Текст книги "Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Воронцов. Перезагрузка. Книга 11

Глава 1

Зеленоватое пламя в камине погасло, оставив после себя лишь едкий, химический запах горелого пластика – запах, которому не место в девятнадцатом веке. Этот запах щекотал ноздри, вызывая фантомные воспоминания о горящих свалках Подмосковья и плавящейся изоляции на перегруженных серверах.

Я стоял неподвижно, глядя на почерневший пепел, в который превратилось послание моего врага. Страх, сковавший меня в первые минуты, улетучился. Его место заняла холодная, звенящая пустота. Такое чувство бывает у хирурга, когда во время плановой операции открывается массивное кровотечение: эмоции отключаются, мир сужается до операционного поля, а мозг начинает работать с пугающей скоростью и четкостью.

«Идиот», – написал он.

И самое страшное было не в оскорблении. Самое страшное было в том, что он был прав.

Я закрыл глаза, вызывая в памяти справочники по материаловедению, которые когда-то листал в прошлой жизни. Льняное масло. Окисление. Полимеризация. Мой «резиноид» был хорош как временное решение, как заплатка. Но он действительно был хрупким. При минус тридцати – а русские зимы суровы – затвердевшая масса просто потрескается от температурного сжатия провода. В микротрещины попадёт влага, замерзнет, расширится, и изоляция осыплется, как старая штукатурка.

Вся линия, все эти шестьдесят вёрст триумфа, зимой превратятся в бесполезную гирлянду на гнилых столбах.

Я обернулся. Иван Дмитриевич всё ещё стоял у двери, застегивая плащ. Он внимательно наблюдал за мной, и в его прищуренных глазах я читал настороженность. Он ожидал увидеть панику, растерянность, может быть, отчаяние. Но он видел нечто иное, и это иное заставляло опытного интригана Тайной канцелярии нервничать.

– Вы сказали про серу и гуттаперчу, Егор Андреевич, – тихо напомнил он, нарушая тишину. – Это… контрмеры?

– Это работа над ошибками, Иван Дмитриевич, – жестко ответил я, подходя к столу и рывком выдвигая ящик с картами. – Наш невидимый друг указал мне на слабое место в броне. И за это я ему даже благодарен. Он думает, что напугал меня. Думает, что я забьюсь в щель и буду ждать его хода.

Я развернул на столе карту губернии. Палец с силой уперся в точку, обозначающую Тулу, и провел линию на север.

– Но он ошибся в оценке противника.

– Что мы будем делать? – Иван Дмитриевич подошел ближе. Его тон изменился. Теперь он говорил не с подопечным изобретателем, а с командиром перед боем.

– Мы меняем стратегию. Полностью, – я поднял на него взгляд. – До этого мы играли в песочнице. Строили куличики, радовались, что они не рассыпаются. Теперь начинается война.

– Линия до Москвы? – уточнил он.

– Да. Но не так, как планировали. Никаких «постепенных этапов». Никаких зимних каникул для строителей. Мы должны быть в Москве до первых серьезных морозов.

Иван Дмитриевич скептически покачал головой:

– Это невозможно, Егор Андреевич. Осень на носу. Дожди размоют дороги. Людей не хватит.

– Людей вы найдете, – отрезал я, и в моем голосе прозвучали металлические нотки, которых я сам от себя не ожидал. – Поднимите гарнизоны. Привлеките каторжан. Мне плевать. Но мне нужны тысячи рук. Прямо сейчас.

Я схватил перо, макнул его в чернильницу и начал быстро набрасывать список на чистом листе.

– Первое: гуттаперча. Это застывший сок деревьев, растут в Малайе, на островах. В Европе она уже известна как диковинка, из неё делают трости, посуду. У английских купцов в Петербурге она должна быть. Скупите всё. Любые партии, по любой цене. Золотом, векселями, угрозами – неважно. Мне нужно много. Очень много.

– Гуттаперча… – Иван Дмитриевич пробовал слово на вкус. – Запишу. А сера?

– Сера есть на уральских заводах, у Строганова. Напишите ему от моего имени, пусть шлёт обозы немедленно. Срочно. Мне нужно «вулканизировать» изоляцию. Сделать её эластичной, как кожа, и прочной, как камень. Только так мы переживем зиму.

Я швырнул перо на стол. Чернильная клякса расплылась по бумаге, как черная кровь.

– Он думает, что я буду защищаться, Иван Дмитриевич. Что я буду перекладывать изоляцию на уже построенном участке и топтаться на месте. Но мы пойдем вперед. Мы потянем линию на новой изоляции сразу к Москве. А старый участок… старый участок мы переделаем по ходу дела, не останавливая движения.

Иван Дмитриевич смотрел на меня с нескрываемым удивлением.

– Вы изменились, Егор Андреевич. За последние десять минут.

– Я просто снял розовые очки, – мрачно усмехнулся я. – Знаете, Иван Дмитриевич, я ведь до последнего надеялся, что мои знания здесь – это дар. Что я смогу просто улучшать жизнь, лечить людей, строить машины. Но этот «Инженер»… он прав в одном. Это шахматная доска. И если ты не бьешь фигуру противника, он бьет твою.

Я подошел к нему вплотную.

– Усильте охрану на линии. Максимально. Каждый столб, каждая верста провода должны быть под присмотром. Введите военное положение в зоне строительства. Любой, кто подойдет к линии без пропуска – шпион или диверсант.

– Это жестко, – заметил глава Тайной канцелярии, но в его глазах я видел одобрение.

– Это необходимо. Наш враг – не Наполеон. Наполеон – это танк, прущий напролом. А «Инженер» – это снайпер. Он знает химию, знает физику, знает историю. Он будет бить по технологиям. Он попытается дискредитировать нас перед Императрицей, устроив аварию в самый нужный момент. Мы не дадим ему этого шанса.

Иван Дмитриевич кивнул, надевая шляпу.

– Я отправлю курьеров в Петербург и на Урал сегодня же ночью. Казаки будут подняты по тревоге. Но, Егор Андреевич… – он задержался на пороге, его рука замерла на дверной ручке. – Вы уверены, что справитесь? Знать, что где-то там есть кто-то равный вам… или даже превосходящий… это тяжелая ноша.

Я посмотрел на пустой камин.

– Он назвал меня «идиотом», Иван Дмитриевич. В моем мире за такие слова принято отвечать. Он хочет встретиться в Москве? Я приду туда. Но я приду не как проситель и не как жертва. Я приду туда по своим проводам, со своей связью и со своей правдой.

– Доброй ночи, Егор Андреевич, – Иван Дмитриевич чуть поклонился, чего раньше никогда не делал, и вышел в дождливую ночь.

Я остался один. Адреналин бурлил в крови, прогоняя сон. Спать было нельзя. Нужно было пересчитать формулы, составить новые чертежи для студентов, способных работать с гуттаперчей, продумать логистику.

Я сел за стол, придвинул к себе стопку чистой бумаги и новую лампу. Свет упал на мои руки. Они не дрожали.

«Проект Перелом», говоришь? Ну что ж, коллега. Посмотрим, чьи кости хрустнут первыми.

Я обмакнул перо в чернила и вывел заголовок: «План ускоренного строительства линии Тула-Москва. Особой секретности».

Работа началась.

Сон не шёл. Да и какой может быть сон, когда у тебя под ногами разверзлась бездна, а ты только что понял, что стоял на её краю с завязанными глазами? Я мерил шагами кабинет – от погасшего камина до окна, за которым бесновалась непогода, и обратно. Письмо «Инженера», не давало сидеть на месте. Оно требовало действий. Немедленного, прямого, грубого действия.

Я резко дёрнул шнур звонка. Где-то в глубине дома звякнул колокольчик.

Через минуту в дверь просунулась заспанная физиономия Матрёны. Платок сбился набок, глаза слипались.

– Барин? Случилось чего? Ночь на дворе, петухи ещё не пели…

– Разбуди Захара, – приказал я, не оборачиваясь. – Пусть немедленно пошлёт людей за Николаем Фёдоровым и Александром Зайцевым. Экипаж пусть возьмут, дождь льёт как из ведра.

Матрёна охнула, прикрыв рот ладонью:

– Да окститесь, Егор Андреевич! Они поди спят давно, время – третий час пошёл! Заболела матушка-барыня, не дай Бог?

– Все здоровы, Матрёна. Делай, что говорю. Скажи – вопрос жизни и смерти. Пусть одеваются и едут сюда. Срочно. И самовар поставь. Крепкого чаю нам, самого чёрного, какой найдёшь.

Она исчезла, бормоча что-то про «окаянные дела» и «нечистую силу», что не даёт покоя добрым людям.

Я вернулся к столу. Смёл в сторону чертежи консервного цеха – сейчас это казалось таким мелким, таким незначительным. Передо мной лежал чистый лист ватмана. Я взял карандаш.

«Гуттаперча».

Странное, смешное слово. Сок деревьев рода Palaquium. В моём времени из неё делали мячи для гольфа и изоляцию для подводных кабелей, пока не придумали полиэтилен. Здесь, в девятнадцатом веке, это пока экзотика. Сувениры, трости, какие-то поделки. Но она есть. Она точно есть в Европе, а значит, есть и в портовых складах Петербурга.

Дверь распахнулась через сорок минут. Первым влетел Зайцев – мокрый, с растрёпанными волосами, в наспех накинутом сюртуке. За ним, более степенно, но с явной тревогой на лице, вошёл Николай Фёдоров.

– Егор Андреевич? – Николай шагнул к свету лампы. – Захар сказал… Что стряслось? Авария на линии? Пожар?

– Садитесь, – я кивнул на стулья у стола. Голос мой звучал сухо и жёстко, как треск сухого дерева. – Аварии пока нет. Но если мы будем спать, она случится. И такая, что похоронит нас всех.

Они переглянулись. Александр сел на край стула, нервно комкая в руках мокрую шляпу. Матрёна, беззвучно ступая, внесла поднос с дымящимся чаем и тут же исчезла, чувствуя, что разговор предстоит тяжёлый.

– Мы меняем планы, господа, – начал я без предисловий. – Полностью.

– В каком смысле? – осторожно спросил Николай, принимая чашку. – Мы ведь утвердили график. Завершаем участок до Помахово, консервируем стройку на зиму, занимаемся подготовкой материалов, а весной…

– К чёрту весну, – оборвал я его. – Никакой консервации. Никаких зимних каникул. Мы идём на Москву. Прямо сейчас.

В кабинете повисла тишина, перекрываемая только шумом дождя за окном.

– Егор Андреевич, – голос Николая дрогнул, но он попытался сохранить рассудительность учёного. – Вы шутите? На дворе август, скоро сентябрь. Дороги развезёт так, что телега не проедет. А потом ударят морозы. Строить в таких условиях… это безумие. Люди не выдержат, техника встанет.

– Люди выдержат, если им хорошо заплатить и обеспечить горячей едой, – отрезал я. – А техника… технику мы заставим работать. Слушайте меня внимательно. У нас нет времени до весны. Ситуация изменилась. Появились обстоятельства… стратегического характера. Линия должна быть в Москве до первых серьёзных снегопадов.

Зайцев подался вперёд, его глаза горели лихорадочным блеском – смесью страха и азарта:

– Это сто сорок вёрст, Егор Андреевич. По болотам, лесам и оврагам. Даже если мы бросим все силы…

– Мы бросим больше, чем все силы, – я подошёл к карте, висевшей на стене, и ударил по ней ладонью. – Но главная проблема не в грязи и не в расстоянии. Главная проблема – в проводе.

Я обернулся к ним, опираясь спиной о карту.

– Наши последние изыскания… – я сделал паузу, подбирая слова так, чтобы не выдать истинный источник, – показали критическую уязвимость текущей изоляции. Тот состав из льняного масла и малахитовой крошки, которым мы так гордились… он не выдержит русской зимы.

Николай нахмурился, его лоб прорезала глубокая складка:

– Почему? Мы же тестировали образцы. В ледниках со льдом…

– Минус пять или минус десять – это не тест, Николай, – жёстко сказал я. – При минус двадцати пяти структура полимеризованного масла начнёт меняться. Оно станет хрупким, как стекло. Малейшая вибрация от ветра, натяжение провода – и изоляция пойдёт микротрещинами. В них попадёт влага. Потом она замёрзнет, расширится и разорвёт покрытие. К январю у нас будет сто сорок вёрст голого провода, коротящего на каждом мокром столбе.

Николай снял пенсне, начал протирать его снова, хотя оно и так было сухим. Я видел, как в его голове крутятся формулы и свойства материалов. Он был умным человеком. Ему не нужно было объяснять дважды.

– Кристаллизация… – пробормотал он. – Да. При глубокой заморозке наша изоляция действительно может терять эластичность. Боже мой, Егор Андреевич… Если это так, то вся работа насмарку?

– Не вся, – я вернулся к столу. – Мы успеем переиграть. Но нам нужен новый состав. Радикально новый.

Я взял лист, на котором написал одно слово, и развернул его к ним.

– Гуттаперча.

– Это… смола? – неуверенно спросил Александр. – Из неё ещё трости делают гнутые?

– Это сок тропических деревьев. Похож на каучук, но твёрже и устойчивее к воде. Это лучший диэлектрик, который нам доступен. Но сама по себе она тоже затвердеет на холоде. – Я обвёл взглядом своих соратников. – Поэтому мы добавим в неё серу. И нагреем.

– Серу? – удивился Николай. – Но зачем?

– Чтобы изменить молекулярную структуру, – я импровизировал на ходу, вспоминая школьный курс химии. – Сера свяжет цепочки вещества, сделает его не просто твёрдым, а упругим. Эластичным. Оно не будет трескаться на морозе и не потечёт на жаре. Этот процесс… назовём его «сшивкой».

Я видел, что Николай хочет поспорить, задать вопросы, потребовать теоретического обоснования. Но он видел и моё лицо. Он понял: спорить бесполезно.

– Где мы возьмём столько гуттаперчи? – спросил он вместо спора. – Это же заморский товар.

– Иван Дмитриевич уже пишет депеши в Петербург и Ригу. Скупят всё, что есть на складах. Хоть трости переплавляйте, мне всё равно. Сера придёт с уральских заводов Строганова. Ваша задача, Николай – подготовить лабораторию. Как только привезут сырьё, мы должны немедленно начать опыты с пропорциями и температурой. У нас будет, может быть, неделя, чтобы найти идеальный рецепт.

– А я? – спросил Александр. – Что делать мне?

– А на тебе, Саша, самое грязное и самое важное, – я подошёл к нему. – Карта.

Я развернул перед ними подробную карту губернии, которую принёс Иван Дмитриевич ещё в прошлый раз.

– Мы строили линию до Помахово почти вслепую. Шли вдоль тракта, ставили столбы, где удобнее. Больше так нельзя. – Я провёл пальцем от Помахово на север. – Там начинаются леса, овраги, реки. Местность сложная. Но страшны не овраги. Страшны люди.

– Разбойники? – уточнил Зайцев. – Но казаки…

– Не разбойники, – я понизил голос. – Диверсанты. У нас есть враги, Саша. Враги умные, технически грамотные и очень злые. Они знают, что телеграф – это наше преимущество. И они попытаются его уничтожить. Не украсть провод ради меди, а именно уничтожить. Свалить столбы в болото, перерезать линию в труднодоступном месте, устроить пожар.

Александр побледнел.

– Поэтому, – продолжил я, – мне нужна не просто карта строительства. Мне нужна карта боевых действий. Ты берёшь лучших студентов, берёшь охрану от Ивана Дмитриевича – он выделит егерей, не просто казаков – и проходишь весь маршрут до самой Москвы.

Я начал тыкать карандашом в карту, оставляя жирные точки:

– Ты должен найти каждое уязвимое место. Где лес подходит слишком близко к просеке? Вырубить на пятьдесят саженей. Где болото, в котором можно спрятаться? Обойти или поставить посты. Где мосты? Под мостами – круглосуточная охрана. Ты должен думать не как строитель, а как преступник. Где бы ты ударил, чтобы остановить нас?

– Понял, – кивнул Александр, и в его голосе появилась твёрдость. Юношеский восторг исчез, сменившись взрослой решимостью. – Я составлю план защиты. Каждый верстовой столб будет под присмотром.

– И ещё, – я посмотрел на Николая. – Ретрансляторы. Нам понадобится не один, а три или четыре до Москвы. Их нужно не просто построить. Их нужно превратить в крепости. Каменные фундаменты, железные двери, решётки на окнах. Гарнизон на каждой станции. Аппаратуру – дублировать. Если сломается один комплект, второй должен включаться мгновенно.

Николай снял пенсне и устало потёр переносицу:

– Это огромные деньги, Егор Андреевич. Камень, железо, гарнизоны… Смета вырастет втрое.

– Плевать на смету, – тихо сказал я. – Казна заплатит. А если не хватит казны – я вложу свои. Всё, что есть. Доход с завода, от консервов, всё.

Я снова прошёлся по кабинету.

– Мы вступаем в гонку, друзья мои. И приз в этой гонке – не деньги и не ордена. Приз – это будущее России. Если мы опоздаем, если позволим погоде или врагам остановить нас… мы проиграем войну, которая ещё даже не началась.

Я остановился перед ними.

– Завтра на рассвете начинаем. Николай – ты готовишь цех для работы с новым составом. Ищи экструдеры, прессы, всё, что может давить густую массу на провод. Александр – ты собираешь экспедицию. Карты, геодезические инструменты, оружие. Хоть спите в сёдлах, но то, что я сказал – сделайте.

– Есть, – коротко ответил Зайцев, вставая.

Николай тоже поднялся. Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

– Вы что-то знаете, Егор Андреевич, – сказал он не вопросительно, а утвердительно. – Что-то такое, о чём не говорите. Эта «гуттаперча», эта уверенность в диверсиях…

– Знаю, Коля, – я положил руку ему на плечо. – Я знаю, что мы не одни в этом мире умные. И что наши конкуренты не дремлют. Этого достаточно?

– Достаточно, – вздохнул он. – Если вы говорите, что надо – значит, надо. Мы сделаем.

Они ушли. Я слышал, как внизу хлопнула тяжёлая входная дверь, как зацокали копыта по мокрой брусчатке.

Я остался один в тишине кабинета. Дождь всё так же барабанил в стекло, выбивая свой бесконечный ритм. Но теперь этот ритм не казался мне похоронным маршем. Это была дробь барабанов перед атакой.

Я подошёл к столу, взял перо и придвинул к себе чистый лист. Нужно было набросать чертёж установки для нанесения горячей гуттаперчи на провод. «Инженер» советовал использовать температуру 140 градусов. Что ж, спасибо за совет, ублюдок. Я им воспользуюсь.

Но я добавлю кое-что от себя. Я придумаю, как армировать эту изоляцию. Как сделать так, чтобы твой хвалёный «Проект Перелом» сломал об неё зубы.

Работа предстояла адская.

Глава 2

Следующие три дня слились для меня в одну сплошную, лихорадочную гонку со временем. Сон стал роскошью, еда – топливом, которое я закидывал в себя на ходу, не чувствуя вкуса. Мой кабинет превратился в штаб, а лаборатория Ричарда – в поле битвы, где мы сражались не с болезнями, а с самой природой материи.

Ричард, к его чести, воспринял мою новую одержимость с тем спокойным английским стоицизмом, который меня всегда в нём восхищал. Когда я ворвался к нему в лазарет с безумными глазами и потребовал всё, что он знает о тропических растениях, он лишь аккуратно отложил скальпель, которым чистил инструменты, и спросил: «Опять спасаем империю, Егор Андреевич?»

– Хуже, Ричард. Мы спасаем будущее, – ответил я.

Теперь мы сидели в его лаборатории, окружённые колбами, ретортами и запахом, от которого у нормального человека слезились бы глаза. На столе перед нами лежали бумаги с чертежами, заметками и несколько моих набросков.

– Гуттаперча… – Ричард задумчиво вертел в руках кусок засохшей смолы, который нам чудом удалось найти у одного тульского антиквара. Это была старая, потрескавшаяся трость, которую мы безжалостно распилили. – Palaquium gutta. Семейство Сапотовые. Растёт на Малайском архипелаге. Местные жители используют сок для рукояток ножей и… кажется, для ловли птиц, как клей.

– Да, – кивнул я, наблюдая, как Ричард нагревает небольшой осколок трости над спиртовкой. – При нагревании она размягчается, становится пластичной, как глина. При остывании твердеет, но сохраняет форму. Это идеальный изолятор, Ричард. Вода ей нипочём.

– Но вы говорили, что она хрупкая на холоде, – заметил англичанин, тыкая пинцетом в размягчённую массу. – Смотрите, она уже твердеет. Если мы покроем ею провод, а потом ударит мороз…

– Она рассыплется, как стекло, – закончил я за него. – Поэтому нам нужна не просто гуттаперча. Нам нужен новый материал. Модифицированный.

Я подошёл к полке с реактивами и взял банку с жёлтым порошком.

– Сера? – Ричард поднял бровь. – Вы хотите смешать органическую смолу с серой? Это алхимия, Егор Андреевич.

– Это химия, друг мой. Химия полимеров, – я поставил банку на стол. – Нам нужно найти способ «сшить» молекулы гуттаперчи с помощью серы. Создать поперечные связи. Если мы подберём правильную температуру… мы получим материал, который будет гнуться на морозе, но не ломаться. И не потечёт на жаре.

Ричард посмотрел на меня с тем особым выражением, которое появлялось у него, когда я предлагал использовать эфир для наркоза или мыть руки хлоркой перед операцией. Смесь скепсиса и любопытства.

– Вы говорите так уверенно, словно уже видели этот материал, – проницательно заметил он.

– Видел, – коротко ответил я, не вдаваясь в подробности о покрышках автомобилей и резиновых сапогах из моего времени. – Во сне, Ричард. В том же сне, где видел телеграф.

Он вздохнул, понимая, что большего я не скажу, и поправил пенсне:

– Хорошо. Допустим. Но где мы возьмём сырьё? Трость антиквара – это грамм двести, не больше. Нам нужны тонны.

– Иван Дмитриевич уже отправил курьеров, – успокоил я его. – В Петербурге, в порту, наверняка есть склады Ост-Индской компании или голландских купцов. Гуттаперча там считается экзотикой, но она есть. Я велел скупать всё. Любые изделия, сырец, застывший сок. Всё, что найдут.

– А пока курьеры скачут, – Ричард взял ступку и пестик, – мы будем тренироваться на этой несчастной трости?

– Да. Мы должны найти формулу. Пропорции. Температуру. Сколько серы? Пять процентов? Десять? Тридцать? При какой температуре она вступает в реакцию, но не сжигает смолу? Сто двадцать градусов? Сто сорок?

Ричард посмотрел на кусочек смолы, потом на банку с серой, потом на меня. В его глазах зажёгся азарт исследователя.

– Знаете, Егор Андреевич, – усмехнулся он, – в Англии меня считали неплохим хирургом. Но здесь, с вами, я чувствую себя средневековым магом, который варит философский камень.

– Поверь мне, Ричард, этот камень будет подороже золота, – серьёзно ответил я. – Приступаем.

* * *

Следующие часы превратились в бесконечную череду проб и ошибок. Мы толкли серу, плавили гуттаперчу, смешивали, грели, остужали. Лаборатория наполнилась удушливым запахом палёной резины и тухлых яиц.

– Опыт номер двенадцать, – констатировал Ричард, вынимая из тигля чёрный, обугленный комок. – Слишком высокая температура. Сера выгорела, смола разложилась.

– Снижаем до ста тридцати, – скомандовал я, делая пометку в журнале. – И меньше серы. Попробуем три процента.

Мы работали как одержимые. Ричард взвешивал ингредиенты с аптекарской точностью, я следил за температурой масляной бани, в которой грелся тигель. Мы создали примитивный термостат, чтобы контролировать температуру.

К вечеру у нас на столе лежало с десяток образцов. Одни были липкими, как мёд. Другие крошились в пальцах. Третьи были твёрдыми, как эбонит.

– Мы ищем баланс, – бормотал я, разглядывая очередной неудачный кусок. – Нам нужна эластичность резины и прочность пластика.

Ричард устало потёр глаза:

– Егор Андреевич, может, перерыв? Мы дышим парами серы уже шесть часов. Это не очень полезно для здоровья, даже если мы изобретаем панацею. Да и что такое ваш этот пластик, я не совсем понимаю, честно говоря…

– Ещё один опыт, – упрямо сказал я, отмахнувшись на его оговорку про пластик. – Попробуем добавить оксид свинца. Я читал… вспомнил, что он может ускорить реакцию. Как катализатор.

Ричард молча кивнул, достал банку с глётом.

Мы смешали гуттаперчу, серу и немного свинцового глёта. Нагрели смесь до ста сорока градусов. Держали двадцать минут, постоянно помешивая стеклянной палочкой. Масса стала тёмно-коричневой, густой, тягучей.

Потом мы вылили её на металлическую пластину и дали остыть.

Когда образец затвердел, я взял его в руки. Он был тёплым, гладким. Я попробовал согнуть его. Он подался, упруго сопротивляясь, но не сломался и не треснул. Я отпустил – он вернул форму.

– Ричард, – тихо позвал я. – Смотри.

Он подошёл, взял пластинку, согнул её пополам. Материал выдержал. Он поцарапал его ногтем – следа почти не осталось.

– Похоже на очень плотную кожу, – заметил он. – Или на подошву английского ботинка.

– А теперь главное, – я взял молоток и зубило, отколол кусочек льда от глыбы, которую нам приносили для охлаждения змеевиков, и бросил образец в миску со льдом, посыпав сверху солью, чтобы понизить температуру ещё сильнее.

Мы ждали десять минут. Десять минут тишины, нарушаемой только тиканьем часов на стене.

Потом я достал образец. Он был ледяным, покрытым инеем.

– Ну же, – прошептал Ричард.

Я резко согнул пластинку.

Она не хрустнула. Она согнулась. Чуть туже, чем тёплая, но она не сломалась. Ни единой трещины.

– Эврика, – выдохнул я, чувствуя, как с плеч сваливается гора. – Мы нашли это. Вулканизация.

Ричард смотрел на кусочек тёмной материи с благоговением.

– Мы изменили природу вещества. Мы заставили тропический сок работать в русской зиме.

– Мы только начали, Ричард, – я вытер пот со лба. – Теперь нам нужно масштабировать это. Нам нужны котлы, прессы, экструдеры. Нам нужно покрыть этим составом сто сорок вёрст провода. И сделать это быстро.

– Что такое экструдеры, Егор Андреевич, – снова с недоумением спросил Ричард.

– Это такая машина, автоматизированная, которая будет делать нам оболочку на медный провод.

В дверь постучали. Это был Захар.

– Барин, – он заглянул в лабораторию, морщась от запаха. – Там курьер от Ивана Дмитриевича. Срочный пакет.

Я вышел в коридор, срывая сургучную печать на ходу. В письме было всего несколько строк:

«Склады в Петербурге пусты. Гуттаперчи нет. Кто-то выкупил всё три дня назад. Весь запас Ост-Индской компании ушёл неизвестному покупателю. Следы ведут в Москву».

Я скомкал письмо. Интересно, как так быстро ему удалось передать информацию? Голубиная почта? Ладно, не важно – это его секреты.

Значит, «Инженер». Он знал. Он просчитал этот ход. Он скупил гуттаперчу, чтобы оставить меня без изоляции. «Используй гуттаперчу, идиот», – написал он мне, а сам перекрыл кран. Издевался.

Я вернулся в лабораторию. Лицо моё, видимо, было страшным, потому что Ричард отступил на шаг.

– Что случилось?

– У нас проблема, Ричард, – сказал я ледяным тоном. – Сырья нет. Наш конкурент скупил всё.

– И что теперь? – растерянно спросил врач. – Всё зря? Формула бесполезна?

Я посмотрел на удачный образец, лежащий на столе.

– Нет. Не зря. Если нет гуттаперчи… мы найдём замену. Природа щедра, Ричард. В России тоже есть растения, которые дают млечный сок. Одуванчик? Нет, мало. Бересклет? Возможно.

– Мы найдём наш русский каучук, Ричард. Или я синтезирую его из дёгтя и сажи, клянусь Богом. Но мы не остановимся.

В этот момент я понял, что война технологий перешла в новую фазу. Фазу ресурсного голода. И я был готов грызть землю зубами, но найти решение.

* * *

Письмо от Ивана Дмитриевича, в котором сообщалось, что склады Ост-Индской компании пусты, лежало на столе как приговор. Если «Инженер» перекрыл мне кислород в столицах, я должен был научиться дышать жабрами.

Я вызвал Ивана Дмитриевича снова. На этот раз встреча проходила не в кабинете, а в более приватной обстановке – в малой гостиной, подальше от лишних ушей прислуги. Глава местной Тайной канцелярии выглядел мрачнее тучи. Он не привык проигрывать, а пустые склады в Петербурге были для него личным оскорблением.

– Мы опоздали, Егор Андреевич, – констатировал он сухо, не притрагиваясь к чаю. – Мои люди перевернули портовые документы. Партия гуттаперчи была выкуплена через подставных лиц. След теряется где-то на московском тракте. Ваш… конкурент знает своё дело.

– Он знает логистику, – поправил я, нервно расхаживая по комнате. – Он знал, где искать. Но он не может скупить всё. Это физически невозможно.

Иван Дмитриевич поднял бровь:

– Выкуплена вся коммерческая партия.

– Коммерческая – да. Но есть ещё розница. Есть частные запасы. Есть, в конце концов, наука и медицина.

Я остановился напротив него, упёршись руками в спинку кресла.

– Иван Дмитриевич, мне плевать на большие партии. Мне нужен каждый фунт, каждая унция этой проклятой смолы, которую вы сможете найти в Российской Империи. Поднимите свою сеть. Всех агентов, всех осведомителей.

– Где искать? – он достал блокнот. – Если склады пусты…

– В аптеках, – жёстко сказал я. – Гуттаперчу используют для изготовления хирургических шин, иногда как средство от кожных болезней. Трясите лекарей. Трясите профессоров химии в университетах – у них в лабораториях должны быть образцы.

Иван Дмитриевич быстро писал, перо скрипело по бумаге.

– Далее, – продолжил я, чувствуя, как мозг работает на предельных оборотах. – Антиквары и лавки колониальных товаров. Трости, рукоятки хлыстов, дорогие шкатулки, даже некоторые виды посуды. Скупайте всё, что сделано из «малайской смолы». Мне всё равно, сколько это стоит. Ломайте, плавьте, везите сюда.

– Это будет капля в море, – заметил он скептически. – По крохам собирать тонны?

– С миру по нитке – голому рубаха, – огрызнулся я. – А нам нужна не рубаха, а изоляция. Если мы соберём хотя бы на первые десять вёрст критических участков – это уже победа. Остальное… остальное будем искать за границей. Шлите курьеров в Кёнигсберг, в Гамбург. В обход Петербурга. Пусть везут контрабандой, если надо. Но гуттаперча должна быть здесь.

Иван Дмитриевич захлопнул блокнот и спрятал его в карман.

– Задача ясна. Это будет… необычно. Мои агенты привыкли искать заговорщиков, а не старые трости и диковинные шкатулки. Но, учитывая ставки…

– Ставки – это жизнь, Иван Дмитриевич. Если линия встанет зимой, «Инженер» выиграет. А если выиграет он – выиграет Наполеон. Вы это понимаете?

– Предельно, – он встал, поправляя мундир. – Я раздам инструкции немедленно. Каждый аптекарь от Варшавы до Казани будет опрошен. Если у кого-то завалялся кусок этой дряни, мы его достанем.

* * *

Едва за Иваном Дмитриевичем закрылась дверь, я велел седлать лошадей. Путь лежал на завод, в царство Савелия Кузьмича.

Если гуттаперча была первой половиной уравнения вулканизации, то второй была сера. И здесь я не мог полагаться на случайные аптечные запасы. Мне нужна была чистая, элементарная сера, и много.

На заводе царил привычный грохот. Пневматические молоты, моё детище, ухали, сотрясая землю, но я прошёл мимо механического цеха прямиком в дальний угол двора, к старым кузням.

Савелий Кузьмич был там. Он осматривал партию новых осей для телег, вытирая руки промасленной ветошью. Увидев меня, он степенно поклонился, но в глазах мелькнула настороженность. Мои визиты в последнее время означали только одно: новые проблемы или новые безумные задачи.

– Здравия желаю, Егор Андреевич, – прогудел он в бороду. – Что, опять паровая машина захандрила? Или новые чертежи привезли?

– Хуже, Савелий Кузьмич, – я подошёл ближе, стараясь перекричать шум завода. – Мне нужна сера.

Кузнец удивлённо моргнул:

– Сера? Горючая которая? Так её у нас навалом, барин. Вон, в бочках стоит, для чернения используем, да и пороховые иногда спрашивают.

– Нет, – я покачал головой. – Та, что в бочках – грязная. Там земли половина, да примесей всяких. Мне нужна чистая. Жёлтая, как яичный желток, и чтобы без единой соринки.