вряд ли. У них тоже неразбериха. Новые полки нужно принять, распределить… Но завтра или послезавтра, вполне могут. Теперь они чувствуют силу.

– Нам нужно вернуть контроль над оставшимися, – сказал я, нарушая молчание. – Андрей Фёдорович, собери воевод. Тех, кто остался. Прямо сейчас.

– Зачем? – мрачно спросил он.

– Затем, что Великая княгиня хочет говорить с ними, – ответил я, глядя на Марию Борисовну. – И не в шатре, а перед строем. Люди должны видеть её. Слышать. Иначе к вечеру у нас и половины войска не останется.

Мария Борисовна медленно кивнула.

– Собирай полки, воевода, – приказала она. – Я буду говорить. И молите Бога, чтобы меня услышали.

Бледный тяжело вздохнул, поднимаясь.

– Как прикажешь, матушка. Как прикажешь…

Он вышел, а мы остались стоять, слушая, как снаружи начинают трубить рожки, созывая людей на сбор. Звук этот, тревожный и резкий, летел над полем, и мне казалось, что это поминальный звон по нашему спокойствию.

– Дмитрий, – тихо позвала меня Мария Борисовна, когда остальные вышли вслед за Бледным.

– Я здесь.

– Если они не послушают… – она запнулась. – Если они потребуют выдать меня и сына головой Углицкому…

Я подошёл к ней вплотную, нарушая все правила этикета. Взял её руку в свою. На секунду я поймал себя на мысли, что из всех она подошла ко мне. Ни к брату, ни к Шуйскому, а ко мне.

Что это? Проявление чувств? Если так, то это плохо.

Я не собирался заводить шашни с Великой княгиней. Женщиной она была видной, да и разница в годах у нас была совсем ничего. Но, во-первых, у меня была Алёна и до этого дня я каждый день ждал письма от неё. А во-вторых… а его нет. Первое перевешивает все остальные в несколько раз.

Тем не менее, я понимал, что надо отыгрывать свою роль на полную.

– Тогда, я, мои пушки и мои люди защитят вас. Мы не отдадим вас. И сделаем всё, чтобы в своё время трон перешёл твоему сыну Ивану Ивановичу.

Она посмотрела на меня с такой надеждой, что у меня защемило сердце.

– Идём, – сказал я. – Пора.

Мы вышли из шатра навстречу двадцати тысячам вооружённых воинов, которые фактически решали судьбу не только нашу, но и всей Руси.

Глава 21

На площади перед шатром воцарилась тишина. Сотни глаз смотрели на Марию Борисовну, ожидая, что скажет вдова Великого князя, когда половина войска предала её.

– Слушайте мою волю! – её голос, усиленный эхом, прокатился над головами дружинников, воевод и тысячников. – В час смуты и предательства, когда родная кровь восстала на законного правителя, нам нужна твёрдая рука и единая воля.

Я увидел, как напряглись плечи Андрея Фёдоровича Бледного. Он ждал, что его сейчас накажут, что в принципе нужно было полагать.

– Посему, – продолжала Мария Борисовна, – я беру верховное командование на себя. Но вести войско в бой должен муж, чей род издревле стоял на страже престола. Я назначаю главным воеводой всего войска князя Алексея Васильевича Шуйского!

По рядам пронёсся глухой ропот. Бледный вскинул голову так резко, словно получил пощёчину. Его лицо пошло красными пятнами, рот приоткрылся, но слова застряли в горле. Он перевёл растерянный взгляд на меня, ища поддержки, но я смотрел прямо перед собой.

– Правой же рукой его, – не давая опомниться, рубила княгиня, – и советником в делах ратных, назначается боярин Дмитрий Строганов.

Теперь уже ропот стал громче. Назначить мальчишку Шуйского, который ещё вчера слыл гулякой, главным воеводой, а безродного лекаря – его заместителем? Это было неслыханно. Это ломало все устои местничества.

Я скосил глаза на боярина Пронского. Тот стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Желваки на скулах ходили ходуном, выдавая бешенство, кипящее внутри. Ещё бы! Сначала его сместили ради Бледного, а теперь, когда Бледный облажался, предпочли сопляка Шуйского.

Но они оба молчали. И Бледный, и Пронский. Молчали, потому что понимали, возразить нечего. Это их дозоры проспали переправу. Это их люди не заметили, как восемь тысяч ратников ушли к врагу. Их компетентность была подорвана этой ночью, и любой спор сейчас выглядел бы как жалкое оправдание.

Ситуация накалялась. И видимо Тверской понял, что сейчас сестра сделала не совсем мудрый поступок… хотя правильнее сказать очень глупый. Не хватало ещё Бледного и Пронского настроить против себя.

Он подошёл к сестре и что-то негромко сказал ей, наклонившись к самому уху. Я не слышал слов, но видел, как он кивнул в сторону оскорблённых воевод.

Мария Борисовна чуть заметно кивнула брату.

– Однако, – снова возвысила она голос, обводя взглядом ряды командиров, – молодость нуждается в мудрости, а горячность – в опыте. Князь Андрей Фёдорович Бледный и боярин Иван Васильевич Пронский назначаются моими личными военными советниками. Их слово будет весомым на военном совете, и без их суждения ни одно важное решение принято не будет. Вы будете при дворе, оберегая честь и жизнь Великого князя.

– «Красивый ход», – подумал я. Тверской молодец, в данной ситуации смог грамотно всё разрулить. Назвав их советниками, Мария Борисовна фактически привязала их к себе, не давая возможности мутить воду в полках, но при этом сохранила им лицо. Почётная должность, звучащая гордо, но лишающая прямой власти над солдатами.

Бледный медленно кивнул. В его глазах я прочитал сложную смесь чувств. Горькую обиду на то, что у него отобрали жезл, и облегчение. Ответственность за возможный разгром теперь лежала не на нём.

Пронский молча поклонился и отступил на два шага назад, к князю Бледному. Тогда как Алексей Шуйский вышел вперёд. На нём был богатый доспех, поверх которого накинут алый плащ. И что уж говорить, выглядел он внушительно.

Он подошёл к Бледному и, к моему удивлению, поклонился ему первым. Не как начальник подчинённому, а как младший старшему.

– Князь Андрей Фёдорович, – громко произнёс Алексей, так, чтобы слышали сотники. – Твой опыт в обороне Нижнего Новгорода известен всей Руси. Прошу тебя, осмотри наши левые полки. Мне нужен твой совет, как лучше поставить заслоны у реки, дабы враг не ударил во фланг?

По толпе снова прошелестел шёпот, но теперь уже одобрительный. Шуйский повёл себя достойно. Не стал кичиться новой властью, а проявил уважение к сединам. Это безусловно подкупало старых рубак.

Бледный, явно не ожидавший такого, на миг растерялся, но тут же расправил плечи.

– Дело говоришь, князь Алексей, – произнёс он. – Гляну. Там низина есть коварная, её прикрыть надобно телегами, а то конница прорвётся.

Я поймал взгляд Тверского. Тот едва заметно улыбнулся одними уголками глаз. Раскол предотвращён, по крайней мере, на сегодня. Каждый союзник сейчас был на вес золота, даже такой ненадёжный, как бояре с уязвленным самолюбием.

Мария Борисовна, видя, что буря миновала, снова обратилась к войску:

– Тысячники! Сотники! Через час жду всех на большой совет в шатре. Я хочу видеть каждого командира, от малого до великого. Мы обсудим, как защитить Москву и наказать изменников. Расходитесь по своим людям, успокойте их. И помните! Победа будет за нами!

Воины начали расходиться, гомон голосов заполнил поле.

Мы с Алексеем остались на месте, провожая взглядами удаляющуюся княгиню и её свиту. Когда вокруг стало чуть тише, я подошёл к нему вплотную.

– Ну что, воевода, – спросил я, глядя ему в глаза. – Красиво выступил, ничего не скажешь. Теперь нам с тобой думать надо, что делать, если дойдёт до дела? Если завтра на рассвете они попрут на нас всей массой?

Шуйский перестал улыбаться. Он посмотрел в сторону реки, где за туманом скрывался вражеский стан, и лицо его стало жёстким.

– А какие у нас с тобой варианты, Дмитрий, – ответил он. – Назад дороги нет. Либо мы их, либо… – сделал он паузу. – Я жить хочу. И ради этого готов грызть глотки.

– Как и я, – тяжело вздохнув, сказал я.

До совета оставалось время, и я решил, что нужно готовиться к худшему сценарию. Поэтому я нашёл взглядом Семена, махнул рукой.

– Звал? – произнёс Семён, подходя ко мне.

– Скачи в Кремль, бери тридцать дружинников и все орудия. Не только наши, но и те, что на стенах Кремля стоят.

– Кто ж их мне отдаст-то? – спросил Семен и в целом он был прав.

– Да, ты прав, – сказал я. – Сейчас грамотку тебе справим, и кого-нибудь из людей из дружины Шуйского с тобой отравим.

Семен кивнул, а я отправился в шатёр. И всего через десять минут Семен и ещё трое воинов с ним отправились в Кремль.

Сам же я направился к Марии Борисовне. У меня появилась пара идей для её речи…

В шатре, где собрались тысячники и сотники, было не протолкнуться, что вызывало раздражение и, разумеется, споры. И когда полог откинулся и вошла Мария Борисовна, гул стих мгновенно.

Она прошла к столу и обвела собравшихся тяжёлым, немигающим взглядом.

– Я не стану взывать к вашей жалости, – сказала она. – Жалость – удел слабых. А мы с вами стоим на пороге войны, где слабых топчут.

Я стоял чуть поодаль, рядом с Алексеем Шуйским, и наблюдал за ней. Казалось, Мария Борисовна отбросила всё лишнее, всё женское, оставив только голую волю к власти.

– Андрей Углицкий и Борис Волоцкий, – продолжала она, и каждое имя падало в тишину как камень, – отныне объявляются врагами княжества!

По рядам пробежало перешёптывание. Такого термина в это время не было, но собравшиеся не были глупыми людьми и смысл слов поняли. Однако, в их головах не укладывалось, как можно такое о Рюриковичах, о родных дядях Великого князя…

– Воеводы, что покинули нас сегодня ночью, также нарекаются врагами! Они нарушили крестное целование, – рубила Мария Борисовна. – Они присягнули моему сыну, Великому князю Ивану Ивановичу, на площади в Кремле. А ночью, как тати, бежали. Мои девери ничем не лучше, а то и хуже! Они должны были оберегать волю покойного брата, но вместо этого, – сделала она паузу, – этой ночью устроили резню в стенах Кремля. А с врагами разговор короткий! – повысила она голос.

Мария Борисовна жестом подозвала дьяка, который с поклоном подал ей свиток.

– Слушайте мою волю, – она развернула пергамент. – За головы изменников Андрея и Бориса назначается награда. Тот, кто доставит их живыми или мёртвыми, получит пять тысяч рублей серебром.

В шатре враз стало тихо. Пять тысяч… это было больше, чем годовой доход многих удельных князей.

– Но это не всё, – Мария Борисовна обвела взглядом замерших тысячников. – Того, кто совершит этот подвиг, я жалую боярским чином, если он его не имеет. И дарую в вотчину земли предателей. Города Углич или Волок Ламский со всеми деревнями, угодьями и людьми перейдут в род того, кто восстановит справедливость.

Я внимательно следил за лицами воевод. Сначала там было недоверие. Потом удивление. А затем в глазах некоторых, особенно тех, кто был поплоше родом, но позлее нравом, начал разгораться жадный огонек.

Жадность. Старая добрая жадность. Во все времена она двигала прогресс, выигрывала войны и свергала королей куда эффективнее, чем честь или верность. И Мария Борисовна, с моей подачи, била точно в цель.

– Что до тех, кто ушёл с ними, – голос княгини стал ледяным. – Кто в ночи переправился через реку, предав своего государя ради посулов бунтовщиков… Им даётся срок. Три дня. Если они принесут мне головы Волоцкого и Углицкого, будут помилованы. И даже не лишатся своих постов. Однако, награды «в лице» Углича или Волок Ламского они не получат. – Она подняла руку, показывая три пальца. – Три дня, чтобы одуматься и вернуться под стяги законной власти.

Она опустила руку и ударила ладонью по столу.

– Но как только солнце сядет на третий день, каждый, кто остался на том берегу, объявляется изменником. Его вотчина, его дом, его земли и всё имущество будет забрано в казну без права возврата. Его семья лишится всего имущества, а их самих охолопят. Это же касается и воинов, что пошли за ними, от простого дружинника до сотника и тем более тысяцкого.

Это был мой ход. Большинство этих воинов, дворян, да даже детей боярских, служили не за идею «старины» или «Лествичного права». Они служили за землю. Земля кормила их, давала возможность купить коня и доспех. Отбери у служилого человека надел, и он никто. Служилый класс гордился своим положением. И стать холопом, да не одному, а со всеми родными, это был позор.

Я видел, как зашевелились, запереглядывались сотники. У многих на той стороне были братья, кумовья, сваты. Весть о конфискации полетит через реку быстрее стрелы. И заставит задуматься крепче, чем любые призывы к совести. Собственно, на это и был расчёт.

– И последнее, – Мария Борисовна отступила на шаг, давая место высокой фигуре в золоченом облачении. Именно его приезда мы, собственно, и ждали. Митрополит Филипп, до этого стоявший в тени, вышел вперёд.

– Властью, данной мне Богом и Святой Церковью, – прогудел его старческий голос. – Я свидетельствую, клятва, принесённая Ивану Ивановичу, нерушима. Нарушивший её, попирает крест.

Он развернул свиток.

– Анафема! – прогремело под сводами. – Анафема Андрею Углицкому и Борису Волоцкому, и всем, кто потворствует им в братоубийственной смуте! Да будут они прокляты в сем веке и в будущем! Да не будет им прощения ни на земле, ни на небе! Да отвернется от них Господь, и да не примет их земля русская!