Текст книги "Туман. Квест «Похититель Душ» 1"

Автор книги: Ник Демин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

5

Пробуждение было тяжелым, все плавало, как в тумане: какие-то огни, меня переодевали, вертя в руках, как бездушную куклу. Очухался я не сразу, вокруг меня все еще плавали ошметки снов и видений. Я долго принимал действительность за сон, пока окончательно не пришел в себя. Действительность оказалась грубой и оторванной от реальности. В самом деле, не считать же реальностью обшарпанные влажные стены каземата и меня, валяющегося в охапке соломы в углу камеры. Я со стоном сел и попытался сфокусировать взгляд хоть на чём-нибудь, да хотя бы на руке. Во рту кака, словно после хорошей попойки, тошнит, башка гудит и кружится. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что у меня сотрясение мозга. Хотя и трудно сотрясти то, чего нет. А как иначе квалифицировать мои действия, как не дурость? Если бы были мозги, то я никогда бы не полез в заведомо подготовленную ловушку, а постарался бы найти обходной путь. Нет ведь, похищение Непоседы словно застило мне остатки разума и я тупо попёр напролом. Мне стало себя жалко, я даже всхлипнул пару раз. Ну пусть не всхлипнул, но в горле встал комок, мешающий дышать и глаза подозрительно защипало. Всё это быстро прошло, когда я попытался выблевать пустоту в своём желудке. Это не получилось, но странным образом, успокоило, по крайней мере, уже получалось мыслить, а не жалеть себя.

Что пошло не так? Да элементарно, неверная предпосылка, принятая за истину и, несмотря на логичность дальнейших построений, всё выстроенное мной здание рухнуло как карточный домик. Может быть эта шлюшка и не продавала меня, но мне стоило бы задуматься, для чего святые отцы, настолько упёртые в вопросах веры и старающиеся всё делать сами, либо принимающие на работу таких же фанатиков, только в штатском, оставили внутри конторы, пусть на никчёмной, но должности, такое: сосуд греха, ведущий в пучину разврата и порока. Для чего? Чтобы противостоять искушению? Глупости! Там собираются такие ортодоксы, что они способны побить камнями божью матерь, сочтя её наряд и поведение слишком фривольным, и самого Светоносного способны убедить раскаяться и смиренно посыпая голову пеплом просить о снисхождении всевышнего. Нет. Эта дурочка была оставлена для того, чтобы кто-нибудь со стороны имел возможность оглядев здание увидеть чёрный ход, лишь чуть прикрытый от посторонних глаз. А то что за этим ходом следят – так это только моя вина.

Таким мыслям я предавался минут пятнадцать пока не стало скучно. Постепенно мысли начали принимать другое направление:

Ну и что? Что такого я совершил? Подумаешь вломился в святая святых и пытался похитить пленника. Ничего ведь не доказано!

Я понимаю, что звучит это глупо, но я старался больше убедить себя, чем кого либо другого. Если сам уверуешь, то другого убедить гораздо легче.

Как пошло звучит следующая фраза:

В замке заскрежетал ключ…

Но что поделаешь? Он действительно заскрежетал и действительно в замке. Хотя нет. Сначала раздались шаги за стеной, чьи то голоса, а только потом скрежет ключа в замке. Я с нетерпением ожидал прихода людей. Не поймите меня превратно, но мне хотелось узнать куда я опять вляпался, насколько сильно и есть ли возможность покинуть сие гостеприимное заведение. Самое же главное, даже из вопросов можно было бы понять многое, в особенности меня интересовал вопрос, что с Непоседой. Сказать, что я переживал, значит просто промолчать, меня трясло от беспокойства.

Сначала внутрь проник свет, до этого я не обращал внимания, но внутри царил полумрак, причём не было видно ни одного окна или светильника. Затем в каземат вошли трое стражников и с ними, вот незадача, мой старый знакомец, с которым меня связывало незаконченное дело в Байонге.

– Приветствую Вас, любезный друг мой, – согнулся он в вежливом поклоне.

– Аллонсио, – прохрипел я, старательно не давая своему голосу дрогнуть.

Мозг лихорадочно обрабатывал варианты, пытаясь выстроить линию поведения так, чтобы можно было рассчитывать хоть на какую-нибудь защиту. Ничего не получалось, честно говоря чем больше я думал, тем отчётливей представлял всю безнадёжность своего поведения.

– Ну-с. Или Вы не рады мне, милостивый государь?

Эта сволочь, которую мы со Сваном когда то отмазывали от разыскивающих его Королевских Бейлифов, смотрела на меня без всякого злорадства, а даже, пожалуй, с грустью.

– А как же тот золотой караван? – надеясь неизвестно на что, спросил я. – Всё неправда?

– Ну отчего ж? эта часть была одной из основных в плане. Было решено не мелочиться.

Если для них это означало не мелочиться, то я точно пропал, а вместе со мной и Непоседа…

– Что с Непоседой? – спросил я.

Или волнение проявилось в голосе или что, но тот, кого я долгое время считал за удачливого вора, с сочувствием посмотрел на меня и сказал:

– Вы же сами всегда старались действовать из принципа достаточной необходимости. Как Вы думаете, у неё были шансы?

Наверное это звучало пафосно и драматично, но я тупо переспросил:

– Значит, она мертва?

Он немного разочаровано посмотрел на меня, словно говоря, надо же какой идиот. Он даже нагнулся посмотреть мне в глаза, не обращая внимание на невольное движение охранника, дёрнувшегося подстраховать своего хозяина или кто он там. Я ничего не предпринимал в полном ступоре:

– А объявление на щите рыночной площади… – я не договорил.

– Всё правильно, – так же с сочувствием произнёс он, – для того чтобы выманить Вас. – Мне совсем не улыбалось искать Вас по всем странам и континентам.

Всё начинает кружиться и я валюсь в спасительный обморок, но меня не оставляют в покое. Ведро воды и я, хрипя и захлёбываюсь прихожу в себя. Первое что я слышу, всё тот же спокойный и увещевающий голос:

– Ну-ну, всё уже позади. Не стоит волноваться, худшего с вами не случиться до конца жизни.

Не скажу, что это поднимает мне настроение, но по крайней мере вносит хоть какую то определённость в мою дальнейшую судьбу.

– Чтобы вы почувствовали серьёзность нашего разговора, я хочу устроить Вам небольшую экскурсию.

Меня подхватывают под руки, заворачивают короткой дубинкой в совершенно неудобную позу и перецепляют мои цепи со стены на здоровенный каменный шар.

– Вот теперь можно и погулять, – улыбается он.

Я непонятливо смотрю на него и он поясняет:

– Видите ли, я не знаю какими способностями Вы обладаете, но передвижение с этой штукой вне магически безопасных помещений – обязательно.

И мы двигаемся по коридору и тащу надрываясь этот здоровенный булыжник, пока не заходим в большое помещение, в подобном которому мне приходилось несколько раз бывать в бытность мою допросчиком.

– Вам объяснить куда мы пришли? – вежливо спрашивает эта сука. – Хотя вижу, что не стоит, – посмеивается, заметив мою реакцию.

Меня отцепляют о ядра и прицепляют к кольцу в полу, дав возможность двигаться как собаке на цепи. Я украдкой озираюсь: трое человек не обращая внимания ни на что, занимаются какой-то машиной. Похоже они техобслуживают эту заразу. Сопровождающие нас лица, рассеялись по разным углам, не мешая нам.

Блики открытого огня в камине, скачут по стенам, обманывая глаза и перевирая действительность. Мне становится так страшно, что я невольно писаюсь. Недовольно поморщившись на резкий запах, Аллонсио подходит к большому столу, на который навалена груда тряпья и гладит что то с милой, чуть рассеянной улыбкой.

– Всего лишь череп, обтянутый кожей и поросший волосами, но как прекрасен!!

– Посмотри на неё, – сила приказа в голосе такова, что меня словно подбрасывает, заставляя всматриваться в помещение пыточной (или пытошной, потому как булочная или булошная? Странно, что в такой момент я могу думать о такой фигне). – Вот всё, чего ты смог добиться!!

С этими словами он приподнимает за волосы голову этой дурочки, столь неосмотрительно поверившей мне.

– Не желаете ли посмотреть поближе?

Я интенсивно трясу головой, но кажется, что моё нежелание ничуть не учитывается в стенах данного учреждения. Меня подволакивают к разделочнму столу, практически такому же как у нас в прозекторской. Разница вся в том, что мы на нём трупы разделывали, а здесь совсем наоборот. Жестом фокусника он срывает покрывало со стола.

Вы видели как студенты биохимфака препарируют лягушку, чтобы всё было на виду, красиво разложено и при этом почти функционировало? То же самое и с нею, она ещё была жива, хотя даже кости на руках и ногах с одной стороны были оголены на аккуратно разложенном мясе.

Она ещё попыталась улыбнуться при виде меня и прошептать что-то вроде:

– Прости, милый…

Меня передёрнуло.

Хотеть я её уже не хотел.

– Впрочем, какая разница, – мелькнула мысль, – вряд ли на выходе я буду представлять иной набор полуфабрикатов. – Так что жалеть её бессмысленно, так же как и себя самого.

Я не видел смысла в том, что он сейчас делал. Пугать меня не обязательно, я и так напуган выше крыши и, несмотря на надежду. В живых они меня не оставят, это дали мне понять однозначно. Мысленно я уже согласился почти со всеми требованиями, которые мне могли выставить, мучиться не хотелось.

Вглядывающийся всё это время мне в лицо Аллонсио удовлетворённо кивнул:

– Тебя сейчас отведут обратно в камеру, а после мы с тобой ещё побеседуем.

* * *

Меня лишили, как они сказали «колдовских способностей, коими я с помощью чернокнижия, стремился овладеть неискушенными умами, и склонить их к службе Антихристу». Честно говоря наплевать, я бы и без них обошелся, просто способ, которым все это было проделано вызывал боль и ужас. Если кто скажет, что это процедура магическая и он видел магов, сошедших с ума, от потери своей силы – то я ему поверю. С одним лишь исключением, какая, к черту, магия?! Все элементарно просто, я на себе испытал. Происходило это приблизительно так, меня отволокли в ту же пыточную, по которой до этого любезно устроили экскурсию и тупо повесили на дыбу. Знаете такая штука, связывают за спиной руки и вешают так, чтобы они были за головой. Для чего? Как показал один из присутствующих святых отцов – я очень слабенький маг, поэтому достаточно нарушить мне концентрацию, как я не смогу колдовать. Поверьте мне, постоянная тупая боль отличная вещь, которая сбивает концентрацию. Один из инквизиторов сказал, видимо пожалев, что с сильными колдунами способы подавления гораздо страшнее. Не поверите, но я не стал пытаться узнать об этих способах, мне хватило дыбы.

Раннее утро, мне так показалось, потому что я спал. В моей камере окон нет, да и зачем? Преступники такого ранга, долго не живут. Правда тогда я этого не знал, а объяснить мне никто не удосужился, может тогда бы я попытался что-нибудь сотворить. Меня утаскивают на очередной допрос, допросная, как мне сказали называть пыточную, теперь другая. Та больше была похожа на музей, знаете, такой пугательный. Здесь же всё попроще. Обычная комната со столами и стулом для допрашиваемого, на котором могут монтироваться страшные вещи. В комнате двое человек, вообще то трое, но третий в качестве мебели, он помогает мне говорить. Один допросчик, один следователь, один палач. Следователь строит план допроса, разговаривает, сочувствует мне; допросчик пишет. Палач в основном скромно сидит за моей спиной. Моя готовность говорить без палача здесь воспринимается как шутка. Первое, что со мной делают при допросе – причиняют боль. Причём чередуют виды пыток, твари.

Вот и сегодня, усадили в кресло, зафиксировали и… Берется коловорот, ну типа такой ручной дрели, голова вставляется в специальные зажимы и крутится. Коловорот, а не голова. Было больно, я вопил как резаный. Двое морщились но терпели, наконец следователь сказал:

– Ну хватит, наверное.

Допросчик кивнул, палач ослабил зажимы, не снимая конструкцию. Следователь грустно осмотрел всю эту картину и сказал:

– Ну что начнём с Божьей помощью, – и повалились вопросы.

Вопросы задавались обо всём, и по порядку и вразбивку. Поначалу я пытался врать, но когда боль зашкаливает, то сосредоточиться на вранье не получается. Причём эти суки отлично умели вырабатывать условный рефлекс. Мои показания обрабатывались видимо целым подразделением местных аналитиков, которые и составляли сам план допроса. Сами вопросы, вызывающие сомнение, переделывались и задавались в другой интерпретации, с другим наполнением и так далее. Если же в ответах было достаточно большое расхождение, то меня начинали допрашивать с применением силовых методов. Поэтому вскоре, даже если я хотел соврать, то у меня элементарно не хватало духу.

Из меня вытянули всё, что только можно, даже пытались заглянуть в те времена, которые я не застал, тогда ещё не будучи владельцем своего тела. Единственное на чём я стоял твёрдо – это на том, что я, это я. И что до нанесённого мне удара, в самом начале карьеры здесь, я ничего не помню. Поначалу я хотел рассказать всё, и что я из другого мира и так далее, но потом до меня дошло, что я становлюсь не просто преступником у которого есть милипизерный шансик отмазаться, а одержимым бесом. Экзорцизм же здесь проходил гораздо суровее, чем у нас, по сравнению с ним, мои пытки были как добрый следователь. Так что относительно себя я держал рот на замке, а про всё остальное кололся, выкладывая даже то, о чём меня не спрашивали.

* * *

Надо сказать, что мой старый друг Аллонсио, меня не посещал, предоставив святым отцам прерогативу общения со мной. Я не в обиде – неудобно, знаете ли, чувствовать себя лохом и лузером.

Отдельным допросом была встреча с тем шизанутым магом, который купил у меня секрет. По крайней мере это чешуйчатое чудовище, занимающее больше половины комнаты, мало походило на того сухощавого человека, который беседовал со мной в приват комнате ресторана.

Поначалу я не понял когда святой отец, допрашивающий меня пригласил меня на встречу с главным свидетелем обвинения, а уже потом когда эта тварь прошипела своим змеиным языком все подробности (это не фигура речи – это действительно так) и показал слепок ауры, было бесполезно доказывать.

Слепок ауры… вон оно как все обернулось…

Не надо было мне тогда встречаться с магом, ой не надо. Кто же знал, что эти суки подозрительны до такой степени.

Святой отец строяил не переставая к нему выдали ещё пару писцов, которые стенографировали мои показания независимо друг от друга. Напрсано я пытался объяснить им, что это чистая наука и она не может быть плохой или хорошей, что всё зависит от того в каких руках она находится. Напрасно я предлагал создать им этот порошок прямо сейчас и пытался рассказать все стадии его получения. Подхватившийся с места багровый вытолкнул писцов за дверь и пообещал, что зальёт мне глотку горячим воском, а если я не заткнусь инее начну отвечать только на заданные вопросы – свинцом.

Это было главное, до чего докопалась церковь. Что я в гордыне своей, решил стать равным Богу или дьяволу и сумел создать новые формы жизни. Не спрашивайте меня как это вяжется или не вяжется с волшебством и магией, когда любой студент-недоучка может создать кадавра такого страшенного, что мой страшный «приятель» маг, покажется душкой. Видимо это задело инквизитора и он пытался мне объяснить, но я так ничего и не понял про бессмертную душу, про грех, про данную нам магию, как защиту от сил тьмы, про проклятие Древних, про тёмную сторону, про Город Проклятых. Судя по взволнованному виду этого святоши он вывали на меня весь груз тайн этого мира, но я не оценил. Он тоже. И я отправился обратно в камеру.

* * *

После этого интенсивность моей обработки пошла на спад и меня вновь навестил мой любезный друг. Меня привели в ту же комнату, где за накрытым столом скучал Аллонсио. Он встретил меня так, словно мы были близкими друзьями, встретившимися после долгого отсутствия. Накрыты стол, вино, официант – вежливый и предупредительный. Боже мой, я и забыл, что такие бывают, на столе салфетки, вилки, ложки, ножи. Расстелив на коленях салфетку, я пилил тупым ножом биштекс и разговаривал. Наконец то, ради разнообразия, не я отвечал на вопросы, а мне.

– Скажите, как Вы меня нашли? И зачем? Чем я Вам помешал?

Официант открыл вино, налил немного в тонкостенный бокал и подал мне. Я попробовал, секунду подумал и кивнул. Аллонсио, наблюдавший за мной медленно сказал:

– Пожалуй я расскажу. Расскажу из-за элементарного желания похвастаться, потому как больше никому рассказать и не смогу, кроме непосредственного начальства, а ему глубоко до фени. Да и тебе польза – мои помощники начнут работать попозже.

– Все началось с каравана, – он задумчиво покачал высоким ботфортом, о чем то задумавшись. – Так вот, мы проверили все вышедшие караваны, тщательно опрашивая всех караван-баши о странностях в пути и людях.

– И они рассказали? – спросил я пересохшим ртом. – Они ведь не являются подданными нашего треклятого пресветлого короля.

Он холодно улыбнулся:

– Как сам видишь, иногда мы умеем быть очень убедительными.

В первую очередь проверили все семейные пары, потом всех сваливших из каравана, потом всех шикующих или наоборот ведущих черезчур скромный образ жизни. Скажу честно, на тебя никто ничего не подумал, просто еще один отец с ребенком. Сам знаешь, в тот год на юге свирепствовала Алая лихорадка, поражающая на 70 процентов женщин, практически со стопроцентной смертностью. Поэтому мимо нас как-то проскользнул тот факт, что в одном из селений несчастный отец нашел свою дочь. Поскольку он умудрился её продать и из каравана ушел один, мы даже не подумали на тебя. Мы считали, что человек, укравший ребёнка…

– Я спас её!

– …укравший ребёнка, будет держать её при себе или начнёт торговаться требую для себя благ и привилегий. Родители быди даже готовы обменять свои жизни на её жизнь, но! Никто не приходил ни с требованиями выкупа, ни с политическими требованиями. Это было странно. Именно я сделал допущение, что похититель не знает, что именно попало ему в руки и начал проверять все несуразные случаи, происшедшие в то время. Скажу честно – это было нелегко.

– Дальше начинаются странности, рабторговец купивший ребенка, погибает и его товар оказывается неизвестно где.

А я еще считал себя параноиком… Мало считал…

Он нехорошо рассмеялся:

– Государственность поступка определяется только количеством трупов, и чем их больше – тем идея масштабнее и тем больше принесет в конечном счёте пользы.

Он говорил долго и наконец подошёл к концу, я наелся и тихо отдувался, откинувшись на спинку резного кресла:

– А кто из врачей меня сдал?

– Доктор майер. Мы были очень убедительны и он рассказал нам всё, что только знал. Мы нашли и трактир и всех врачей, про которых он говорил. К сожалению про последнего из рекомендованных Вам врачей он вспомнил в последнюю очередь. Причём рассказал в явной нерешительности, поскольку поверить не мог, что Вы обратитесь к этому шарлатану и недоучке, недостойному лечить благородные недуги людей высокого сословия, и способного помогать только черни при лечении низких болезней.

Он встал попрощался со мной и вышел, а вошедший за ним стражник ударил меня дубинкой в повздох так, что я выблевал большую часть ужина. После чего меня снова бросили в камеру.

* * *

Я немного очухиваюсь от дрёмы. В последнее время очень тяжело определится сплю я, или бодрствую. Сны перемежаются с явью и глюками, вот и сейчас мне кажется непонятно что. Тонкие маленькие ручки, торчащие с той стороны решетки и не могущие дотянуться до меня.

– Папа, папочка, – рыдание в голосе. Прости меня папочка, это всё из-за меня.

Пусть глюк, но какой правдоподобный, разве бы девочку артефакт пустили в подземелья самого закрытого ордена?

– Я с трудом улыбаюсь в кровь разбитым губами:

– Ну что ты, солнышко, ты здесь совершенно не причем.

Голос хриплый, сорванный воплями в тишине пыточной камеры. Несмотря на боль, руки с размозженными кистями, сами тянутся погладить и прижать к себе это маленькое чудо. Зря это я конечно, заметив руки голос давиться плачем, словно в рот засунут кулак. Я поспешно прячу руки за спину.

– Девочка моя, – хрипло каркаю я, – это жизнь, это моя профессия и я за нее плачу.

За стеной раздаются шаги, голоса и всё исчезает. Даже если это было видение – всё равно неплохо, но я почти убедил себя, что меня действительно навещала Непоседа.

* * *

Самое страшное это не то, что меня арестовали, самое страшное то, что меня забыли. И пусть ты понимаешь, что это может быть специальный ход, направленный, чтобы тебя окончательно сломить, но все равно становится напряжно. Я остался один в полной темноте.

Мне не давали пить и есть, возможно хотели, чтобы я умер от голода и жажды. Соломы кинули свежей. Но при такой влажности, она постоянно намокает, становиться рыхлой и грязной, и не фига не греет. Воды нет, еды нет, холодно. Ну попить я сообразил и начал поначалу облизывать стены, а потом оторвал тряпку от одежды, смотал её жгутиком и бросил один конец в чашку, второй закрепил в небольшой трещинке, пустив её по стене. Воду сгонял рукой на тряпку, а потом пил набравшийся конденсат.

С едой правда, не получалось долго. В последнее время мне не приходилось голодать, а теперь, сидя без еды я быстро приобрёл потерянную много лет назад стройность фигуры.

Если они потянут ещё немного, – думал я, – то с меня можно будет рисовать портреты святых подвижников, а никак не злых колдунов. Хотя, – опять рассуждал я, – чисто внешне они отличаются одеждой и выражением лица. Не зря же, по слухам, портрет Единого в верхнем храме писали с одного душегуба, у которого было такое кроткое выражение лица, что его трижды отпускали из зала суда, поверив его искренним.

Чисто случайно ко мне прибивается крыса, она бегает вокруг и обгрызает лицо или пальцы рук, когда я валяюсь без сознания. Она не уходит, а мне нечем её покормить, бедное животное. Я вспоминаю про черепок светильника, в котором выгрызено всё вплоть до фитиля. Может быть крысе хвати? Я аккуратно ставлю крошащийся черепок на пол и с умилением наблюдая за осторожным и хитрым зверьком. Наконец она решается и подбегает, черепок для неё явно тяжёл.

Она пищит, пытаясь выгрызть, из черепка хоть что-то. Я сижу и смотрю не дыша, как она бегает вокруг меня. Наконец я расслаблено кидаю руку в крысу, со стороны же это должно казаться быстрым как бросок змеи, и хватаю добычу. Лукулл в гостях у Лукулла. Я счастлив.

* * *

Вот таким образом и проходило время в «гостях» у Святой Инкизиции, то я покрывался холодным потом от одной только мысли, что про меня забыли навсегда, то стонал от боли после «задушевного» разговора с отцами – дознавателями. То слизывал капельки воды со стен и удачей считал пойманную крысу, то жадно вгрызался острыми кровоточащими обломками зубов в ножку жаренной курицы и давился слабеньким винцом. То мечтал о жизни, любой жизни, то призывал смерть, как последнюю милость.

Единственное, что я не понимал, так это то, зачем всё это инквизиторам. Больше они не пытались вызнать у меня что либо, просто занимались однообразным и немного скучным делом. Работой, так, как они её понимали…

Громко гремят засовы и ключи, свет факела бьет по глазам, меня походя пинают сапогом по ребрам:

– Встать!

– Оставьте его, сын мой.

Я приоткрываю глаза щёлочки и пытаюсь разглядеть прибывшего. Здоровенная туша в темнофиолетовой хламиде с накинутым на себя позолоченным покрывалом с какой то фигнёй на башке и огромным золотым крестом на груди, на пальцах слабо мерцающие в темноте перстни. Значит помимо того, что он святоша, так ещё и не слабый маг. Походу тут внутренние игры церовников, поскольку этот боров пытается меня исповедовать, естественно я активно возражаю.

– Тайна святой исповеди нерушима, сын мой, – елейный голос начинает бить по ушам.

Я хрипло смеюсь:

– Что ж ты так поздно нашел меня папочка?

Священник жует губами, пытаясь выстроить свою проповедь для такого закоренелого грешника как я.

– Сын мой, – проникновенный голос священника лезет в самые тёмные закоулки моей души, расталкивая локтями всех неосторожно придвинувшихся. Хочется прижаться и покаятся, несомненно, я здешний так бы и сделал, но я прошлый, только издевательски хмыкает, на полные профессионального искреннего сострадания слова священника. В дело идёт магия, я чувствую как меня начинает выворачивать от одного желания рассказать всё. Ну это в принципе не ново, это на мне уже опробовали и недостаток этого метода в том, что однажды облегчив душу, то есть рассказав кому-нибудь свою тайну, из тбя подобным способом уже ничего не вынут. Не зря раньше вызывали раба, рассказывали ему всё, а потом убивали. Правда умные некроманты быстро научились обходить это, они вызывали дух убитого и он им всё рассказывал. Священник ласково гладит меня по голове и незаметно снимает волос, хотя вроде бы церковникам запрещено заниматься поднятием, ну да бог с ним. Прошло много лет с тех пор как я попал сюда, сначала я пытался подавить настоящего хозяина своего тела. Потом опомнился, стал культивировать, не давая выйти из известных рамок, и до сих поря я не поглотил личность донора, тщательно охраняя её остатки. Теперь во мне живет сумасшедий безобидный убийца, непомнящий ничего и я – его хозяин. Вы знаете это очень удобно, как оказалось. Этакое строго регулируемое и регламентируемое сумасшествие. Вот и пусть он вызовёт его дух, чтобы он подробно рассказал обо всём, а на меня это не подействует.

Наконец после угроз и славословий я начинаю говорить, подвигая толстяка отвечать мне, чтобы хоть немного узнать о том, что творится на улице. Я узнаю, что нашёлся Светоч Империи и узнаю что это такое. Оказывается можно на некоторое время передавать светоч «на хранение», для этого и выбирается простолюдин, чтобы его было не так жалко. Дело в том, что для перехода в нейтральное состояние, его носителя необходимо уничтожить, естественно использовать для столь благого дела дворянсоке дитя накладно, поскольку может восстановить против Короля опору трона.

Я задаю вопросы ещё и ещё, пока до священника не доходит:

– Про какой светоч ты говоришь, сын мой? – недоумение в голосе слышится даже через одышку.

– Что с ней сделают? – снова каркает мой голос.

– С кем?

– Со светочем?

Он в ступоре, начинает что то говорить, потом замолкает, спохватывается, бежит к дверям камеры. После непродолжительных воплей его выпускают. Больше ко мне никто из святых отцов кроме инквизиторов не входил. Как мне кажется он узнал слишком много.

* * *

И последняя встреча с Аллонсио. Сейчас мы не находимся якобы в равном положении, беседуя за бокалом вина. Сейчас всё по настоящему: блестящий придворный, молчаливый слуга-палач и я – местный узник.

Видите какое я к себе понятие подобрал? Очень легко получается играть словами. Возьмите и замените слово зэка или осужденный на слово узник, и вы сразу почувствуете как меняется вся картинка. Если первое несёт в себе такую интуитивную смысловую нагрузку как дворовая романтика, насилие, воровство – то второе совсем иное. Сразу представляется благородный человек томимый в застенках за светлую идею способную принести человечеству счастье. И так во всем…

Уррроды! Извините, это я задумался и не ответил на вопрос сатрапа. Слуга-палач ещё раз пинает меня в бок, а Аллонсио вновь спрашивает равнодушным тоном:

– Ну как Вам здесь?

– Замечательно! – хриплю я, пытаясь зажаться.

Просто пинок я бы не почувствовал на фоне боли, но эта сука бьёт точно туда где с меня содрали кожу и как-то умели оголить нервные окончания.

Завязывается ничего не значащая беседа, больше подходящая для летнего кафе, в котором оба собеседника ведут привычный спор, не переходя на личности, а лишь отдавая дань уважения своим принципам и принципам другого. Беседа ни о чём, просто бесполезное времяпрепровождения, когда ни один не рассчитывает переубедить своего оппонента. Я даже осмеливаюсь и рискую задать вопрос про этот несчастный светоч и почему им так нужна Непоседа. Почему они не взяли другого ребёнка и не сделали его этим артефактом, что им помешало.

– Да ничего не помешало бы, если бы не одно но… Неужели ты думаешь, что если бы была такая возможность, передать светоч, то династии менялись бы постоянно и смута заполонила нашу землю. К счастью Отец Наш, – он воздел руки вверх, может быть взаправду веруя, может быть по привычке, – дал нам, неразумным детям Его, светоч, чтобы оградить от братоубийственной войны. То есть Светочем может быть только один. Да его можно убить, но стать следующим светочем можно с помощью довольно таки гадкого и омерзительного ритуала.

Разговор заканчивается и Аллонсио кидает подбородок в резком военном поклоне – что-то новенькое! Хотя зачем мне всё это сейчас? Неужели я рассчитываю, что сумею выбраться отсюда? Просто сила привычки? Не знаю. Уже на пороге тот оборачивается:.

– Что Вас понесло к тёмным? Может быть объясните?

– Просто я нахожусь в постоянном поиске…

– Места тихого, места прохладного, места спокойного? Таки можете не торопиться – Вы его уже нашли.

Он стоит и ждёт ответа, а я не знаю, что ему ответить. Наконец Аллонсио тяжело вздыхает и уходит в сопровождении моего палача. Мне бы промолчать, но непонятный демон снова дёргает меня за язык:

– Вы прекрасно дополняете друг друга! – замечаю я.

– В смысле? – останавливается он.

– Ну, один страшный, а второй тупой!

За это меня ещё немного бьют, но как то лениво. Без огонька. Это самое плохое, получается, что им от меня уже ничего не нужно.

Самое интересное, что этот осёл действительно не понимает, почему нас понесло к тёмным. То что там можно выжить, этот идиот за причину не считает. Он же думает, что лучше погибнуть здесь на костре, чем жить там и мне кажется последний заданный вопрос и был то, из-за чего он приходил.