Текст книги "Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Мы спустились с Воробьёвых гор, оставив позади нашу циклопическую треногу, удерживающую пролёт над рекой, и вошли в город как захватчики. Впереди шли сапёры с топорами и ломами, за ними тянулись телеги с катушками, громыхая по мёрзлой брусчатке, а замыкали шествие угрюмые пехотинцы, готовые в любой момент оттеснить зевак.
Чёрный, просмолённый канат с медной жилой внутри, который мы тянули по крышам и наспех вкопанным столбам, выглядел здесь чужеродно. На фоне белого снега и золотых куполов он казался шрамом, грубым росчерком углём по чистому холсту.
– Стой! – раздался впереди властный крик. – А ну, стоять, черти полосатые! Кто дозволил?
Колонна встала. Я, ехавший верхом рядом с санями Ивана Дмитриевича, тронул поводья, пробираясь вперёд.
Путь нам преградил полицейский кордон. Десяток будочников с алебардами перегородили улицу, а перед ними, раздуваясь от важности и гнева, стоял пристав. Его лицо было багровым от холода и возмущения, усы топорщились, как у рассерженного кота.
– Чьи такие будете? – орал он на унтера, возглавлявшего передовой отряд сапёров. – Какой дурак велел столбы посреди улицы вкапывать? Вы мне тут мостовую портите! А ну, сворачивай балаган!
– У нас приказ, ваше благородие, – угрюмо отвечал унтер, не опуская лома. – Линию тянем.
– Какую ещё линию? Бельевую? Для великанских портков? – пристав ткнул пальцем в чёрный кабель, свисавший с крыши ближайшего дома. – Это что за гадость? Пожар учинить хотите? У меня строжайшее предписание: никаких горючих материалов над крышами! А ну, снимай!
Вокруг уже начала собираться толпа. Московские зеваки – народ особый. Они возникают из ниоткуда при любом скандале, будь то драка пьяных ямщиков или явление слона. Бабы в платках, купцы в лисьих шубах, мальчишки-лотошники – все смотрели на наш «чёрный провод» с суеверным ужасом и жадным любопытством.
– Говорят, молнию ловить будут, – шептал кто-то в толпе.
– Да не, это чтоб бесов гонять…
– Антихристова паутина, точно тебе говорю!
Я спешился и подошёл к приставу.
– Я Егор Андреевич Воронцов, руководитель экспедиции особого назначения, – представился я, стараясь говорить спокойно. – Мы выполняем приказ Генерального штаба. Освободите проезд.
Пристав смерил меня презрительным взглядом. Мой тулуп был дорогим, но испачканным дёгтем и сажей, лицо обветрено, вид – далеко не столичный.
– Мне плевать, кто вы, – отрезал он. – Хоть сам Папа Римский. В Москве порядок блюдёт полиция. У вас есть разрешение от Обер-полицмейстера на проведение строительных работ в черте города? Есть согласование с пожарной частью? Есть бумага от домовладельцев, по чьим крышам вы свои верёвки тянете?
– У меня есть время, которое истекает, – жёстко сказал я. – И у меня нет времени на ваши бумажки.
– Ах, нет времени? – пристав побагровел ещё сильнее. – Взять их! Инструмент отобрать, зачинщиков – в съезжий дом до выяснения!
Будочники неуверенно двинулись на сапёров. Солдаты перехватили ломы удобнее. Воздух зазвенел от напряжения. Драка между армией и полицией в центре Москвы – это скандал, который дойдёт до Императрицы.
В этот момент дверца саней распахнулась. Иван Дмитриевич вышел наружу неспешно, по-хозяйски. Он был в гражданском, но его шуба стоила больше, чем весь этот квартал, а взгляд, которым он окинул пристава, мог заморозить кипяток.
Он подошёл молча, достал из кармана сложенный вчетверо лист плотной бумаги с гербовой печатью и сунул его под нос полицейскому.
– Читать умеешь, служивый? – спросил он тихо, но так, что пристав инстинктивно вытянулся во фрунт.
Пристав пробежал глазами по строкам. Я видел, как меняется его лицо. Спесь слетала, как шелуха, уступая место животному страху. Подпись Каменского и печать Тайной канцелярии действовали на чиновников средней руки как осиновый кол на упыря.
– «…полное содействие…», «…право расстрела на месте за саботаж…» – бормотал он, бледнея. – Ваше Превосходительство… я же не знал… порядок же… пожарная безопасность…
Иван Дмитриевич шагнул к нему вплотную.
– Если через час эта улица не будет очищена от зевак, а мои люди не получат доступ к каждой крыше, которая им понадобится, я лично позабочусь о том, чтобы ты до конца дней своих охранял пожарную безопасность на рудниках в Нерчинске. Ты меня понял?
– Так точно… понял… – пристав сглотнул, фуражка на его голове, казалось, съёжилась.
– Тогда пшёл вон с дороги. И обеспечь оцепление. Чтобы ни одна собака под ногами не путалась.
Пристав развернулся к своим будочникам и заорал фальцетом, срывая злость на подчинённых:
– Чего встали, идолы⁈ Разогнать толпу! Очистить проезд! Живо!
Полицейские кинулись на зевак, работая древками алебард и кулаками. Толпа отхлынула, освобождая мостовую.
– Продолжаем, – кивнул мне Иван Дмитриевич и вернулся в сани.
Мы двинулись дальше. Но это была лишь первая стычка.
Каждый квартал давался с боем. Купцы выбегали из лавок, крича, что «чёрная верёвка» отпугнёт покупателей. Домовладельцы грозились спустить собак на солдат, лезущих на крыши. Нам приходилось действовать нагло, грубо, напролом.
– Ломай замок! – командовал я, когда очередной дворник отказывался открывать ворота, чтобы мы могли протянуть кабель через двор. – Потом счёт выставим!
Солдаты сбивали замки, лезли на заборы, топтали чистые сугробы в палисадниках. Главным было – дотянуть.
Толпа не отставала. Она текла за нами по параллельным улицам, гудела, росла. Слухи множились с невероятной скоростью.
– Это жила дьявольская, по ней кровь младенцев качать будут! – крестилась старуха.
Я старался не слушать. Я смотрел только на катушку, которая медленно, но верно худела.
Впереди показалось здание, выделенное нам военными под центральный узел. Крепкий двухэтажный особняк на Знаменке, с толстыми стенами и решётками на окнах. Вокруг него уже стоял караул – солдаты Московского гарнизона, предупреждённые Каменским.
– Приехали, – выдохнул Павел Соболев, шедший рядом с моей лошадью. Он шатался от усталости. – Конец пути, Егор Андреевич.
Мы остановились у парадного входа. Сапёры подтащили конец кабеля – толстый, похожий на мёртвую змею, облепленный снегом.
– В окно! – скомандовал я. – На втором этаже, раму выставить!
Солдаты приставили лестницу. Двое полезли наверх, таща на плече тяжёлый конец. Толпа внизу замерла. В этой сцене было что-то ритуальное. Внесение идола в храм. Или фитиля в пороховой погреб.
Стекло звякнуло, рама с треском подалась внутрь. Чёрный кабель вполз в тёмный проём окна и исчез в недрах здания.
Я спрыгнул с коня, ноги подогнулись. Иван Дмитриевич вышел из саней и подошёл ко мне.
– Физически мы в Москве, – сказал он тихо. – Теперь главное.
Мы поднялись на второй этаж. Здесь, в большой пустой зале, пахло пылью и нежилым холодом. Посреди комнаты стоял простой стол, на котором уже были расставлены приборы, привезённые нами в карете: гальваническая батарея – ряд стеклянных банок с кислотой и цинковыми пластинами, телеграфный ключ.
Конец кабеля лежал на полу, с него капала талая вода, образуя тёмную лужу на паркете.
Николай, бледный как полотно, с трясущимися руками, начал зачищать жилу ножом. Медь блеснула тускло, красновато.
– Земля? – спросил я хрипло.
– Подключена, – ответил Александр Зайцев, указывая на толстый провод, уходящий к массивной печной заслонке, которую мы использовали как заземление за неимением лучшего.
В комнате повисла тишина. Слышно было только тяжёлое дыхание солдат в коридоре и гул толпы на улице.
Я подошёл к столу.
Тысячи столбов. Десятки тысяч узлов. Грозы, морозы, диверсии, воровство, бюрократия. Всё это сейчас сходилось в одной точке – в этом конкретном телеграфном ключе.
Если где-то там, в лесах под Подольском, дерево упало на провод и перебило жилу, – цепь будет разомкнута. Если где-то лопнула изоляция и ток уходит в землю – это будет провал. Если «Инженер» всё-таки нашёл способ перерезать линию незаметно…
– Подключай, – скомандовал я.
Николай поднёс зачищенный конец провода к клемме.
Я смотрел на стрелку. Иван Дмитриевич замер, перестав дышать. Павел закрыл глаза.
Контакт.
Стрелка дёрнулась. Резко, уверенно качнулась вправо и замерла, подрагивая.
Живая.
Линия была живой. Ток, рождённый в наших батареях, прошёл через всю губернию, преодолел сопротивление металла, пробился сквозь холод и расстояние, и теперь был здесь.
– Цепь замкнута, – прошептал Николай, и голос его сорвался. – Сопротивление в норме. Утечек нет.
Я оперся руками о стол, чувствуя, как колени превращаются в вату. Меня накрыло не радостью, а опустошением. Словно из меня вынули стержень, который держал меня все эти месяцы.
– Работает, – сказал я, глядя на Ивана Дмитриевича. – Мы сделали это. Мы связали их.
Глава Тайной канцелярии медленно выдохнул и позволил себе едва заметную улыбку.
– Егор Андреевич, – сказал он. – Вы построили дорогу. Теперь по ней нужно пустить первый экипаж.
Я кивнул. Да. Физика победила. Теперь начиналась политика.
Глава 10
Временный штаб на Знаменке гудел, как улей, в который сунули палку. Но этот гул был не хаотичным, а напряжённым, сфокусированным в одной точке – на столе, где стоял наш «алтарь» науки: телеграфный аппарат, батарея лейденских банок и гальванометр.
За окном, сквозь мутное, подёрнутое морозным узором стекло, пробивался серый зимний свет. Москва просыпалась, не подозревая, что её нервная система только что получила свой первый, самый важный импульс.
Я стоял, опершись руками о край стола, и чувствовал, как дрожат пальцы. Не от холода – в комнате натопили так, что можно было сидеть в одной рубахе, – а от адреналинового отката. Ток прошёл. Линия жива. Но это был лишь «прозвон» цепи, техническая проверка на целостность. Теперь предстояло вдохнуть в неё смысл.
– Николай, – мой голос прозвучал хрипло, будто я кричал на морозе несколько часов. – Проверь напряжение ещё раз.
Николай Фёдоров, обычно педантичный и спокойный, сейчас напоминал студента перед решающим экзаменом. Он суетливо поправил пенсне, которое то и дело сползало на кончик носа от испарины, и склонился над приборами.
– Есть, Егор Андреевич. Сейчас… – Он коснулся щупами клемм. Стрелка гальванометра качнулась и замерла на отметке, которую мы условно приняли за норму. – Падение напряжения в пределах расчётного. Утечки минимальны. Изоляция держит, даже на том проклятом участке у Воробьёвых.
– Чудо, – выдохнул Александр Зайцев, стоявший рядом с журналом наблюдений. – Просто чудо, что тренога не поехала.
– Не чудо, Саша, а физика и две тонны булыжников, – буркнул я, не отрывая взгляда от аппарата. – Готовность к передаче?
– Готовность полная, – Николай сел на стул оператора, положил руку на ключ. Его пальцы слегка подрагивали, но, коснувшись костяной головки, замерли, обретая твёрдость.
В комнате повисла тишина. Тяжёлая, звенящая. Даже солдаты караула в коридоре, казалось, перестали дышать. Иван Дмитриевич, стоявший у окна, обернулся. Его лицо было непроницаемым, но я видел, как он стиснул кулаки за спиной. Для него это было не менее важно, чем для меня. Если я провалюсь сейчас, его репутация рухнет вместе с моей.
– Отправляй, – скомандовал я. – Одно слово. «Москва».
Николай кивнул.
Тик. Тик-тик. Тик.
Сухой, отрывистый стук ключа разрезал тишину. Это был звук новой эпохи. Не пушечный выстрел, не барабанная дробь, а этот мелкий стрекот латуни о латунь.
Электрический импульс сорвался с контактов и понёсся прочь из этой комнаты. Он нырнул в чёрный кабель, свисающий из окна, промчался по крышам, перепрыгнул через Москву-реку по нашей циклопической треноге, пролетел над заснеженными лесами, миновал Подольск, Серпухов, пересёк Оку…
Почти двести вёрст.
В моём времени это расстояние казалось смешным. Полтора часа на электричке. Звонок по мобильному – мгновение. Но здесь, в 1810 году, это была бездна. Пропасть, которую мы только что попытались перепрыгнуть.
– Отправлено, – тихо сказал Николай, убирая руку с ключа.
Теперь началось самое страшное. Ожидание.
Я смотрел на секундную стрелку карманных часов, лежащих на столе. Она двигалась рывками, мучительно медленно.
Десять секунд. Двадцать.
В Туле сейчас сидит Соболев. Или кто-то из его сменщиков. Он должен услышать сигнал, расшифровать его, понять, что это не помеха, не наводка от атмосферного электричества, а осмысленное слово. Потом он должен записать его в журнал. Потом – положить руку на ключ и отбить ответ.
Тридцать секунд. Сорок.
– Может, обрыв? – шёпотом спросил Александр. – Пока сигнал шёл туда…
– Тихо! – шикнул я.
Пятьдесят секунд. Минута.
Сердце колотилось где-то в горле. В голове проносились картины катастроф: упавшая сосна, лопнувший от мороза изолятор, пьяный ямщик, сбивший столб телегой, диверсия «Инженера» в самый последний момент…
Минута двадцать.
– Долго, – пробормотал Иван Дмитриевич.
И тут аппарат ожил.
Щёлк.
Мы все вздрогнули.
Щёлк-щёлк-щёлк. Щёлк.
Рычаг приёмного механизма заплясал, выбивая дробь по бумажной ленте, которая медленно ползла из катушки. Чернильное перо оставляло на ней точки и тире – кривые, поспешные, но такие желанные.
Николай схватил ленту, вчитываясь в символы, как монах в священное писание. Его губы беззвучно шевелились.
– «С… Л… Ы…» – начал он переводить, и голос его креп с каждой буквой. – «Ш… И… М… Слышим… О… Т… Л… И… Ч… Н… О…»
Я выдохнул, чувствуя, как ноги становятся ватными. Я оперся о спинку стула Николая, чтобы не упасть.
– Дальше! – потребовал я.
– «П… О… З… Д… Р… А… В… Л… Я… Е… М…» – Николай поднял на меня сияющие глаза, поверх съехавшего пенсне. – «С… О… С… Т… О… Л… И… Ц… Е… Й…»
– «Слышим отлично, поздравляем со столицей», – повторил Александр, и вдруг заорал, забыв про субординацию и приличия: – Есть! Есть контакт! Работает!
Он схватил Николая за плечи и начал его трясти от радости.
Иван Дмитриевич подошёл к столу. Он не кричал, не прыгал, но я видел, как разгладилась морщина меж его бровей. Он положил руку на моё плечо и крепко, по-мужски сжал.
– Вы сделали это, Егор Андреевич. Вы действительно это сделали.
Дверь распахнулась, и в комнату, привлечённые криком Александра, заглянули солдаты караула и дежурный офицер.
– Что случилось? – тревожно спросил поручик, рука которого лежала на эфесе сабли.
– Победа, поручик! – гаркнул я, поворачиваясь к ним. Усталость как рукой сняло. – Мы только что говорили с Тулой! Мы слышали их так же ясно, как я слышу вас!
Солдаты переглянулись. На их лицах было недоверие, смешанное с суеверным страхом и восторгом. Для них, простых мужиков в шинелях, это было колдовство. Но колдовство наше, русское, государственное.
– С Тулой? – переспросил один из солдат, тот самый, что помогал нам тащить кабель в окно. – Прям сейчас?
– Прямо сейчас, братец! – рассмеялся Александр. – За одну минуту! Пока ты папиросу крутил, мы туда слово отправили и ответ получили!
Я рухнул на ближайший стул. Всё. Техническая задача выполнена. Физика не подвела. Химия сработала. Люди выдержали.
Я посмотрел на ленту с точками и тире. Это был не просто кусок бумаги. Это был документ, удостоверяющий, что время и пространство больше не властны над нами так, как раньше.
– Николай, – сказал я, немного отдышавшись. – Отбей им: «Конец связи. Ждать официального сеанса. Следить за линией круглосуточно».
– Есть, – Николай снова взялся за ключ.
Я сел на стул и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояли заснеженные просеки, чёрные столбы, лица замёрзших солдат, костры в ночи. Всё это было не зря.
Но расслабляться было рано. Я знал это. Самое сложное было впереди.
Я открыл глаза и посмотрел на Ивана Дмитриевича.
– Теперь Каменский, – сказал я.
– Да, – кивнул он. – Генералы поверят только тогда, когда увидят собственными глазами. И когда сами попробуют. Нам нужно готовить демонстрацию.
– Аппаратура выдержит? – спросил я Николая.
– Выдержит, Егор Андреевич. Батареи свежие, запас есть. Если только… – он запнулся.
– Если только что?
– Если только кто-то не решит перерезать провод именно в момент, когда сюда войдёт фельдмаршал.
Я помрачнел. «Инженер». Берг. Он затих. Слишком затих.
– Охрана линии усилена? – спросил я Ивана Дмитриевича.
– Максимально. На каждом десятом столбе – пост. Конные разъезды курсируют постоянно. В городе – полиция и жандармы у каждого выхода кабеля на крышу. Мышь не проскочит.
– Надеюсь, – буркнул я. – Потому что если мышь проскочит и перегрызёт провод во время демонстрации, Каменский нас расстреляет у этого же стола.
Я встал.
– Александр, приведи себя в порядок. Ты выглядишь как трубочист. Николай, подготовь чистые бланки для записи. Иван Дмитриевич, посылайте гонца в штаб. Доложите: линия готова к сдаче. Мы ждём высокое начальство.
– А вы, Егор Андреевич? – спросил Зайцев.
– А я… – я подошёл к окну и посмотрел на серую, холодную Москву. – А я буду молиться, чтобы наш друг Берг не придумал какую-нибудь новую гадость, о которой я ещё не знаю.
Политическая демонстрация – это не физика. Здесь законы Ома не работают. Здесь работают законы власти, впечатления и страха. И мне предстояло сыграть на этом поле свою лучшую партию.
* * *
Тишина в штабе на Знаменке была обманчивой. Мы словно сидели на пороховой бочке, фитиль которой уже тлел, но никто не знал, какой он длины. Техническая победа была одержана – ток бежал, аппарат стучал, но ожидание «высокой комиссии» выматывало сильнее, чем прокладка кабеля через ледяные болота.
Я мерил шагами комнату, то и дело поглядывая на часы. Николай в десятый раз протирал контакты спиртом, хотя они и так блестели, как парадные пуговицы. Александр сидел у окна, грызя карандаш и мрачно глядя на улицу, где мела позёмка.
– Перестаньте суетиться, – буркнул я, останавливаясь у стола. – Вы сотрёте клеммы до дыр.
– Я просто хочу быть уверен, Егор Андреевич, – пробормотал Николай, не поднимая глаз. – Вдруг окисление? Вдруг сопротивление скакнёт?
– Если оно скакнёт, мы это увидим на гальванометре. Сядьте. Выпейте воды.
В этот момент аппарат ожил.
Резкий, сухой щелчок ключа заставил нас всех вздрогнуть. Николай мгновенно оказался на стуле, рука с карандашом зависла над бумажной лентой.
Щёлк. Щёлк-щёлк. Щёлк.
Лента поползла. Это был вызов из Тулы. Не плановая проверка связи, не доклад о погоде. Ритм был рваным, нервным. Соболев на том конце явно торопился.
– «Срочно», – прочитал Николай первую группу знаков. – «Лично Воронцову».
Я подошёл вплотную, глядя, как чёрные точки и тире складываются в слова.
– «В штаб прибыл… поручик лейб-гвардии… фон Берг…» – голос Николая дрогнул. – Нет, не Берг. «Фон… Беринг».
Я выдохнул. Фамилия «Берг» вызывала у меня нервный тик. Но это был другой человек.
– Дальше, – скомандовал я.
– «Привёз кожаный портфель… опечатан сургучом… печати личные Каменского…» – Николай переводил, хмурясь. – «К портфелю никого не подпускает… требует прямой канал… говорит, внутри контрольные пакеты…»
Иван Дмитриевич, до этого момента молчаливо наблюдавший за нами из угла, шагнул к столу.
– Контрольные пакеты? – переспросил он, и в его глазах мелькнул хищный интерес. – Ай да Михаил Фёдорович. Ай да старый лис.
– Что это значит? – спросил Александр.
– Это значит, Саша, что фельдмаршал нам не верит, – ответил я, не отрывая взгляда от ползущей ленты. – Или верит, но хочет проверить так, чтобы ни у кого не осталось сомнений.
Лента продолжала ползти:
«Офицер заявляет… содержимое известно только Фельдмаршалу… вскрытие только по команде из Москвы… при попытке подсмотреть – трибунал… ждём указаний…»
Я выпрямился и потёр переносицу. Ситуация прояснялась, и она мне не нравилась.
– Это экзамен, господа, – сказал я глухо. – Настоящий военный экзамен. Каменский боится, что мы устроим цирк. Что мы заранее договорились с Тулой о тексте сообщений.
– Как мы могли договориться? – возмутился Николай. – Мы же не знаем, что он прикажет передать!
– Мы могли заготовить десяток шаблонов: «Погода ясная», «Гвардия готова», «Ура Императрице», – пояснил Иван Дмитриевич с усмешкой. – И когда генерал попросил бы отправить что-то похожее, мы бы просто дали сигнал в Тулу: «Вариант номер пять». И оттуда пришел бы идеально заготовленный ответ.
– Может быть, – кивнул я. – Но теперь этот номер не пройдёт. В том портфеле, который сейчас охраняет этот фон Беринг в кабинете у Павла, лежат не стихи Пушкина и не сводки погоды.
– А кто такой Пушкин? – Спросил Иван Дмитриевич.
– Скоро узнаете. Лет через двадцать. Сказочник и поэт. Да не важно, – отмахнулся я.
Я прошёлся по комнате, чувствуя, как внутри нарастает холодное напряжение.
– Там шифры, – сказал я. – Наборы случайных букв и цифр. Или бессмысленные фразы. Контрольные группы.
Николай побледнел. Он снял пенсне и начал яростно протирать его полой сюртука.
– Но, Егор Андреевич… Это же меняет всё дело.
– Почему? – не понял Александр. – Какая разница, что передавать? Точки и тире одинаковые.
– Разница огромная, Саша, – я резко повернулся к нему. – Если я передаю осмысленную фразу, например: «Присылайте подкрепление», и в слове «подкрепление» одна буква исказится из-за помех – будет «подкремление» – любой дурак поймёт смысл. Мозг сам исправит ошибку.
Я подошёл к доске, где висела азбука Морзе.
– А теперь представь, что в пакете Каменского написано: «ДК9−4B». И из-за треска на линии или дрогнувшей руки оператора в Туле мы примем «ДК9−4К».
– Ошибка, – прошептал Александр.
– Не просто ошибка. Провал. Для военных это будет означать, что система ненадёжна. Что шифр передан неверно. А неверный шифр в бою – это удар по своим или нераскрытый приказ.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только гудением печи. Мы все понимали, что ставки только что выросли до небес. Одно дело – передать приветствие. Другое – передать бессмыслицу с абсолютной точностью, без права на контекстную догадку.
– Соболев пишет, что офицер ведет себя крайне сухо, – добавил Николай, глядя на остановившуюся ленту. – Сидит с портфелем в обнимку, на вопросы не отвечает, на чай не соглашается. Ждёт сигнала.
– Ещё бы, – хмыкнул Иван Дмитриевич. – Это доверенный порученец. Глаза и уши Каменского. Он там, чтобы убедиться, что Паша Соболев не спрятал под столом карлика-чревовещателя.
Я подошёл к аппарату. Нужно было успокоить людей в Туле. Если Паша начнёт дёргаться, он передаст нервозность аппарату. А дрожащие руки на ключе – это лишние точки там, где должны быть тире.
– Николай, отбивай ответ, – скомандовал я.
Фёдоров сел, выпрямил спину, но я видел, как напряжены его плечи.
– Пиши: «Информацию приняли. Офицеру обеспечить полное содействие. Чай предлагать настойчиво, но вежливо. Операторам – двойное внимание. Проверить чистоту линии. Ждать сигнала „Готовность номер один“. Воронцов».
Стук ключа успокаивал. Ритмичный, чёткий. Пока мы говорим – мы контролируем ситуацию.
– Иван Дмитриевич, – я повернулся к главе Тайной канцелярии. – Вы понимаете, что это значит? Каменский не просто хочет посмотреть на игрушку. Он уже рассматривает телеграф как боевую единицу. Он тестирует стойкость канала.
– Я понимаю, Егор Андреевич, – кивнул он. – И это хорошо. Если мы пройдём этот тест, ни одна собака в Петербурге не посмеет тявкнуть, что мы тратим казну на пустяки. Но права на ошибку у нас нет.
– Нет, – согласился я. – Николай, как только закончишь передачу, проверь батареи. Если напряжение хоть на йоту ниже нормы – меняй. Свежие банки. Все контакты ещё раз зачистить. Ленту заправить новую, полную. Чернила проверить.
– Сделаю, – кивнул Фёдоров, заканчивая передачу.
– Александр, – я посмотрел на Зайцева. – Свяжись с ретрансляторами. С каждым. По цепочке. Пусть доложат обстановку. Если где-то есть хоть малейший шум на линии, пусть немедленно проверяют изоляторы. У нас есть час, может, два, пока фельдмаршал доедет сюда после обеда. За это время линия должна звенеть, как струна.
Александр кинулся к журналу кодов станций.
Я снова подошёл к окну. Москва за стеклом казалась серой и равнодушной. Где-то там, в одном из дворцов, обедал фельдмаршал Каменский, возможно, уже держа в кармане вторую часть шифра, которая должна совпасть с тем, что лежит в портфеле в Туле.
Это была ловушка. Гениальная, простая бюрократическая ловушка. Если символы не совпадут – нас обвинят в фальсификации или некомпетентности.
– Паша, не подведи, – прошептал я, глядя на заснеженные крыши. – Только не подведи.
Аппарат снова щёлкнул, выплёвывая короткое подтверждение из Тулы:
«Принято. Готовность полная. Офицер смотрит на часы. Соболев».
