Текст книги "Раиса, Памяти Раисы Максимовной Горбачевой"
Автор книги: Автор Неизвестен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)
Ксенечка в машине рядом со мной. Ссутулилась, прижалась: "Я боялась, бабулечка... Боялась, когда увидела людей с автоматами... Совсем испугалась, когда мама вбежала в комнату и сказала: "Быстро... собираемся... улетаем домой в Москву". Я так хотела спать!"
...За окном машины темень. Кончился арест, 4 дня назад оборвался наш отпуск. Оборвался вдруг, внезапно. Все последние годы Михаил Сергеевич по тем или иным обстоятельствам прерывал свой отпуск. Но так... Буду ли когда-нибудь еще в Тесели, на форосской даче? Быть не хочу. Как бы ни распорядилась судьба: будет Михаил Сергеевич Президентом страны или нет, останется форосская дача резиденцией Президента в Крыму или не останется. Слишком много нравственных и физических мук связано у меня с ней... Три года назад на волосок от смерти здесь была моя дочь.
Вылетели с аэродрома в Бельбеке, на самолете А.В.Руцкого. Расположили нас в отдельном, маленьком салоне. Михаил Сергеевич пригласил Руцкого А., Бакатина В., Силаева И., Примакова Е., Черняева А., Борисова И., Климова О., Голенцова Б. Настенка заснула на боковом сиденье около Ирины, Ксенечка, свернувшись, на полу. Но, как говорят, в тесноте, да не в обиде. Главное, все вместе.
...В этом же самолете летит Крючков, сидит в отдельном отсеке.
...Вели разговор, толковали обо всем, что произошло за эти дни в Москве, стране, в крымской резиденции Президента, что пережили, как пережили. Говорили о нашем времени, о людях в нем. Александр Владимирович рассказывал о защитниках Белого дома, как за 2 часа обучил людей держать цепь, об офицерах охраны, прилетевших с ним спасать Президента. Ни один из них не отказался, не остался в московском аэропорту, хотя знал о возможности трагического исхода полета. Вадим Викторович и Евгений Максимович рассказали, как они готовили текст заявления, с которым выступили 20 августа. Показали текст, я оставила его у себя: "Считаем антиконституционным введение чрезвычайного положения и передачу власти в стране группе лиц. По имеющимся у нас данным, Президент СССР М.С.Горбачев здоров. Ответственность, лежащая на нас как на членах Совета безопасности, обязывает потребовать незамедлительно вывести с улиц городов бронетехнику, сделать все, чтобы не допустить кровопролития. Мы также требуем гарантировать личную безопасность М.С.Горбачева, дать возможность ему незамедлительно выступить публично". Заявление это отказался подписать член Совета безопасности, министр иностранных дел СССР – Бессмертных А.А.
Приземлился самолет в Москве в 2 часа ночи, во Внуково-II. В аэропорту много встречающих. Плотным кольцом окружили Михаила Сергеевича. Ирина и я с детьми сразу садимся в машины. Меня бросает в дрожь. Не могу совладать с собой...
24 августа, суббота
Москва прощается с Владимиром Усовым, Дмитрием Комарем, Ильей Кричевским. Сотни тысяч москвичей в похоронной процессии. Верю, их скорбь и боль разделяют миллионы.
26 августа, понедельник
Чувствую себя неважно. Стараюсь выполнять все предписания врача. Иринка тоже больна.
Вновь и вновь переживаю случившееся. В сознании одна за другой всплывают детали, на которые раньше как-то не обратила внимания.
Перед отъездом Плеханова из Фороса (он вместе с нами прилетел туда 4 августа, побыл дня два-три и улетел в Москву), в беседе, на вопрос Михаила Сергеевича: "Как обстановка в Крыму?" – ответил: "В общем, ничего. Но мы немного усилили охрану на море, добавили группу аквалангистов". Было это действительно вызвано необходимостью охраны Президента? Или же реализацией определенного плана по его изоляции?
В этой же беседе Плеханов настоятельно просил отпуск для Медведева. Хотя, на взгляд Михаила Сергеевича, никаких объективных причин для этого не было.
13 и 14 августа Анатолий заметил, что на смену стоявшему обычно у входа в бухту "сторожевика" № 026 пришел другой, иного типа "сторожевик". Это был большой корабль, который раньше можно было видеть только в бинокль на линии горизонта.
Каждый день, утром, Анатолий встречался с Медведевым на теннисном корте. 18 августа, когда расходились, Анатолий спросил: "Владимир Тимофеевич, завтра будем играть?" (19-го намечался отлет Михаила Сергеевича в Москву, и Анатолий решил уточнить, если они будут встречаться, то когда). Медведев ответил: "Вообще не знаю... У Михаила Сергеевича ведь радикулит". Анатолия это удивило, и за завтраком он спросил у нас: "Вы поменяли день отлета в Москву? Перенесли на 20-е?"
Когда 15 августа Михаилу Сергеевичу срочно понадобилась дополнительная медицинская помощь, доктор Лиев, который должен был ее оказать, прилетел только через двое суток. Причины задержки до сих пор неясны.
Подмосковная резиденция Президента страны 19, 20, 21 августа была также "в обороне". Офицеры службы Президента, оставшиеся в Москве – некоторые из них в связи с обстановкой прервали отпуск, – вооружились по собственному почину и заняли оборону "объекта".
Владимир Анатольевич Бондарь рассказывает: "Были поражены, когда узнали, что Медведев в Москве. К нам не приехал. Появился ночью в аэропорту, когда прилетел Михаил Сергеевич, а утром 22-го здесь, в резиденции, на даче. Оказывается, он даже не был разоружен в Крыму. Мы предложили ему сдать оружие". Олег Анатольевич говорит: "Если бы Медведев в Форосе 18-го дал нам сигнал, была бы арестована вся "делегация".
Офицеры личной охраны Президента, не предавшие его. Оставшиеся в трудную минуту рядом с ним. Молодые, сильные, красивые ребята. Красивые не только внешне, но и благородством человеческого духа, офицерского долга.
27 августа, вторник
Четвертый день читаю, перечитываю, снова перечитываю письма Михаила Сергеевича. Все. Я прощаюсь с ними. Уничтожаю одно за другим. Сердце сжимается, слезы застилают глаза... Строчки нашей жизни, нашей судьбы. Они написаны мне и принадлежат только мне. Я не хочу, чтобы чужие, недобрые руки когда-либо прикоснулись к этим листочкам. Не хочу, чтобы кто-то издевался над дорогими для меня словами, мыслями и чувствами.
–
Путч провалился. Демократы празднуют победу, говорят о консолидации сил, о свободе, обновлении общества, воплощении в жизнь долгожданных реформ.
Но что происходит с нами сегодня? Идет обострение национальных, экономических проблем, общество все больше раскалывается. Разносят не только "путчистов", но и "коммунистов", "кагэбистов", "партократов" и им сочувствующих. Идет яростная борьба за захват "власти", "сфер влияния", "имущества". Разрываются веками сложившиеся в стране связи, традиции. Разрушается... государство.
Заметались вечно холуйствующие, в поисках нового "хозяина", "покровителя" люди, без стыда и морали.
В средствах массовой информации одна за другой печатаются статьи о необходимости "хорошего диктатора", "хорошей диктатуры". Под сомнение ставится позиция Президента страны. Кое-кто не останавливается и перед открытой клеветой, ложью.
"Знаешь, – сказал мне Президент, – оскорбления ничтожеств меня не волнуют. Так было во все переломные эпохи, когда на арену истории выходили не только новые силы, но и выносилось немало всякого дерьма. Волнует главное: как избежать голода в стране, использовать силы ради основного, ради того, чтобы продолжать начатое – реформы".
Новые испытания... они впереди. И, наверное, они самые трудные, самые серьезные.
"Комсомольская правда", 20 декабря 1991 г.
Виталий ГОЛОВАЧЕВ,
политический обозреватель "Труда"
Заточение в Форосе
– Раиса Максимовна, думали ли Вы когда-нибудь прежде о возможности такого поворота событий – изоляции, а по сути аресте Президента страны?
– Нет, я никогда не думала, что на нашу долю выпадет и такое испытание. Эти дни были ужасны...
– Как вы реагировали на сообщение об ультиматуме заговорщиков?
– Испытания начались для нас не с предъявления ультиматума, а раньше – в тот момент, когда 18 августа, где-то около пяти часов вечера, ко мне в комнату неожиданно вошел взволнованный Михаил Сергеевич. Он сказал: "Произошло что-то тяжкое, может быть, страшное. Медведев (бывший начальник личной охраны Президента СССР) доложил, что из Москвы прибыла группа лиц. Они уже на территории дачи, требуют встречи. Но я никого не приглашал. Поднимаю телефонную трубку – одну, вторую, третью... – все телефоны отключены. Даже красный..."
– Простите, нельзя ли пояснить, что это за красный телефон?
– Это особый аппарат Главнокомандующего Вооруженными Силами страны. "Отключена и внутренняя связь, – продолжал Михаил Сергеевич. – Это изоляция. Или даже арест, значит, заговор..."
Да, все было отключено, в том числе телевизор и радио. Ситуацию мы поняли сразу.
Помолчав, Михаил Сергеевич сказал мне: "Ни на какие авантюры, сделки я не пойду. Не поддамся на шантаж. Но нам все это может обойтись дорого. Всем, всей семье. Мы должны быть готовы ко всему..."
Я быстро позвала Ирину и Анатолия – наших детей. Сказала им о случившемся. И вот тогда мы высказали наше мнение – оно было единым, все поддержали Михаила Сергеевича: "Мы будем с тобой".
Это было очень серьезное решение. Мы знаем свою историю, ее страшные страницы...
Психологически эти двадцать или тридцать минут (когда Михаил Сергеевич стремительно вошел ко мне, когда позвали детей, когда говорили о ситуации) были очень трудными. Может быть, это был один из самых тяжких моментов. А потом, когда решение уже приняли, не только я, но все мы чувствовали какое-то как будто облегчение.
Михаил Сергеевич пошел на встречу с путчистами. Подтвердились самые худшие предположения: приехавшие сообщили о создании ГКЧП, предъявили Михаилу Сергеевичу требование о подписании им Указа о введении чрезвычайного положения в стране, передать полномочия Янаеву. Когда это было отвергнуто Михаилом Сергеевичем, ему предложили подать в отставку. Михаил Сергеевич потребовал срочно созвать Верховный Совет СССР или Съезд народных депутатов.
– Какие чувства владели Вами в те первые часы – возмущение, страх, отчаяние?
– Нет, не это. Мучила горечь предательства...
Какое-то время мы думали, что решение Михаила Сергеевича, сообщенное заговорщикам, его позиция, требования, которые он непрерывно передавал в Москву, остановят путчистов. Но уже последующие события, в том числе и проведенная 19 августа пресс-конференция членов ГКЧП, показали, что они пойдут на все.
– Вы видели пресс-конференцию по телевизору?
– Да. К вечеру 19-го после настойчивых требований удалось добиться, чтобы телевизор включили. Но атмосфера вокруг нас все время сгущалась. Мы уже находились в глухой изоляции. С территории дачи никого не выпускали и никого туда не впускали. Машины закрыли и опечатали. Самолет был угнан.
На море мы уже не видели движения гражданских судов. Знаете, обычно идут баржи, сухогрузы, другие суда. Зато появились дополнительные "сторожевики" и военные корабли.
– Когда Вы в первый раз заметили их?
– В ночь с 18 на 19 августа, примерно в половине пятого утра. И вот эти военные корабли то приближались к нашему берегу, то удалялись от него, то вообще исчезали...
Чувство нарастающей опасности заставляло действовать. Вся личная охрана Президента СССР работала практически круглосуточно. А затем часть охраны ввели и в дом. Уже рассказывалось, что мы не пользовались продуктами, доставленными после 18-го.
В ночь с 19-го на 20-е с помощью нашей видеокамеры делали записи Обращения и Заявления Михаила Сергеевича. Работали всю ночь, чтобы было несколько пленок.
Эти документы, в том числе и письменное заключение нашего врача о состоянии здоровья Президента, мы распределили среди тех, кому полностью доверяли.
– Кто эти люди?
– Я бы не хотела называть имена, чтобы не обидеть других. На даче оставалось немало людей – помощник Президента СССР, стенографистки, обслуживающий персонал... Мы отдали им пленки, чтобы они сохранили их. А потом, когда представится возможность, вынесли видеозаписи с территории и когда-нибудь предали гласности.
– То есть Вы рассчитывали на самое худшее, хотели, чтобы правда о Президенте и его семье, даже если Вас уже не будет, дошла до людей?
– Да, мы хотели именно этого.
– Теоретически заговорщики могли уничтожить всех, кто был на даче, чтобы не оставлять свидетелей...
– Но это уже сложнее... Мы выходили на территорию дачи и к морю с определенной целью – чтобы как можно больше людей видели: Президент жив и здоров... Ведь за нами вели постоянное наблюдение – со скал, со стороны моря с кораблей. Чем больше людей увидят нас, тем труднее потом будет скрыть правду... И еще: старались держаться как обычно, спокойно, чтобы морально поддержать всех, кто был вместе с нами задержан, а по сути интернирован.
– Могу представить, как это было нелегко – внешне спокойно идти по территории, прогуливаться к морю, выполнять обычные ежедневные дела, представляя, что готовят заговорщики.
– Я даже сейчас это чувствую...
– Рассказывают, что вас видели и на балконе.
– Да, мы выходили на балкон не только для того, чтобы нас видели люди, но прежде всего, чтобы поговорить между собой. Наша охрана советовала не очень-то откровенничать в комнатах – опасались прослушивания...
– Не секрет, что в стране долгое время велись тотальная слежка и прослушивание. Известен, например, факт, когда Н.С.Хрущев просил тогдашнего председателя КГБ, чтобы не прослушивался хотя бы телефон первого лица в государстве. У Вас, Раиса Максимовна, никогда не закрадывалась мысль, что и Ваш телефон прослушивается? У меня, кстати, постоянно такое чувство...
– Я чувствую и переживаю все то, что переживает каждый наш гражданин. Я частичка нашего общества, и это не слова...
– Вы были полностью уверены в той охране, которая осталась с вами на даче?
– Вечером и ночью 18 августа, после того как мы узнали о поведении Плеханова, начальника управления охраны КГБ, и о том, что Медведев уехал (это два главных лица, ответственных за охрану Президента), скажу откровенно, не давала покоя мысль: будет ли выполнять оставшаяся охрана указания своего руководства или будет защищать нас?
И очень важно, что уже утром 19-го мы знали: наша охрана осталась с Михаилом Сергеевичем. Пришел старший и сказал: "Михаил Сергеевич, мы с Вами".
Сил придавали и вести с воли. Когда вначале отключили телевидение и радио, ребята из охраны нашли старый приемник, приделали к нему антенну. А у нас случайно оказался маленький карманный транзистор "Сони". Михаил Сергеевич, когда бреется по утрам, любит обычно слушать "Маяк". Вот он его и взял с собой, когда уезжал в Крым.
– Президент бреется сам? Мне рассказывали, что в прошлом специальные парикмахеры ежедневно обслуживали "первое лицо", это был своего рода ритуал...
– Да что вы, Михаил Сергеевич все делает сам... Так вот, слушая радио, мы узнали, что в Москве, Ленинграде, во многих других местах не поддержали заговорщиков. Для нас это было очень важно.
– Как вы возвращались в Москву?
– Вызволение из блокады... Это произошло вечером 21-го. Об этом уже рассказывалось. Мы полетели вместе с российской делегацией на их самолете. Сидели все вместе – А.Руцкой, И.Силаев, Е.Примаков, В.Бакатин, наш доктор, вся наша семья. Крючков тоже летел в этом самолете, но был изолирован.
– О чем Вы думали, когда летели в Москву?
– О многом, сразу и не скажешь... Все, что произошло за эти дни – и в стране, и в крымской резиденции Президента, – для всех тяжелое испытание... И осознание человеческой победы... И, конечно же, урок...
– Президент говорил на пресс-конференции, что вы тяжело пережили эти три дня. Каково сейчас ваше самочувствие?
– Три дня и три ночи. 73 часа. Не просто и нелегко было всем... Напряжение и тревога этих дней ни для кого из нас не прошли бесследно. Что касается моего состояния, то 21 августа, после трех бессонных ночей, в тот момент, когда события начали накручиваться с особой скоростью, оно ухудшилось. Мы услышали сообщение английской радиостанции Би-би-си. Передавали, что Крючков дал согласие на вылет делегации в Крым. Но не просто для встречи с Горбачевым, а чтобы члены делегации могли лично убедиться в якобы тяжелом состоянии Президента, его недееспособности.
Я подумала, что за этой ложью уже в ближайшие часы могут последовать определенные действия, чтобы ложь превратилась в реальность. Трагическая развязка могла приблизиться очень быстро. У меня развился острый гипертонический криз, который сопровождался расстройством речи... Сейчас мне уже лучше, надо только еще немного подлечиться. Из дома пока не выхожу. Но все же, видите, выдерживаю нашу непростую беседу уже более часа.
Вновь и вновь переживаю то, что случилось. И очень боюсь раскола в обществе...
– Сейчас все – и дома, и на работе – обсуждают вопрос: как не допустить повторения подобных политических событий. Интересно было бы знать мнение на этот счет супруги Президента СССР.
– Не допустить можно только одним путем: сохраняя и развивая демократические процессы в стране. Ни в каком виде, ни в каком оперении нельзя допускать новой диктатуры. И, конечно, следует быстрее осуществлять уже начатые экономические реформы.
Убеждена, что только через демократию, используя принципы правового государства, в нашу жизнь войдут гражданская защищенность, человеческое достоинство.
И еще. Как это важно, чтобы в души людей сегодня пришли покой и уверенность. Да, покой и уверенность...
– В продажу поступает Ваша книга "Я надеюсь...". Мы признательны за ваше предложение опубликовать отрывок из нее в одном из номеров "Труда".
– Я буду благодарна "Труду", который регулярно читаю, и многим миллионам читателей газеты за внимание. Пользуясь случаем, хотелось бы выразить свою благодарность и издательству "Книга", которое первым подготовило мою рукопись к печати.
"Труд", 3 ноября 1991 г.
Анатолий ЧЕРНЯЕВ
Обрыв
ТРОЕ СУТОК В ФОРОСЕ
ИЗ ДНЕВНИКА ПОМОЩНИКА ПРЕЗИДЕНТА СССР
О том, что увидел и услышал, оказавшись вместе с М.С.Горбачевым в Форосе* 18-19 августа 1991 года, я рассказал вскоре по возвращении в Москву в интервью журналистке Саше Безыменской для журнала "Шпигель", А.Любимову для телепрограммы "Взгляд", а также в газете "Известия" и в американском журнале "Тайм". Здесь я попытаюсь все соединить.
Несколько предварительных пояснений. Дневниковые записи я начал делать 21 августа, еще будучи вместе с Президентом в блокаде. Но не успел их там закончить, завершил уже в Москве.
Очевидно, нужны некоторые пояснения. Ольга Васильевна Ланина, референт в секретариате Президента, Тамара Алексеевна Александрова, мой референт, и я жили в санатории "Южный", километрах в 12 от президентской дачи, а работали в служебном помещении метрах в 50 от дома Горбачева в "Заре".
Когда я писал там, через каждые полчаса включал "Маяк": между новостями шли "симфонии" и музыка из балета Чайковского "Лебединое озеро", от которых в той обстановке тошнило. Потом в памяти миллионов слушателей они навсегда остались "позывными путча". Информацию "Маяка" я тут же фиксировал в дневниковой записи.
Итак – из дневника.
21 августа
18-го, в воскресенье, после обеда в "Южном" мы с Ольгой вернулись на службу. Тамара (по случаю воскресенья) попросила остаться. Дел действительно особых не было, справились бы вдвоем. Речь при подписании Союзного договора готова. Горбачев ее несколько раз переиначивал, все требовал от нас с Шахназаровым "укрупнять", а от меня – еще и "стиля". Георгий Хосроевич (Шах) в отпуске в "Южном" и у Горбачева не бывал, общался с М.С. по телефону.
Итак, около 4 часов мы с Ольгой въехали в зону дачи: как обычно, две милицейские машины, лента с шипами, которую для нас отодвинули**.
Около 5 в кабинет ко мне вбегает Ольга: "Анатолий Сергеевич, что происходит? Приехал Болдин, с ним Бакланов и Шенин и еще какой-то генерал, высокий, в очках, я его не знаю" (потом оказалось, Варенников). Я выглянул в дверь: у подъезда нашего служебного дома скопилось множество машин – все с антеннами, некоторые с сигнальными фонарями, толпа шоферов и охраны. Выглянул в окно – в сторону дома М.С. По дорожке ходит смурной Плеханов. На балконе виден издалека Болдин.
Ольга: "Анатолий Сергеевич, все это неспроста... Вы знаете, что связь отключили?" Я снял одну трубку, другую, третью, в том числе СК*, – тишина. Стали гадать. Вслух я фантазировал насчет какой-нибудь новой аварии на АЭС (поскольку среди приехавших – Бакланов): накануне сообщили о неполадках на Тираспольской АЭС и на одном из блоков Чернобыля...
Но дело оказалось гораздо хуже!
Четверо были у М.С. Плеханов, Генералов (его зам.) и Медведев сидели на парапете лестницы под моим окном... Поглядывали, когда я подходил к окну. Включил транзистор – обычные передачи. Потом в этот день сообщили, что М.С. приветствовал какую-то очередную конференцию, что было передано его обращение к Наджибулле по случаю "ихнего" праздника (заготовки делал я)...
Примерно через час четверо отбыли. Уехал и Плеханов, забрав с собой Медведева, личного адъютанта Президента. На всех официальных фотографиях и на экранах телевизора он всегда стоял за спиной Горбачева, никогда и нигде его не покидал. На этот раз уехал в Москву, бросив и предав "своего Президента". Это был уже знак. Да и когда я говорил Ольге насчет АЭС, я уже понимал, что речь идет о Горбачеве.
Связь была отключена начисто. Еще когда ехали сюда, Ольга попросилась отпустить ее пораньше, часов в 5, чтоб поплавать и т.д. Но машина за ней не пришла. Шоферу я сказал, чтобы он за мной приехал в 6.30. Но и за мной он не приехал. Через охранника-дежурного я попросил, чтобы тот, кто остался среди них за старшего, объяснил мне, что происходит.
Минут через 10 явился Вячеслав Владимирович Генералов. Мы с ним хорошо знакомы по поездкам за границу с М.С. (он обычно там руководил безопасностью). Очень вежливый, попросил Ольгу оставить нас. Сел. "Анатолий Сергеевич, поймите меня правильно. Я здесь оставлен за старшего. Мне приказано никого не выпускать. Даже если бы я вас выпустил, вас тут же задержали бы пограничники: полукольцо от моря до моря в три ряда, дорога Севастополь – Ялта на этом участке закрыта, на море, видите, уже три корабля"...
Я задаю наивный вопрос: "А как же завтра с подписанием Союзного договора?"
Он: "Подписания не будет. Самолет, который прилетел за М.С., отправлен обратно в Москву. Гаражи с его машинами здесь на территории опломбированы, и их охраняют не мои люди, а специально присланные автоматчики. Я не могу распустить по домам даже многочисленный обслуживающий персонал (люди местные садовники, повара, уборщицы). Не знаю, где я их тут буду размещать".
Я опять наивно: "Но как же так – у меня в "Южном" вещи, в конце концов ужинать пора! Там Тамара Алексеевна, наверно, мечется, ничего не может понять".
Я понимал, в каком ужасном положении она оказалась, когда вечером мы не вернулись в санаторий. Потом рассказывала, как металась, пытаясь связаться с нами. Но там связь тоже была отрезана. И в машине ей отказали.
Он: "Ничего не могу сделать. Поймите меня, Анатолий Сергеевич. Я военный человек. Мне приказано: никого и никуда, никакой связи".
Ушел...
Вернулась Ольга. Она живая, остроумная (недавно замужем, ребенку – полтора года, и муж Коля здесь – он шофер одной из президентских машин). Стала крыть Болдина, своего давнего начальника. Не терпит его: "Он-то зачем сюда явился?.. Показать, что уже лижет... новым хозяевам?" И т.п.
Смеркалось, когда новый прикрепленный (вместо Медведева), красавец Борис, передал, что М.С. просит меня выйти из дому. Он, мол, гуляет рядом с дачей.
Я быстро оделся. Иду и думаю: каким я его сейчас увижу, как он?
10 утра*. По "Маяку" сообщение коменданта Москвы: ночью первые столкновения, нападение на БТРы и патрули на Смоленской площади (кстати, возле дома, где я в Москве живу, каково-то родным!), у здания Верховного Совета РСФСР и у гостиницы ВС. Есть убитые и раненые. Значит, первая кровь. Комендант все валит на "хулиганствующие элементы" и уголовников...
В 12.00 по "Маяку" Ивашко заявил в обращении к Янаеву: ПБ и Секретариат ЦК не могут вынести свое суждение о событиях до тех пор, пока не встретятся с Генеральным секретарем ЦК КПСС М.С.Горбачевым! Это – да!.. Особенно – после пролитой крови.
Итак: у входа в дачу стояли М.С., Р.М., Ирочка – дочь и Толя – зять. Пошутили: кому холодно, кому жарко: М.С. был в теплой кофте, за два дня перед тем ему "вступило" в поясницу. Проявился старый радикулит, в молодости он в проруби купался: был "моржом" и получил это недомогание, которое время от времени его посещало. М.С. пояснил: "Врачи просили беречься". Он вообще боится сквозняков.
Спокоен, ровен, улыбался. "Ну, ты, – говорит, – знаешь, что произошло?"
– Нет, откуда же мне знать! Я только из окна наблюдал. Видел Плеханова, Болдина. Говорят, какой-то генерал в очках, большой... и Бакланов.
– Генерал – это Варенников. Он и был самым активным. Так вот слушай, хочу, чтоб ты знал.
Р.М.: "Вошли без спроса, не предупредив, Плеханов их вел, а перед ним вся охрана расступается. Полная неожиданность. Я сидела в кресле, прошли мимо, и только Бакланов со мной поздоровался... А Болдин! С которым мы 15 лет душа в душу, родным человеком был, доверяли ему все самое интимное!!!"
М.С. ее остановил:
– Слушай. Сели, я спрашиваю, с чем пожаловали? Начал Бакланов, но больше всех говорил Варенников. Шенин молчал. Болдин один раз полез: Михаил Сергеевич, разве вы не понимаете, какая обстановка?! Я ему: мудак ты и молчал бы, приехал мне лекции читать о положении в стране. (Слово "мудак" произнес "при дамах". Иришка засмеялась и интерпретировала: "Мутант" – очень удачно". Она вообще умная, образованная.)
– Словом, – продолжал М.С., – они мне предложили два варианта: либо я передаю полномочия Янаеву и соглашаюсь с введением чрезвычайного положения, либо – отрекаюсь от президентства. Пытались шантажировать (не пояснил – как). Я им сказал: могли бы догадаться, что ни на то, ни на другое я не пойду. Вы затеяли государственный переворот. То, что вы хотите сделать, антиконституционно и противозаконно. Это – авантюра, которая приведет к крови, к гражданской войне. Генерал стал мне доказывать, что они "обеспечат", чтобы этого не случилось. Я ему: извините, товарищ Варенников, не помню вашего имени-отчества...
Тот: "Валентин Иванович".
Так вот, Валентин Иванович, общество – это не батальон. "Налево" – марш... Ваша затея отзовется страшной трагедией, будет нарушено все, что уже стало налаживаться. Ну, хорошо: вы все и всех подавите, распустите, поставите везде войска, а дальше что?.. Вы меня застали за работой над статьей*.
– Так вот, – продолжал рассказывать мне Горбачев о своем отпоре непрошеным гостям, – в статье рассмотрен и ваш вариант – с чрезвычайным положением. Я все продумал. Убежден – что это гибельный путь, может быть, кровавый путь... И он – не куда-нибудь, а назад, в доперестроечные времена.
С тем они и уехали.
Все наперебой: "Что же дальше?"
М.С.: "Ведь завтра они должны будут обнародовать. Как они объяснят "мое положение"?"
Порассуждали насчет тех, кто приезжал. Я не преминул ввернуть: это же все "ваши", М.С., люди, вы их пестовали, возвышали, доверились им... Тот же Болдин... "Ну, о Плеханове, – обойдя Болдина, сказал М.С., – и говорить нечего: не человек! Что он – о Родине печется, изменив мне?! О шкуре!"
М.С. стал вслух гадать насчет других "участников" всей этой операции: посетители ведь ему назвали членов ГКЧП. Никак не мог примириться с тем, что Язов там оказался. Не хотел верить: "А может, они его туда вписали, не спросив?" В отношении старого маршала я присоединился к его сомнениям. Но в отношении Крючкова "отвел" его колебания: "Вполне способен на такое... Да и потом, мыслимо ли без председателя КГБ затевать нечто подобное, тем более действовать!!"
– А Янаев? – возмутился М.С. – Ведь этот мерзавец за два часа до приезда этих со мной говорил по телефону. Распинался, что меня ждут в Москве, что завтра приедет меня встречать во Внуково!
Так мы походили еще в темноте минут 15.
Я вернулся к себе. И стал волноваться за Тамару. Она там, в "Южном", в панике, бегает, наверное, от Примакова к Шаху, от Шаха к Ю.Красину, умоляет хоть что-то узнать. На другой день я попросил прийти ко мне Генералова. Тот пришел, чего я уже не ожидал. Сказал ему, что так нельзя издеваться над женщиной, попросил отправить ее в Москву, помочь достать билет. Он: "Билета сейчас не достанешь" (ему-то не достать!..), однако, подумав, вдруг спросил:
– А она в какой степени готовности?
– Откуда мне знать! А что?
– У нас сегодня военный самолет пойдет. Аппаратуру связи некоторых связистов повезет, одного больного из охраны*.
– Так захватите Тамару!
– Ладно. Сейчас пошлю за ней машину.
– Пусть заодно она и мой чемодан соберет, прикажите привезти его сюда, а то мне и бриться-то нечем...
Чемодан мне принесли поздно вечером. Что в самолет Тамару посадили – мне сообщили на другой день.
Какова была степень нашей изоляции в "Заре"? Об этом меня постоянно спрашивали и журналисты, и знакомые по возвращении в Москву.
Генералов привез с собой не так уж много новых, "своих" людей. Часть он поставил у гаражей, где заперты были президентские машины с автономной системой связи, а также у ворот – тоже с автоматами. На берегу стояли и раньше пограничные вышки – на концах полукружия территории дачи. Там дежурили пограничники. Но за два-три дня до переворота их стало вдоль шоссе много больше. Мы с Ольгой тогда не придали этому значения. Появились вдоль шоссе и люди в необычной форме – в тельняшках, с брюками навыпуск, не в сапогах, а в ботинках, похожие на омоновцев. Только потом мы сообразили, что это значило. Достаточно было выйти из нашего служебного помещения и посмотреть на кромку скал, вдоль дороги Севастополь – Ялта, чтобы увидеть: через каждые 50-100 метров стояли пограничники, иногда – с собаками.
Наблюдение за нами было тщательное.
Вот эпизоды.
19-го днем я пошел к Горбачеву. Часовой в будке на пути к даче остановил: "Вы кто такой?"
– Помощник.
– Куда идете?
– Легко догадаться, – показываю на дачу Президента.
– Не положено.
Я взвился и стал ему говорить нехорошие слова. Вдруг сзади подскочил Олег (один из личной охраны) и ему: "Ты – марш в свою будку! И чтоб никогда больше не лез к нему (показывает на меня пальцем). Идите, идите, Анатолий Сергеевич".
Я сделаю отступление. Эти люди из охраны поддерживали атмосферу какой-то минимальной надежности. Во всяком случае – надежду, что нас голыми руками не возьмут. А если попытаются, дорого обойдется. К личной охране "публика" относится обычно с презрением, но эти ребята показали себя настоящими рыцарями. Их начальники, Плеханов и Медведев, предали и их, изменили Президенту. А они не дрогнули. День и ночь, сменяясь, спокойные, напряженные, сильные ребята, с пистолетами и мини-рациями, часть вооружилась автоматами... Во всех "жизненных" пунктах вокруг дачи, иногда незаметные за кустами. Они были готовы стоять насмерть: и по службе, и по долгу, но главным образом по-человечески, по благородству. Их было всего пять человек.
