Текст книги "Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
* * *
Но людей для строительства было мало. Мне нужны были специалисты совсем другого рода – те, кто будет управлять самой системой. Телеграфисты. Операторы связи. Люди, от которых будет зависеть, дойдёт ли приказ из Москвы в Тулу за минуты или затеряется в эфире из-за неумелых пальцев.
На следующий день я снова явился к полковнику Засекину, теперь уже не среди ночи, а в разумное утреннее время. Он встретил меня без прежнего высокомерия – указ Каменского сделал своё дело.
– Господин Воронцов, – Засекин встал из-за стола, когда я вошёл. – Чем ещё могу служить?
Я сел в предложенное кресло, положил на стол новый список.
– Полковник, строить линию – это половина дела. Нужны люди, которые будут её обслуживать. Операторы телеграфных станций. Я конечно обучаю студентов и простых толковых мужиков в академии, но этого мало. Я готов обучить выбранных вами людей за две-три недели, но мне нужны именно толковые солдаты. Грамотные, сообразительные, способные учиться.
Засекин нахмурился, взял список, пробежал глазами.
– Десять человек… Это немало, господин Воронцов.
– Полковник, – я наклонился вперёд, глядя ему прямо в глаза. – Через год, может, полтора, на нас пойдёт Наполеон. Вы это знаете так же хорошо, как и я. И когда он придёт, боеготовность вашего батальона будет зависеть от того, насколько быстро штаб сможет передать вам приказы и получить от вас донесения. Телеграф – это глаза и уши армии. Без него вы слепые.
Засекин молчал, разглядывая меня. Потом медленно кивнул.
– Убедительно. Хорошо, я дам вам людей. Но с условием.
– Каким?
– Когда они вернутся сюда обученными, вы оставите при гарнизоне телеграфный аппарат и одного оператора. Мне нужна прямая связь со штабом в Москве. Это справедливо, как мне кажется.
Я улыбнулся. Умный человек, этот полковник. Видит на два хода вперёд.
– Договорились. Более того, я и сам планировал создать сеть военных телеграфных станций при всех крупных гарнизонах. Ваш будет одним из первых.
– Тогда мы с вами понимаем друг друга, – Засекин встал и протянул мне руку. – Завтра с утра я выделю вам десять человек. Отобранных лично. Старшим назначу унтер-офицера Сидорова.
– Благодарю, полковник.
* * *
На следующий день в мою мастерскую при заводе прибыли солдаты. Они построились на плацу перед зданием, и я вышел их встретить вместе с Николаем Фёдоровым.
Десять человек. Молодые лица, настороженные взгляды. Они не знали, куда их направили и зачем. Впереди стоял унтер-офицер Сидоров – крепкий мужик лет тридцати.
– Вольно, – сказал я. Солдаты расслабились, но настороженность никуда не делась.
Я прошёлся перед строем, разглядывая их. Некоторые были совсем зелёными рекрутами, другие имели вид бывалых служивых.
– Господа солдаты, – начал я громко, чтобы слышали все. – Меня зовут Егор Андреевич Воронцов. Я не военный, но работаю на армию. Вас направили ко мне для обучения новой специальности, которая скоро станет одной из самых важных в любой современной армии.
Я сделал паузу, давая информации улечься.
– Вы будете учиться управлять машиной, которая передаёт сообщения мгновенно на сотни вёрст. Называется это телеграф. Когда вы закончите обучение, вы станете операторами военной связи – людьми, от которых будет зависеть жизнь целых полков.
По строю прошёл гул. Солдаты переглядывались.
– Это сложно? – выкрикнул кто-то из них.
– Не сложнее, чем выучить устав, – ответил я. – Нужна внимательность, хорошая память и быстрые пальцы. Кто из вас умеет читать и писать?
Все десять подняли руки. Хорошо. Засекин действительно отобрал грамотных.
– Отлично. Это половина дела. Остальному научим. Унтер-офицер Сидоров!
– Я! – Сидоров шагнул вперёд.
– Вы отвечаете за дисциплину и быт ваших людей. Но учебной частью буду руководить я и мой помощник, Николай Фёдоров. Вопросы есть?
– Никак нет, ваше благородие!
– Тогда вперёд. Показываю, где вы будете учиться.
Я повёл их внутрь здания. Для солдат мы освободили большой зал на втором этаже, где раньше хранили чертежи. Теперь там стояли лавки, столы, скамьи.
Я подошёл к Сидорову.
– Унтер-офицер, располагайтесь. Через час начнём первое занятие.
– Слушаюсь!
Глава 8
Ровно через час десять солдат сидели за партами в нашем импровизированном классе. Перед ними лежали тетради, карандаши и листки с азбукой Морзе, которую Николай Фёдоров заранее распечатал в типографии.
Я стоял у доски, на которой мелом нарисовал схему телеграфа.
– Господа, – начал я, стуча указкой по доске. – Вот источник тока – гальваническая батарея. Вот ключ, которым мы замыкаем цепь. Вот провод, по которому бежит электрический ток. А вот на другом конце – приёмник, который фиксирует сигнал. Просто? Просто. Но чтобы передать сообщение, нам нужен код.
Я повернулся к ним.
– Вы все знаете буквы. Но телеграф не понимает букв. Он понимает только два состояния: есть ток – нет тока. Короткий сигнал – длинный сигнал. Точка – тире. Из этих двух элементов составляется азбука. Смотрите.
Я взял телеграфный ключ, установленный на столе, и начал отбивать ритм.
– Точка-тире. Это буква «А». Тире-точка-точка-точка. Это буква «Б». Тире-тире-точка. Это буква «Г».
Солдаты напряжённо слушали, некоторые шевелили губами, повторяя за мной.
– Ваша задача на ближайшие три дня – выучить эту азбуку наизусть. Так, чтобы когда вы слышите ритм, мозг сам переводил его в буквы. Это как учить читать заново, но быстрее.
– А зачем нам это, ваше благородие? – спросил один из солдат, совсем молодой паренёк с веснушками. – Ну, научимся мы стучать. Дальше-то что?
– Дальше, – я обвёл их всех взглядом, – вы станете невидимыми нитями, связывающими армию воедино. Представь: командир корпуса в Смоленске хочет передать приказ в Москву. Раньше он посылал фельдъегеря. Тот скачет три дня, загоняя лошадей. За эти три дня ситуация на фронте меняется десять раз. Приказ устаревает, становится бесполезным или даже вредным.
Я подошёл ближе к партам.
– Теперь представь: тот же командир садится к телеграфному аппарату. Вы, оператор, принимаете от него текст. Стучите ключом. Через минуту – всего через минуту! – сообщение в Москве. Штаб читает, принимает решение, отвечает. Ещё минута – и ответ у командира. Вместо трёх дней – три минуты. Чувствуешь разницу?
Солдаты молчали, переваривая сказанное. Потом веснушчатый кивнул.
– Это волшебство, ваше благородие?
– Не волшебство. Наука. И вы станете её проводниками. Приступаем к обучению.
* * *
Первые дни были адом для них и для меня. Солдаты, привыкшие к физическим нагрузкам, строевой подготовке и уставным командам, вдруг оказались перед задачей, требующей иного склада ума. Им нужно было запоминать абстрактные символы, различать на слух тончайшие различия в длительности сигналов, быстро переводить их в буквы.
Николай Фёдоров методично гонял их по азбуке. Сначала медленно, потом всё быстрее. Стук ключей наполнял класс с утра до вечера, превращаясь в какофонию щелчков и скрежета.
– Ещё раз! – командовал Николай, стуча по своему ключу. – Слушаем: тире-точка-тире-точка. Что это?
– «К»! – хором выкрикивали солдаты.
– Правильно. Теперь быстрее!
Но были и те, кто схватывал всё на лету. Сидоров оказался одним из них. Уже на третий день он передавал простые слова почти без ошибок, а на пятый – целые предложения. Его пальцы порхали над ключом с уверенностью пианиста.
– Унтер-офицер, вы раньше с чем-то подобным сталкивались? – спросил я его после занятий.
– Никак нет, ваше благородие, – он пожал плечами. – Просто… нравится мне это дело. Как музыка какая-то. Ритм чувствуешь – и всё само выходит.
– У вас талант, Сидоров, – констатировал я. – Когда закончите обучение, я поставлю вас инструктором. Будете учить следующих.
– Буду рад послужить!
К концу первой недели все десять солдат могли уверенно передавать и принимать простые сообщения. Медленно, с ошибками, но могли. Это был прогресс.
На второй неделе мы перешли к практике на реальных аппаратах. Я разделил их на пары, дал каждой паре два телеграфных аппарата, соединённых проводом. Они сидели в разных классах и передавали друг другу сообщения.
– Сидоров – Петров, начали! – командовал Николай. – Сидоров передаёт: «Полк готов к маршу». Петров принимает и зачитывает вслух. Время пошло!
Застрекотали ключи. В классе стояла напряжённая тишина, нарушаемая только этим дробным стуком. Петров, сидевший на другом конце, склонился над приёмником, быстро записывая символы на бумаге.
– «Полк готов к маршу», – громко прочитал он через полторы минуты.
– Правильно! – я хлопнул в ладоши. – Полторы минуты на пять слов. Медленно, но верно. Продолжаем тренироваться. Скорость должна быть не меньше тридцати слов в минуту.
На третьей неделе я ввёл элемент стресса. Реальная работа оператора – это не спокойный класс. Это шум штаба, крики офицеров, артиллерийская канонада за окном, цейтнот времени.
– Сидоров! – рявкнул я, врываясь в класс и хлопая дверью так, что все вздрогнули. – Срочная депеша! Передать немедленно: «Противник форсирует реку у деревни Крюково. Требуется подкрепление. Командир полка Иванов». Быстро!
Сидоров вскочил, сел к аппарату и начал передавать. Пальцы летали над ключом. Я засёк время. Сорок пять секунд. Неплохо.
– Принято! – крикнул Петров с другого класса, зачитывая текст.
– Молодец, Сидоров. Но можешь быстрее. В бою сорок пять секунд – это жизни солдат. Ещё раз!
Я гонял их так весь день. Искусственно создавал панику, кричал, требовал скорости. Некоторые суетились, путались, делали ошибки. Но большинство держалось. Армейская закалка давала о себе знать – они привыкли работать под давлением.
К концу третьей недели передо мной сидели десять вполне сносных телеграфистов. Не мастера, конечно, но база была заложена крепкая.
– Господа, – обратился я к ним на последнем занятии. – Вы прошли обучение. Теперь вы – первые военные телеграфисты Российской Империи. Это звучит громко, но это правда. Таких, как вы, пока больше нет нигде в мире.
Я сделал паузу.
– Часть из вас останется здесь, в Туле, и будет обслуживать центральную станцию. Часть отправится на линию – на ретрансляционные станции между Тулой и Москвой. Унтер-офицер Сидоров станет инструктором и будет обучать следующие группы. Но все вы – теперь не просто солдаты. Вы – связисты. Элита новой армии.
Они сидели, выпрямившись, с гордостью на лицах. Я видел, что они это прочувствовали. Они поняли, что стали частью чего-то большого, важного.
– Унтер-офицер Сидоров, – я повернулся к нему. – Завтра приведёте своих людей на линию. Покажу, как устроены ретрансляторы и где вам предстоит служить.
– Слушаюсь, ваше благородие!
* * *
На следующий день мы выехали на линию. Взял с собой пятерых солдат, включая Сидорова, чтобы показать им ретрансляционную станцию в Помахово.
Когда мы подъехали к станции, солдаты вытаращили глаза. Перед ними возвышалась небольшая, но крепкая деревянная постройка. Вокруг – ограда из кольев, караульная будка, флагшток. Рядом с домиком – высоченный столб с проводами, уходящими в обе стороны вдоль дороги.
– Это ретранслятор, – объяснил я, спешиваясь. – Сердце линии. Здесь сигнал из Тулы принимается, усиливается и передаётся дальше, в сторону Москвы. И наоборот.
Мы зашли внутрь. В небольшой комнате стоял стол с двумя телеграфными аппаратами, гальваническими батареями, ящиками с запчастями. У стола сидел дежурный оператор – один из моих первых учеников, Гриша, паренёк из Уваровки.
– Здорово, Гриша, – поздоровался я. – Как дела?
– Нормально, Егор Андреевич! – он вскочил. – Сигнал чистый, всё работает. Вчера передавали тестовое сообщение в Тулу – дошло без искажений.
– Молодец. Это вот новая смена, – я кивнул на солдат. – Покажи им, как ты работаешь.
Гриша кивнул и сел за аппарат.
– Смотрите, ребята. Это ретранслятор. Он усиливает сигнал передаваемый из Тулы. Но если вдруг какой-то сбой, а передача уже начата, то я использую вот это приёмник. – Он показал на аппарат. – Когда оттуда идёт сигнал, я его принимаю вот так. – Он начал записывать воображаемые точки и тире на бумагу. – Потом сразу передаю дальше вот этим ключом.
Он показал на второй аппарат и застучал по ключу. Ритмичные щелчки наполнили комнату.
– Я как… как переводчик, что ли, – заключил Гриша. – Слушаю одного, говорю другому.
– Именно так, – подтвердил я. – Но пока все работает штатно, так, как и задумывали – ретранслятор усиливает сигнал и тот дальше идет по проводам. А эта мера – как запасной вариант. И работать нужно быстро, чётко, без ошибок. Потому что каждая ошибка – это искажённый приказ, неправильные координаты, потерянное время.
Солдаты слушали внимательно, кивали.
– Здесь вы будете жить по двое, – продолжил я. – Посменно. Четыре часа на дежурстве, четыре часа отдых. Скучно? Да. Монотонно? Да. Но ответственно? Чертовски ответственно.
Я обвёл их взглядом.
– Вопросы есть?
– А если линия оборвётся? – спросил один из солдат, крепкий детина с квадратной челюстью. – Что делать?
– Ты берёшь запасной провод, инструменты – они здесь в ящике – и идёшь чинить. Если обрыв близко, чинишь сам. Если далеко или серьёзная поломка – посылаешь донесение в Тулу, и мы присылаем ремонтную бригаду. Но ты должен уметь делать простой ремонт сам. Этому мы вас тоже научим.
– Понял, ваше благородие.
Мы провели на станции ещё час, разбирая все детали работы. Как менять батареи, как проверять изоляцию провода, как вести журнал сообщений. Солдаты задавали вопросы, трогали аппаратуру, пробовали передавать тестовые сигналы.
Когда мы уезжали, я видел в их глазах смесь уважения и понимания. Они осознали масштаб того, что мы строим. Это была не игрушка, не причуда богатого барина. Это была система, которая скоро станет нервами всей армии.
* * *
Вернувшись в Тулу, я собрал совещание. Николай Фёдоров, Александр Зайцев, Павел Соболев, Савелий Кузьмич, Иван Дмитриевич и теперь ещё унтер-офицер Сидоров – новое лицо в нашей команде.
– Господа, – начал я, разворачивая карту на столе. – Мы вступаем в новую фазу. Первая группа операторов обучена. Указ Каменского даёт нам доступ к военным ресурсам. Теперь мы можем масштабировать стройку так, как раньше не могли и мечтать.
Я провёл пальцем по карте от Тулы к Москве.
– Сейчас у нас работают гражданские бригады и инженерные войска полковника Засекина. Но это только начало. Я поеду в гарнизоны Серпухова, Подольска. Везде, где есть инженерные или рабочие батальоны. Отобрать людей, обучить их, включить в стройку.
– На сколько это увеличит темп? – уточнил Николай.
– В разы. Военные работают организованно, дисциплинированно. Они не ноют, когда холодно. Они выполняют приказ. И самое главное – их не нужно уговаривать. Приказал – сделали.
Иван Дмитриевич кивнул с одобрением.
– Плюс военные логистически поддержаны. Им не нужно искать ночлег, готовить еду. У них свои обозы, свои склады. Это снимает с нас огромную головную боль.
– Поэтому я сделаю следующее. – сказал я. На этой неделе объезжаю все гарнизоны вдоль линии. Отбираю людей, так же формирую учебные группы. Сидоров остаётся здесь, в Туле, как главный инструктор. Он будет гонять новых учеников, пока я занимаюсь организацией.
Сидоров выпрямился.
– Справлюсь, ваше благородие!
– Знаю, что справишься. Николай, ты ему поможешь. Александр, твоя задача – координировать работы на линии. Павел – следить за состоянием уже построенных участков и ретрансляторов. Савелий Кузьмич – обеспечивать нас оборудованием и материалами бесперебойно.
Я обвёл их всех взглядом.
– Мы выходим на финишную прямую, господа. Каменский ждёт результатов. Время работает против нас. Но теперь у нас есть армия. И мы её используем на полную катушку.
– А что насчёт штаба координации? – спросил Иван Дмитриевич. – Вы упоминали эту идею в Москве.
– Штаб создаём здесь, на заводе, – кивнул я. – Отдельное помещение, карты, графики, реестры. Павел будет его возглавлять. Все донесения с линии – к нему. Все запросы на ресурсы – через него. Он станет мозгом операции, а я – руками. Я буду мотаться между гарнизонами, стройкой и Москвой. Мне нужен человек, который держит всю картину в голове.
Павел Соболев помрачнел.
– Это большая ответственность, Егор Андреевич…
– Ты справишься, Паша. Ты уже доказал, что умеешь управлять хаосом. Теперь просто масштаб побольше.
Он медленно кивнул.
– Хорошо. Попробую.
– Не попробуешь. Сделаешь, – жёстко сказал я. – Потому что другого выхода нет. Мы все здесь, в этой комнате, несём на себе будущее России. И мы не имеем права облажаться.
Тишина повисла тяжёлая, нарушаемая только тиканьем настенных часов.
– Тогда за работу, – скомандовал я. – Времени у нас кот наплакал.
* * *
На следующей неделе я превратился в вихрь, метавшийся между гарнизонами. Тула, Серпухов, Подольск – везде я повторял один и тот же спектакль. Являлся к коменданту с указом Каменского, объяснял суть проекта, просил людей.
Реакции были разными. Некоторые командиры с энтузиазмом выделяли солдат, понимая важность дела. Другие морщились, торговались, пытались отдать мне «бракованных». Но указ Каменского был моей дубиной. В нём чёрным по белому было написано: «невыполнение требований – саботаж». Никто не хотел попасть под трибунал за саботаж проекта государственной важности.
К концу недели я привёз в Тулу ещё два десятка солдат. Сидоров с Николаем чуть не упали в обморок, увидев эту толпу.
– Господи, Егор Андреевич, – простонал Николай. – Где мы их разместим? Как будем учить всех одновременно?
– Разместим в казармах при заводе. А учить будем как и вас учили. Ну, потесниться придется, – невозмутимо ответил я. – Главное обучить. А условия, на сколько знаю, у солдат и похуже бывали. Справишься?
Сидоров вытянулся.
– Так точно, ваше благородие! Справлюсь!
И он справился. Этот крепкий унтер-офицер оказался машиной по обучению. Он гонял солдат с утра до ночи, не повышая голоса, но и не давая спуску. Через три недели у меня было три десятка обученных телеграфистов.
Часть я сразу отправил на линию, заменяя гражданских операторов на ретрансляторах. Военные работали чётче, надёжнее. Другую часть включил в ремонтные бригады – они сопровождали стройку, немедленно устраняя любые повреждения провода.
И темп строительства взлетел. То, что раньше занимало неделю, теперь делалось за два-три дня. Столбы вкапывались, провода натягивались, громоотводы монтировались – всё шло как по маслу.
Павел Соболев сидел в своём штабе, заваленный донесениями и рапортами, и дирижировал этим оркестром. На стене висела огромная карта с цветными флажками (моё предложение, которое он воспринял на «ура»), отмечающими прогресс на каждом участке.
– Участок семнадцать завершён, – докладывал ему нарочный. – Переходят на восемнадцатый.
– Отлично. Передай им, чтобы усилили охрану. Там лес густой, место для диверсии подходящее, – командовал Павел, втыкая новый флажок в карту.
Я заходил к нему раз в два дня, получал сводку, вносил коррективы. Машина работала.
* * *
Я стоял на последнем участке перед Москвой. Мороз крепчал, земля промёрзла так, что ломы отскакивали от неё, как от камня. Но мы не останавливались.
Солдаты рабочего батальона долбили мёрзлую землю, вкапывая очередной столб. Пар валил из их ртов, лица красные от напряжения и холода, но они работали молча, методично.
Я смотрел на уходящую вдаль линию столбов и чувствовал нечто похожее на гордость. Мы это сделали. Вопреки всему – погоде, «Инженеру», нехватке материалов, скептицизму чиновников – мы протянули нить из Тулы почти до самой Москвы.
Оставалось двадцать вёрст. Двадцать вёрст до триумфа.
Иван Дмитриевич, приехавший со мной, стоял рядом, кутаясь в медвежью шубу.
– Успеем к Рождеству? – спросил он.
Я посмотрел на солдат, на их упрямые, сосредоточенные лица.
– Успеем, Иван Дмитриевич. Даже если придётся работать в сочельник, но успеем.
Он усмехнулся.
– Каменский будет доволен. А довольный Каменский – это открытая дорога к любым ресурсам в будущем.
Глава 9
Звук удара металла о землю был похож на выстрел. Звонкий, сухой, безнадёжный. Лом отскочил от промёрзшей глины, выбив сноп искр, и едва не угодил солдату по колену. Тот выругался – вытирая рукавом шинели мокрый от пара и копоти лоб.
– Не берет, ваше благородие! – крикнул он, оборачиваясь ко мне. – Камень, а не земля! На аршин промерзло, чисто гранит!
Я спрыгнул с коня, чувствуя, как мороз тут же кусает лицо. Декабрь вступил в свои права не просто жёстко – жестоко. Минус двадцать пять, не меньше. Воздух звенел, деревья стояли в серебряных шубах, красивые, как на рождественской открытке, и равнодушные к тому, что нам нужно вгрызаться в их корни.
– Жечь костры! – скомандовал я, перекрикивая ветер. – В каждой яме – огонь! Греем землю, потом долбим!
– Дров не напасёмся, Егор Андреевич! – отозвался унтер, руководивший этой группой.
– Лес вокруг! Валите сушняк, разбирайте бурелом! Столбы должны стоять!
Мы были на финишной прямой. Двадцать вёрст. Жалкие двадцать вёрст отделяли нас от Москвы. Но эти вёрсты давались нам кровью. Земля сопротивлялась каждому шагу. Мы больше не копали ямы – мы их выжигали.
Я шёл вдоль линии будущих столбов. Картина напоминала бивак отступающей армии или, скорее, круг ада Данте, перенесённый в русскую зиму. Через каждые пятьдесят метров горели костры. Солдаты, похожие на тени в клубах дыма, сгребали угли, долбили оттаявшую на вершок жижу, выкидывали её и снова разводили огонь.
Запах стоял невыносимый: горелая земля, дёготь, пот и мокрая шерсть.
Я подошёл к группе сапёров, которые пытались установить угловой столб. Они, кряхтя, ворочали тяжеленное, пропитанное дегтем бревно, пытаясь загнать его в дымящуюся яму.
– Навались! Раз-два! – командовал ефрейтор.
Столб качнулся, встал, но тут же пополз в сторону – дно ямы было неровным, ледяным.
– Стоп! – рявкнул я, подбегая и хватаясь за ледяную скобу. – Куда вы его криво лепите? Трос натянем – он же ляжет! Уровень где?
– Замёрз уровень, барин! – огрызнулся один из солдат, но столб придержал. – Спирт в пузырьке загустел!
– На глаз ставь! По отвесу! Нитку с грузом возьми!
Я видел, что они на пределе. Люди работали по двенадцать часов на морозе. Энтузиазм первых дней, подогреваемый водкой и двойным жалованием, выветрился. Осталась тупая, звериная усталость. Деньги здесь, в лесу, не грели. Их нельзя было съесть, ими нельзя было укрыться от ветра.
Нужно было что-то другое.
Я взобрался на кучу вынутой земли, возвышаясь над просекой.
– Братцы! – гаркнул я во всю глотку. – Слушай мою команду!
Солдаты остановились, опираясь на ломы и лопаты. Десятки глаз смотрели на меня – усталых, злых, потухших.
– Я знаю, что вы проклинаете этот лес, этот мороз и меня лично! – начал я. – Я знаю, что руки у вас в кровь, а спины не разгибаются!
Тишина. Только треск костров и свист ветра в верхушках елей.
– Но посмотрите назад! Мы прошли сто двадцать вёрст! Мы сделали то, чего никто в мире не делал! Мы тянем нерв Империи!
Я сунул руку в карман и вытащил серебряный рубль. Подбросил его, поймал.
– Деньги вы получите, как обещано. И водку, и горячую кашу. Но деньги вы пропьёте или потратите на баб. А то, что мы делаем сейчас – останется.
Я сделал паузу, глядя в лица солдат.
– Генерал-фельдмаршал Каменский приказал: каждый, кто дойдёт до Москвы, каждый, кто вобьёт последний костыль, получит не только премию. Я лично добился этого права. Каждый из вас будет представлен к специальной памятной медали. «За строительство Императорского Телеграфа».
По рядам прошёл шёпот. Медаль. Для солдата это было не просто побрякушка. Это статус. Это уважение в деревне. Это память для внуков. Это доказательство того, что ты не просто грязь месил, а служил Государю в особом деле.
– Серебряная медаль! – добавил я, повышая ставки. – На владимирской ленте! И запись в личное дело, которая даст право на льготы при выходе в отставку!
Шёпот стал громче. В глазах начало появляться что-то осмысленное. Искра интереса.
– Осталось немного! – я махнул рукой на север. – Вон за тем лесом, за теми холмами – Москва! Мы уже дышим ей в затылок! Неужели мы встанем здесь, в двух шагах от победы, и позволим морозу нас одолеть?
– Не позволим! – крикнул кто-то из молодых.
– Даёшь Москву! – подхватил бас из глубины строя.
– За медаль можно и попотеть! – раздался смех.
Я спрыгнул с насыпи. Лёд тронулся. Не в земле, а в головах.
– Костры ярче! – скомандовал я. – Сменяться чаще! Греться у огня по очереди! Кто замёрз – не молчать, идти к полевой кухне за сбитнем! Вперёд, братцы! К Рождеству мы должны пить чай на Красной площади!
Работа закипела с новой силой. Теперь удары ломов звучали не обречённо, а зло, азартно.
* * *
К полудню следующего дня лес начал редеть. Мы вышли на возвышенность, и ветер ударил в лицо с удвоенной силой, но никто не обратил на это внимания.
Потому что впереди, в морозной дымке, проступили очертания.
Сначала неясные, серые, словно мираж. Потом солнце, пробившееся сквозь тучи, ударило лучом, и горизонт вспыхнул.
Золото.
Купола. Десятки, сотни золотых точек, горящих над серым морем крыш. Колокольня Ивана Великого возвышалась, как маяк.
– Москва… – выдохнул стоящий рядом со мной унтер. Он снял шапку и перекрестился, не замечая мороза. – Гляди-ка, братцы… Москва!
Солдаты побросали инструменты. Они выходили на край просеки, щурились, крестились. Усталость, грязь, холод – всё это вдруг отступило на второй план.
Они видели цель.
Это был тот самый психологический перелом, которого я ждал. До этого момента Москва была абстракцией, точкой на карте, словом в приказе. Теперь она стала реальностью.
– Видите? – тихо сказал я, подходя к группе монтажников. – Она ждёт. Провода ждут.
– Дойдём, Егор Андреевич, – серьёзно сказал бородатый ефрейтор. – Теперь точно дойдём. Тут уж рукой подать.
В этот момент сзади послышался скрип полозьев и храп загнанной лошади. Я обернулся.
Павел Соболев, закутанный в тулуп так, что видны были только глаза, спрыгнул с саней, едва они остановились. Он выглядел измотанным, но собранным.
– Егор Андреевич! – крикнул он, пробираясь ко мне через сугробы.
– Что там, Паша? – я шагнул навстречу. – Диверсия? Обрыв?
– Нет, – он отдышался, вытирая иней с усов. – Тыл держится. Проехал все станции от самой Тулы. Ретрансляторы работают как часы. Сигнальщики не спят, батареи меняют вовремя. Связь есть до сто шестидесятой версты. Чёткая, без помех.
Я выдохнул. Одной горой с плеч меньше.
– Но есть проблема, – продолжил Павел, и тон его мне не понравился. – Впереди.
Он развернул карту, прижав её к борту саней.
– Мы выходим к Воробьёвым горам. Вот здесь.
Его палец ткнул в точку, где рельеф резко шёл вверх.
– И что? – не понял я. – Обычный подъём.
– Не обычный, – покачал головой Соболев. – Там перепад высот резкий. И грунт… там склон, Егор Андреевич. А нам надо перекинуть линию через реку и поднять наверх, к городу.
– Ну так поставим столбы чаще.
– Не выйдет. Там овраг и сразу крутой подъём. Пролёт получается огромный, метров сто, не меньше. Если мы натянем наш трос с медью… – он посмотрел на меня с тревогой. – Натяжение будет чудовищным. Угловой столб на вершине просто вырвет из земли. Или сломает, как спичку. Натяжение будет направлено вниз и в сторону реки.
Я представил эту картину. Тяжёлый, обледенелый канат, висящий над рекой, тянущий верхний столб вниз. Физика. Бессердечная сука.
– Фундамент? – спросил я.
– Не успеем, – отрезал Павел. – Земля – камень. Чтобы залить фундамент или сложить каменную кладку, которая удержит такой вес, нужна неделя. А у нас её нет.
Я посмотрел на сияющие купола Москвы. Они были так близко. И так далеко, если мы сейчас застрянем на этом чёртовом склоне.
– Поехали, – скомандовал я. – Надо смотреть на месте.
* * *
Воробьёвы горы встретили нас пронизывающим ветром. Мы стояли на краю обрыва, глядя вниз, на скованную льдом Москву-реку. Вид был величественный, но мне было не до красот.
Павел был прав. Ситуация была дрянная.
Линия должна была перемахнуть через реку и уйти вверх, на плато. Угол подъёма был градусов сорок пять. Столб, который мы должны были поставить здесь, на краю, принимал на себя всю тяжесть пролёта над водой.
– Если поставим обычный столб, даже толстый, его согнёт, – констатировал я, прикидывая векторы сил. – А если укрепим оттяжками назад…
– … то вырвет анкера, – закончил Павел. – Грунт мёрзлый только сверху. Под коркой может быть плывун или песок, тут же склон.
Я ходил кругами по снегу, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы.
Нужно было решение. Быстрое. Грубое. Эффективное.
Я посмотрел на лес, подступающий к краю обрыва. Сосны.
– Мы не будем ставить один столб, – сказал я, останавливаясь. – Мы поставим три.
– Три? – переспросил Павел. – В ряд?
– Нет. Пирамидой. Тренога.
Я выхватил у Павла карту и карандашом на полях набросал схему.
– Смотри. Берём три самых толстых бревна. Связываем вершины вместе мощными стальными хомутами. Ноги разводим широко, метра на три-четыре друг от друга. Получаем жёсткую конструкцию. А-образная рама, но с третьей ногой-упором назад, против тяги провода.
Павел прищурился, разглядывая рисунок.
– Устойчивость будет дикая, – признал он. – Такую конструкцию не опрокинешь. Но как их вкопать? Три ямы вместо одной?
– Не надо глубоко, – возразил я. – Тренога сама себя держит. Вкапываем на полметра, чтобы не скользила. А вот чтобы её не подняло…
Я огляделся.
– Мы сделаем висячий груз. Подвесим к центру треноги, внутри, платформу с камнями. Десять-пятнадцать берковцев булыжников. Это прижмёт конструкцию к земле намертво. Гравитация будет работать на нас.
– Рискованно, – пробормотал Соболев. – Если ноги разъедутся…
– Свяжем их снизу поперечинами. Сделаем жёсткий треугольник у основания.
Я посмотрел на него.
– Паша, это единственный шанс. Строить каменный бык мы будем до весны. А деревянную пирамиду солдаты соберут за сутки.
Соболев помолчал секунду, потом решительно кивнул.
– Солдаты справятся. У них есть опыт постройки наблюдательных вышек, принцип тот же.
– Тогда действуй. Вали самые толстые сосны. Хомуты пусть куют прямо здесь, походную кузню разворачивайте. И камни… нужны камни. Много.
– С реки натаскаем, или с мостовой, – Павел уже разворачивался к ожидающим солдатам. – Эй, унтер! Солдатов сюда! Топоры к бою!
Работа закипела. Я стоял на ветру, глядя, как падают вековые сосны, и молился всем богам физики, чтобы моя конструкция выдержала. Это была импровизация, чистой воды авантюра. Но именно на таких авантюрах, кажется, и держалась вся эта безумная стройка.
Москва сияла золотом куполов, словно подбадривая нас. Или насмехаясь. Скоро узнаем.
* * *
Москва встретила нас не колокольным звоном и не хлебом-солью, а глухой, настороженной стеной непонимания. Если в полях и лесах нашим главным врагом была физика и погода, то здесь, среди кривых улочек и плотной застройки древней столицы, мы столкнулись с противником куда более вязким и упрямым – человеческой косностью.
