Текст книги "Агатангел, или Синдром стерильности"

Автор книги: Наталья Сняданко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Ее отец – сын украинских эмигрантов, а мать – таитянка. Они познакомились в кругосветном круизе на теплоходе «Икар» и поженились на третий день знакомства. Для этого они сошли с теплохода в ближайшем порту, чтобы зарегистрировать свои отношения, что их и спасло, поскольку теплоход тут же и затонул.

У Шарлотт шесть сестер, ни одна не знает украинского, зато все чрезвычайно красивы и имеют волосы ярко-рыжего цвета. Шарлотт занимается экспертизой духов для известнейших французских косметических фирм. В свободное время она вышивает. Ее бабушка когда-то зафиксировала свои любимые узоры на куске полотна, а теперь оказалось, что таких рисунков уже не помнят даже в глухих карпатских селах. В день, когда Соломон Айвазовски написал ей первое электронное письмо, Шарлотт принялась вышивать их брачную постель. Белыми нитками, оставленными ей в наследство бабушкой, на белом полотне ручной работы, привезенном из Украины. За год она успевает вышить один комплект, снимки всех орнаментов постоянно присылает любимому, и они обсуждают каждую деталь этих вышивок; столь же подробно оговаривают и церемонию своей будущей свадьбы, которая должна стать действительно грандиозным событием. В том, что они теперь всегда будут вместе, у них никогда не возникало сомнений. Хотя почему они за восемь лет так ни разу и не встретились, никому не известно.

Знакомые пана Айвазовски оживленно сплетничают на эту тему. Одни считают, что Шарлотт боится путешествовать, чтобы не простудить свой уникальный нос и не утратить чувствительности к запахам. А пану Айвазовски отказали в визе. Другие уверены, что Шарлотт на самом деле отнюдь не влюблена в пана Соломона, и он просто хвастается, чтобы создать вокруг себя романтический ореол. Самые смелые допускают, что никакой Шарлотт вообще не существует, а история со сном пана Айвазовски и тринадцатью любовными письмами, которые ежедневно приходят в его редакционный почтовый ящик и в существовании которых нет ни малейших сомнений, – симптомы психического заболевания, поскольку письма эти пан Айвазовски отправляет себе сам.

На тему романтической влюбленности Соломона Айвазовски Юлиан Осипович написал эпиграмму: «Пароксизмы страсти дики – втюришься и в Эвридику».

Как определить, кого на самом деле убили

– Ну шо, пацаны, клепаем газетенку? – жизнерадостно прогудел с порога пан Незабудко своим колоритным басом. Он снял пальто и шляпу, смахнув дождевые капли на пол, и уселся на редакторский стол. – Я теперь перешел на короткие формы стихосложения, почти как у японцев, – сообщил он далее. – Вот послушайте: «Заруби-ка, дружок, ты себе на носу, что е…ться приятней одетым в лесу».

И он широко улыбнулся.

– Что ж у нас из сенсаций на first полосу?

Мы вяло зашуршали страницами блокнотов. Сенсаций там было негусто.

– Ну, может, заседание горсовета. Первое в этом месяце, – без энтузиазма предложил пан Фиалко.

– Гениально. Еще.

– Скоро демобилизация в армии, – вспомнил пан Маргаритко.

– Премьера «Ромео и Джульетты» в львовском оперном театре, – это все, что из меня удалось выдавить взгляду пана Незабудко.

– Памятник Шевченко разрушается, – сказал пан Маргаритко, чтобы прервать гнетущую паузу.

– Сюрпризы – просто «жопусик», как писал наш польский коллега Витольд Гомбрович. Пан Айвазовски, а у вас что? – Главный редактор был явно не удовлетворен результатами нашей работы.

– Я вот что подумал – проблемы с отключениями электроэнергии. Провести подсчеты мощности сети и вычислить потенциальную вероятность таких отключений, а потом сравнить с реальной статистикой. Наверняка цифры будут расходиться.

– Это интересно, – сдержанно отметил пан Незабудко. – Но газета без скандала – все равно что хлеб без сала. Заплесневеет в киосках. Нужно искать сенсацию. А что у нас в портфеле? – спросил он у пана Фиалко. Тот молча подал стопку бумаг.

– Что, только пенсионерские откровения остались? – недовольно просмотрел листки Незабудко. – Надо бы выплатить гонорары внештатникам. Хоть за месяц. Вот на этом вот мы долго не протянем. «Женщина – как газ. Она сразу же заполняет собой весь рюкзак», – процитировал пан Незабудко и отдал пану Фиалко письма читателей, заканчивая совещание. – Конгениально! Собираемся в шесть.

Все расползлись к своим компьютерам в поисках сенсаций. Дождливая погода усиливала и без того сонное настроение, и казалось, в мире не только не происходит ничего интересного – не происходит ничего вообще. День пролетел незаметно, и к шести мне удалось просмотреть несколько сайтов по культуре и искусству, найти новые ссылки на фотографии кинозвезд, обменяться «мейлами» с друзьями, перечитать украинскую и зарубежную прессу, но сенсацией нигде даже и не пахло. Несколько российских газет писали об отключении электроэнергии и приводили статистику повреждений высоковольтных линий вместе с комментариями компетентных лиц, львовские газеты упоминали о премьере оперы, поляки беспокоились о судьбе своей страны после смерти Папы, немцы рассматривали демографическую ситуацию и приходили к неутешительным для будущих поколений выводам. Я законспектировала этот более чем скромный перечень тем, заранее представляя взгляд пана Незабудко и его лаконичную реакцию.

«Говно», – наверняка скажет он. И будет прав. А что делать, если сенсаций нет?

Без пяти шесть в редакцию ворвалась Снежана Терпужко.

– Убийство! Кошмар! Только что! Директор фирмы «Утро» Степан Коломыйко. Незнакомец подошел вплотную и выстрелил в упор. Рядом никого не было. Сейчас уточняют подробности.

– Ура! – дружно закричали все, и пан Незабудко высунулся из кабинета. – Убийство!

– Ну наконец, – немногословно отреагировал он. – Только смотрите, фамилию не перепутайте.

Фамилию все-таки перепутали. Но выяснилось это только назавтра, когда мы на совете обсуждали номер. В городе был ажиотаж, люди выхватывали газету друг у друга. Пан Незабудко угощал всех коньяком. Несмотря на то, что на часах было всего лишь десять утра, никто не отказывался.

Тут в двери тихонько постучали.

– Заходите, наливаем, – крикнул пан Незабудко.

– Добрый день, спасибо, я не пью, – сказал вошедший, и все резко замолчали. Перед нами стоял человек, чья фотография красовалась на первой странице в траурной рамке. Степан Коломыйко, директор фирмы «Утро». Оказалось, убили не его, а директора соседней фирмы под названием «Рассвет», пана Андрия Ромейко.

– Понимаете, мы маргарином торгуем, а они – маслом. Нас часто путают. Но чтобы так…

– Ничего, скандалы привлекают внимание к газете, – оптимистично подвел итог пан Незабудко. – Налажали – извинимся. Хорошо, что человек попался вежливый, не скандалил. Кто принес непроверенную информацию?

Все, кроме Снежаны, тихонько выскользнули из кабинета, и каждый вздохнул с облегчением. Неблагодарная это все-таки роль – приносить сенсации.

Что означает фраза «Homo homini lupus est»

Многие мои знакомые полагают, что «КРИСу-2» удалось свести воедино два совершенно разных издания. «Антисуржик от Франека» напоминает им КРОСовский «Словарик украинской брани», дискуссии вокруг галицкого сепаратизма и статьи культурной направленности также вызывают ностальгические воспоминания о легендарном еженедельнике, мои знакомые считают эти материалы интересными и тематически разнообразными, а криминальная хроника, оперативные новости и спорт, по их мнению, «слишком популистские» и «не отвечают интеллектуальному уровню» издания, поэтому мои знакомые не читают эти разделы. Киоскеры, с которыми часто общаются сотрудники отдела сбыта, наоборот, находят, что материалы Снежаны Терпужко и спортивная страница – единственное, что в «КРИСе-2» можно почитать, все остальное – какой-то непонятный бред, поэтому сами киоскеры и «постоянные клиенты», как они называют наиболее многочисленную группу читателей, предпочитают другие издания, где «для людей пишут».

Обязанности главного редактора «КРИСа-2» исполняют вместе пан Незабудко и пан Айвазовски. В принципе, слово «вместе» тут не очень подходит, потому что я не помню случая, когда бы им удалось хоть в одном вопросе прийти к общему мнению.

Пан Незабудко полагает, что газета должна быть интересной, понятной и рассчитанной на самый широкий круг читателей, а примером, достойным подражания, он считает «КРИС» и отдельные страницы «КРОСа». Пан Айвазовски убежден, что, будучи серьезной аналитической газетой, мы обязаны ориентироваться исключительно на образованные слои электората, ведь оценить и поддержать идею выхода Галиции из состава Украины способен далеко не каждый, а для перекупщиц на базаре пусть пишут «Аргументы», «Документы» и «Подробности». Примером для подражания он считает «КРОС» и некоторые страницы «КРИСа», но совсем не те, которые больше всего нравятся пану Незабудко.

Этот экзистенциальный конфликт между двумя главными редакторами способен разрешить только владелец нашего издания, сделав одного из них заместителем другого. Но с точки зрения Основателя ситуация выглядит иначе. С одной стороны, чтобы достичь успеха в политике, ему нужно повести за собой как можно больше людей, то есть прислушаться к пану Незабудко. С другой стороны, чтобы выгодно отличаться от политических конкурентов, следует иметь оригинальную идею и завоевать симпатии интеллигенции, и тут на помощь приходит пан Айвазовски. Поэтому Инвестор предложил им поделить сферы влияния и развивать газету в обеих направлениях. От пана Незабудко требуется поднять тираж как можно выше, а от Соломона Айвазовски – заинтересовать самых ярких представителей научной и творческой элиты города. Пан Незабудко и пан Айвазовски согласны друг с другом только в одном – выполнить эту задачу невозможно. Ведь сенсационные и развлекательные материалы отпугивают «серьезного» читателя, а публикации аналитические и вдумчивые нагоняют тоску на «середняка». Но наш Владелец считает иначе. Он полагает, что главное – это создать благоприятный психологический климат в редакции, и тогда интересные и новаторские идеи сами по себе появятся в головах сотрудников. Однако своевременная выплата зарплаты почему-то не входит в перечень факторов, которые, по его мнению, создают такой климат.

Выход из конфликтной ситуации редакторы нашли, поделив между собой страницы, и теперь работают каждый автономно. Соломон Айвазовски формирует блок аналитики, куда входят материалы сепаратистских дискуссий и статьи о культуре. На этих страницах редко помешается более одного текста, поскольку пан Айвазовски никогда ничего не сокращает, находя это неэтичным по отношению к автору. Часто публикации печатаются с продолжением. Эти разделы газеты, в которых, как правило, нет ни иллюстраций, ни деления на абзацы, ни подзаголовков, называют в редакции «простынями».

Пан Незабудко формирует первую страницу, блок актуальных политических событий и городских новостей. Он сильно сокращает тексты, иногда переписывает их заново, подбирает иллюстрации, придумывает интригующие заголовки и настаивает на оперативном освещении скандальных событий. А для Соломона Айвазовски важнее всего авторитетность фамилий, которыми подписаны материалы, оригинальность точки зрения авторов и убедительность их аргументов.

В «КРИСе-2» сначала не было кроссвордов, гороскопов, тестов на определение сексуального темперамента, кулинарных рецептов и бытовой информации вроде календаря огородника или расписания электричек. Как пан Незабудко, так и пан Айвазовски считали, что эти рубрики – удел бульварной прессы, а «КРИС-2» должен оставаться изданием высокого уровня.

Но по многочисленным просьбам читателей все это пришлось завести. И как ни странно, виноваты в этом оказались вовсе не «массовые потребители». Например, печатать рецепты оригинальных блюд попросил один известный тигиринский скульптор, жена которого, флейтистка, увлекается кулинарией и постоянно охотится за новыми изысками. Публиковать кроссворды умолял маститый прозаик, теща которого не могла ему простить «перевод денег на газету, в которой нет даже кроссворда». А рубрику гороскопов ввели по инициативе пана Незабудко, одна из сестер которого профессионально занялась астрологией. Материалам данного содержания решили отвести отдельную страницу и редактировать ее поручили мне.

Несмотря на четкое разделение обязанностей и автономность работы, конфликт между главными редакторами нельзя считать исчерпанным. Это чувствуется на каждом совещании: пан Айвазовски напряженно замолкает, когда слово берет пан Незабудко, а пан Незабудко нервно посмеивается, когда высказывается пан Айвазовски. Острее же всего их противостояние ощущается, когда речь заходит о странице «Галицкие дискуссии», где печатаются статьи исследователей галицкого сепаратизма. Авторы этой полосы – очень известные в городе люди, но часто их выступления в нашей газете вызывают недоумение даже у сотрудников редакции. Например, один из них когда-то написал: «Некрофилия москалей обусловлена тем, что они веками ели слишком много квашеной капусты, в том числе вареной (вспомним хотя бы их любимое национальное блюдо „щи“)». Мы получили немало возмущенных откликов от наших постоянных читателей. Основные контраргументы были таковы: во-первых, связь между некрофилией и квашеной капустой не слишком очевидна, во-вторых, украинцы этот продукт тоже вполне уважают, в-третьих, что делать с традиционным прежде всего для западных регионов блюдом «капустняк» и как объяснить его популярность и, в-четвертых, как может такой почтенный человек рассуждать настолько примитивно?

Скандал вокруг этой публикации дошел до самого Основателя. Пан Незабудко считал, что газета должна принести извинения оскорбленным читателям, пан Айвазовски полагал, что каждый имеет право на свое мнение, и ничего оскорбительного в этом нет. Выслушав обоих, Основатель промолчал.

Другие материалы «Галицких дискуссий» часто бывают настолько элитарными, что их не понимают даже специалисты… Например, один постоянный автор рубрики, профессор политологии, в своей статье как-то обратился к редакции с просьбой объяснить ему смысл предложения: «Реинкарнация национальной идеи полностью зависит от прагматической мотивации и диакритически-синхронного анализа детерминированных значений или же невыявленньк гипертекстов». Свою просьбу он завершил фразой, которая мне тоже кажется загадочной: «Может, если пройдет еще лет десять, а определенные вещи для меня все равно останутся неизменными, то на сегодняшний день я склонен думать, что тогда уже об этом нет базара». Хотя два последних слова могли попасть в статью случайно. Например, Олежка Травянистый не втиснул на страницу последнее предложение, а то и парочку, и дописал более короткий финал сам, чтобы не беспокоить руководство. Такие случаи уже бывали.

Заинтересовать одной и той же газетой перекупщиц на рынке и преподавателей вузов, как и следовало ожидать, оказалось не так-то просто. Несмотря на то, что и пан Незабудко, и пан Айвазовски были довольны результатами своего труда, тираж оставался очень низким. Почти не появлялась на страницах «КРИСа-2» и реклама. Поэтому Инвестор решил, что финансировать такой проект только ради политического влияния на довольно узкий круг читателей слишком дорого. А может быть, просто закончились деньги, поэтому прекратили даже те нерегулярные выплаты, которые удавалось выжать путем креативного шантажа. Ситуация почти ежедневно становилась критической. Работники часто организовывали общие сборы, на которых пан Незабудко объявлял, что коллектив требует погашения задолженности, иначе начнется бессрочная забастовка. Это решение передавали Инвестору, но тот никак не реагировал. Тогда начиналась бессрочная забастовка, которая постепенно перерастала в грандиозную пьянку, и, достигнув определенного уровня эйфории, кто-нибудь вдруг подавал идею развлечься и выпустить газету. Еще кто-то соглашался, и таким образом газета продолжала выходить, хотя каждый следующий номер оказывался неожиданностью даже для главного редактора. Столь же стихийно нам выдавали время от времени по десять, а то и по двадцать долларов – имитируя оплату за имитацию работы.

Как ни странно, но этот режим выхода газеты очень позитивно сказался на тираже. В городе начался ажиотаж, газету расхватывали мгновенно, каждая статья живо обсуждалась на интернет-форумах. Букмекерские конторы принимали ставки по прогнозам на дату следующего номера.

Забастовки вошли в моду, и теперь их устраивали журналисты даже тех изданий, где платили вовремя. А в «Документах и аргументах» возник первый в Тигирине профсоюз журналистов независимых изданий. Правда, на банкете в честь основания все так напились, что на следующий день не вышли на работу и были уволены.

Теобальд Полуботок-Свищенко. Дневники

Я люблю убирать. И хотя такое хобби может показаться слишком примитивным или, наоборот, слишком экстравагантным, мне все равно нравится это занятие. Нравится просыпаться рано и с наслаждением, под первую утреннюю чашку кофе, планировать медленное и основательное превращение грязной захламленной квартиры в нечто доступное пока только моему воображению, но точно и взвешенно выстроенное, вводить свои правила и законы, диктовать вещам, а иногда и их владельцам определенные мною места, положения, запахи. Я могу задерживаться довольно долго возле каждого предмета, пока у меня не появится полная уверенность в том, что он находится на своем месте и выглядит именно так, как я планировал.

Это немного напоминает детское увлечение паззлами, когда важен не результат, а удовольствие от размещения отдельных деталей в изначально заданной картинке. И хотя на самом деле от тебя ничего не зависит, и ты рано или поздно все равно будешь вынужден приставить коровий хвост к корове, а конскую гриву – к коню, на места, определенные не тобой, а кем-то другим, именно ты выбираешь, в каком порядке в очередной раз будут появляться на свет персонажи, находящиеся в полном твоем распоряжении. Ты можешь затаить дыхание и, зажмурившись, пристроить фрагмент, а потом еще немного пощекотать себе нервы и, не открывая глаз, упорно пытаться думать о чем-то постороннем, так, словно тебе все равно, подошел он или нет. Я не помню, разрушал ли в глубоком детстве сложенные кем-то другим паззлы, но, судя по рассказам родителей, этого не случалось. Я всегда был «исключительным ребенком», выходил гулять в снежно-белых штанишках и возвращался таким же чистым. И хотя все родители рассказывают о взрослых детях всякие умилительные вещи, я склонен верить своим, поскольку моя чрезмерная, на их взгляд, аккуратность не слишком их радовала, а отца она настораживает до сих пор.

В совсем раннем детстве я громко кричал, отказываясь сидеть и спать в загрязненной крошками печенья или просто пылью коляске, начиная с двух с половиной лет ежедневно собственноручно снимал постель со своей кроватки и требовал у матери чистую, с удовольствием сопровождал пылесос в его очень нерегулярных, как мне казалось, путешествиях по нашей квартире и внимательно следил за тем, чтобы как следует убирали под мебелью, на шкафах и книжных полках – ведь эти места игнорируют чаще всего. Правда, родители не слишком заботились об уборке и все новые и новые закутки нашего жилища захламляли старой одеждой, давно заброшенными электроприборами, полиэтиленовыми пакетами, пустыми стеклянными, железными и пластмассовыми банками и прочей дребеденью, которая уже свое отслужила, но «вдруг еще пригодится». На полках родительских антресолей до сих пор можно найти телефонные счета тридцатилетней давности, электробритву, которую мама подарила папе при помолвке, запонки, которыми на моей памяти никто не пользовался и, подозреваю, давно не умеет пользоваться, смешные ядовито-лимонные брюки-клеш, которые, наверное, только начинали носить, когда двадцатитрехлетний Джимми Хендрикс вышел из самолета в лондонском аэропорту Хитроу, держа в руках (любопытно, что у него была за сумка – или чемодан? рюкзак?) гитару, 40 долларов и паспорт с визой на неделю, с трудом добытой для него менеджером в Нью-Йорке.

На маминой полке до сих пор хранится парик яркой блондинки, – интересно, как она в нем выглядела. Но больше всего меня всегда трогали сложенные на антресолях нейлоновые рубашки и расклешенные юбки, усеянные нежно-розовыми и агрессивно-зелеными цветами. Я понимаю своих родителей: я бы тоже не мог ничего выбросить, если бы мода моей молодости была такой же яркой, но мне не повезло со стилем, и я без жалости выношу к мусорным контейнерам скучные и похожие друг на друга, как яйца в лотке, широкие футболки пастельных расцветок, штаны цвета хаки, с карманами и без, гольфы, джемперы, джинсы и даже банданы. Если бы я был моложе лет на десять, возможно, тоже носил бы кислотные дискотечные прикиды, похожие на одежду эпохи Джимми Хендрикса примерно так же, как молочный шоколад – на корову. Что-то общее у них есть, только трудно сказать, что именно.

Уборка – это на самом деле целая философия, которую трудно понять или хотя бы ощутить, если не уделяешь этой работе все свое внимание. Уборка наспех – это потерянное время, пользы в такой уборке не больше, чем витаминов в гамбургере, вещи, которыми управляешь и чьи судьбы вершишь, переставляя на места, где они рискуют потеряться и не быть найденными в нужный момент, требуют к себе внимания и могут подарить немало интересных открытий.

В детстве я любил угадывать, что делали родители, разглядывая кавардак, который они оставляли после себя.

Именно благодаря этим наблюдениям я теперь знаю, когда именно мать начала изменять отцу, а он, нервничая по вечерам, пока ее не было дома, курил в постели и стряхивал пепел на простыню. О ее изменах он тогда мог только догадываться. Я знаю, что родители занимались сексом в среднем два раза в месяц, при этом мать настаивала на презервативе, а отец – на контрацептивах-свечах. Иногда на ночном столике оставались нераспечатанными и те, и другие, и я оставался в неведении, каким образом разрешился этот вечный спор. Я знаю, что отцу очень нравились длинные мамины волосы, а ее они раздражали, она хотела постричься. Иногда в споре о волосах побеждал отец, тогда он уступал в другом, и они долго еще пользовались презервативами, но потом мать, как правило, не выдерживала и тайком стриглась, а отец иногда проверял ее, измеряя длину волос, когда мама засыпала.

В детстве мне нравилось изучать привычки родителей и расставлять вещи так, чтобы папе и маме было удобно. Сначала они каждый раз с благодарностью это замечали, потом даже привыкли, и мама недовольно кривилась, если я не успевал положить на место фен, оставленный ею на диване в гостиной, а отец никак не мог найти пену для бритья, если я не ставил ее на полочку перед зеркалом. Но даже тогда мне все равно было приятно это делать, ведь так я проявлял свою тайную, никем не замечаемую власть над ними. Пусть себе думают, что это они меня воспитывают, я же знаю, как все происходит на самом деле.

Моя мама не выбрасывает полиэтиленовые пакеты, сохраняя их «на всякий случай» вместе с банками для консервации, хотя давно не закрывает консервы, не говоря уже о повторном использовании пакетов. Поскольку потребности в таком использовании не возникает никогда, мама забывает о припрятанных пакетах, я тихонько выбрасываю их при очередной уборке, она этого не замечает, и, вернувшись из супермаркета, прячет «на всякий случай» новые. Хорошо, что у нее, по крайней мере, не возникает желания мыть под краном грязные пакеты и развешивать их на батареях сушиться, я слышал, что некоторые женщины с советским прошлым не могут отделаться от этой привычки. Когда-то мне попался такой «выстиранный» пакет из-под рыбы – мама моего школьного товарища завернула в него кусок торта, оставшийся после дня рождения, и передала его мне с собой. Я выбросил торт на ближайшей помойке, но избавиться от ощущения липкости на ладонях и специфического кисловатого запаха не удавалось еще несколько дней. Как-то ночью мне даже приснился тот кусок торта, который уже смешался на помойке с другим мусором, с одной стороны к нему прилипла использованная гигиеническая прокладка, с другой – протухшее сырое мясо, вся эта масса слиплась, начала издавать резкий смрад, на который слетались мерзкие жирные мухи, с проблеском зеленого на откормленных брюшках. Я проснулся от ужаса и побежал в ванную, где долго мыл руки с мылом.

Мама рассказывала, что во времена ее детства и юности полиэтиленовые пакеты еще не давали бесплатно в каждом супермаркете (пардон, тогда они назывались продмагами или универсамами) и даже не продавали в достаточном количестве, поэтому их, а также капроновые крышки для стеклянных банок и сами эти банки нужно было сохранять и регулярно мыть. А поскольку моющих средств для посуды в стране маминого детства тоже не существовало, результаты такого мытья страшно себе представить, и совсем не удивительно, что все это оставило в маминой психике глубокий след. Избавиться от него она не может даже теперь, после стольких лет счастливого брака с отцом и жизни за границей.

Мой отец – тоже украинского происхождения, его дед с бабушкой родились в Галиции, а после свадьбы переехали жить в Вену, дедушка устроился там работать в клинику одного известного венского психотерапевта. А вскоре познакомился с богатым аристократом, который дал ему деньги на открытие собственной клиники. Аристократ был гомосексуалистом, но дедушка так и не ответил ему взаимностью. Что именно послужило тому причиной – отсутствие у дедушки гомосексуальных склонностей или хотя бы банального любопытства или, наоборот, подавление в себе этих склонностей – неизвестно. Известно только, что в то время бабушка уже носила третьего их ребенка, и изменять ей было бы непорядочно. Клиника моего дедушки была довольно популярной, и немного погодя он смог вернуть деньги, а также содержать многочисленную семью. У бабушки с дедушкой было шестнадцать детей, а на семнадцатом году брака они просто перестали заниматься сексом, потому что рожать и дальше было опасно для бабушкиного здоровья. На тот момент им исполнилось по тридцать семь, и они продолжали нежно любить друг друга и сильно страдали от того, что надежных средств контрацепции еще не существовало. Друг моего дедушки, врач-гинеколог из Зальцбурга, как раз пытался создать надежные презервативы, и в семейном архиве даже сохранилась трогательная переписка дедушки с этим другом, в которой они называли презервативы «амфорой любви». Поэтические были времена.

Любимой моей игрой с самого раннего детства было складывание игрушек. Я сразу же разработал себе четкую систему, согласно которой игрушки, которые выносились на улицу, никогда не лежали рядом с домашними, потому что это негигиенично. Начиная с трехлетнего возраста я еженедельно мыл все домашние игрушки в растворе теплой воды с мылом; с игрушками уличными эта процедура повторялась ежедневно. Я сортировал игрушки по частоте использования, цвету, размерам, постоянно занимался совершенствованием системы их расположения и требовал от родителей, чтобы они убирали в подвал каждый предмет, для игры с которым (по моему мнению) я становился слишком взрослым. Одной из самых любимых игрушек моего детства была тряпочка для вытирания пыли, которую мама была обязана регулярно стирать. И я тратил немало сил, ползая под кроватями и устраняя там грязь, – чем всегда пренебрегала наша домработница. Я еженедельно вытирал пыль даже на шкафу, за что однажды поплатился, свалившись и выщербив себе передний зуб. Я почти ненавидел своих родителей, когда они брали на должность домработницы безответственную особу, которая считала, что вытирать пыль и пылесосить нужно только раз в неделю, а иногда не делала и этого или делала не слишком тщательно. Кажется, кроме меня это никому не мешало, а на мои замечания относительно ее работы родители только легкомысленно махали рукой, а если я жаловался слишком часто, меняли домработницу. Но, как правило, смена эта не слишком улучшала ситуацию.

Повзрослев, я взял все эти ответственные функции на себя и заставил родителей отказаться от услуг наемных лиц, которые никогда не бывают достаточно старательными. Родители вздохнули с облегчением, им надоели мои постоянные жалобы на то, что в доме не убрано. Я тоже вздохнул с облегчением, потому что не мог больше выдерживать такую неряшливость. Пылесосом я научился пользоваться раньше, чем говорить законченными фразами, и очень страдал, глядя, как мои одногодки во дворе едят немытые овощи и фрукты, даже не задумываясь над последствиями вероятного заболевания дизентерией. Я в жизни не откусил от немытого овоща или фрукта и горжусь этим.

Я люблю вставать в шесть утра и выходить на небольшую прогулку, чтобы понаблюдать, как немецкие домохозяйки раствором специального порошка моют асфальтированные дорожки перед своими домами. Они вызывают у меня искренний восторг, эти служительницы культа чистоты и дезинфекции. Антисимвол понятия «дизентерия», как белое и черное, как двуликий Янус, как доктор Джекил и мистер Хайд, как наказание и помилование, как грех и праведность. Единственным средством, позволяющим избежать дизентерии, является дезинфекция, а расплатой за легкомысленное отношение к Ее Величеству Дезинфекции становится дизентерия. Круг замыкается на традиционной ежеутренней уборке, ритуальной и символической, пропустить которую означает выбиться из привычного ежедневного ритма и натолкнуться на риск оказаться посреди неуправляемого, а потому и опасного хаоса.

Единственное, что мне не нравится в слишком тщательной уборке – уничтожение многих интересных и приятных естественных запахов, которые заменяются на сладковатые мыльные ароматы моющих средств. Думаю, давно пришло время выпустить новую серию моющих средств без запаха для людей с хорошим нюхом – и чувством стиля. Надо будет как-нибудь выгодно продать эту идею. Вообще, приятный запах или неприятный – часто вещь довольно относительная. Например, детский подгузник, пропитанный мочой, пахнет не слишком приятно, но если внимательней принюхаться, то этот запах будет напоминать какую-то пищевую добавку, и часто похоже пахнут чипсы, запах которых вряд ли кто-нибудь осмелится назвать неприятным. А если принюхаться еще внимательней, то начинает казаться, что естественный запах подгузника гораздо аппетитнее, чем та химическая смесь, цель которой – усилить аппетит.

Кожа младенцев пахнет свежим молоком, волосики на темени – зерном, а сразу после прогулки примешивается легкий аромат весеннего ветра, в котором есть свежесть и немного пыли. Детская кроватка утром пахнет картофельным пюре со сметаной.