Текст книги "Вечность без тебя (ЛП)"

Автор книги: Наталья Тудаль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

Глава 23

Глава 23

Был субботний вечер. Дети играли в приставку в гостиной, звуки выстрелов и взрывов доносились через стену приглушенным гулом. Я сидела на кухне, пила чай и смотрела в одну точку. Десятый день без работы. Десятый день без него.

Звонок в дверь раздался около семи. Я подумала – соседка, забыла ключи. Или Артем заказал доставку, не предупредив. Я вытерла руки о джинсы и пошла открывать.

На пороге стоял Александр.

Без звонка. Без предупреждения. В темно-сером пальто, с которого стекали капли дождя. В одной руке он держал небольшой бумажный пакет. Я замерла, вцепившись в дверную ручку, и несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Воздух в прихожей сразу стал плотнее и теплее.

– Можно? – спросил он.

Я отступила, пропуская его. Он вошел, огляделся. Его взгляд скользнул по старой вешалке, по детским кроссовкам у порога, по моим тапочкам со стоптанной подошвой. Он повесил пальто на крючок и протянул мне пакет.

– Это вам.

Я заглянула внутрь. Мандарины. ярко-оранжевые, с зелеными листочками. Я почувствовала их запах – свежий, цитрусовый, праздничный, – и вспомнила, как однажды в лаборатории сказала, что в детстве бабушка приносила мне мандарины на Новый год, и это был единственный подарок, которого я ждала. Он запомнил.

– Проходите, – сказала я. Голос прозвучал глухо.

Мы прошли на кухню. Я машинально поставила чайник, достала вторую чашку, хотя он не просил. Александр сел на табурет у окна и положил руки на стол. Крупные, с длинными пальцами. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри все сжимается.

– Как вы? – спросил он.

– Нормально.

– Врете.

Я пожала плечами. Чайник закипел, я заварила чай и поставила чашку перед ним. Он не притронулся. Мы сидели молча, и тишина между нами была густой и вязкой, как кисель.

– Я пришел извиниться, – сказал он наконец. – За Софию. За все, что она вам сделала.

– Вы не обязаны.

– Обязан. Она была моей ответственностью. И она навредила вам. Это моя ошибка.

Я кивнула и обхватила чашку ладонями. Чай обжигал пальцы, но я не отпускала. Мне нужно было что-то чувствовать. Что-то, кроме этого странного жара, который исходил от него и заполнял кухню.

– Она уехала, – продолжил Александр. – За границу. Навсегда. Она больше не приблизится к вам и к вашим детям. Я позаботился об этом.

– Как?

– Это не важно. Важно, что угрозы больше нет. Никто не тронет ваших сыновей.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня спокойно и серьезно. В его лице не было ни тени сомнения. Я вдруг поняла, что он не просто «поговорил» с Софией. Он сделал что-то, после чего она исчезла навсегда. Что-то такое, о чем он не хотел мне рассказывать.

– Спасибо, – сказала я.

Он кивнул. Снова пауза. Дождь стучал по подоконнику. В гостиной что-то взорвалось – Артем выигрывал очередной раунд.

– Леся, – произнес он другим голосом. Ниже. Глубже. – Я пришел не только за этим.

Я почувствовала, как сердце пропустило удар. Он смотрел на меня – светло-серые глаза с темным ободком, – и я знала этот взгляд. Так он смотрел на меня на корпоративе, перед тем как прижать к стене и поцеловать. Так он смотрел в лаборатории, когда думал, что я не вижу. Так он смотрел всегда. Как будто я была единственной женщиной в мире.

– Я люблю вас, – сказал он. – Я полюбил вас в тот день, когда вы врезались в меня в холле и рассыпали свои бумаги. Вы стояли на коленях, собирали листы и бормотали извинения, а я смотрел на вас и не мог отвести взгляд. Вы были самой красивой женщиной, которую я видел за всю свою жизнь. И с каждым днем вы становились только прекраснее.

Я открыла рот, но он покачал головой.

– Подождите. Дайте мне сказать. Я люблю, как вы хмурите брови, когда переводите сложный текст. Как вы забываете поесть и потом злитесь на себя. Как вы орете на меня за то, что я не стучусь. Как вы смотрите на своих сыновей, когда думаете, что они не видят. Я люблю вашу гордость, вашу глупую, бессмысленную гордость, из-за которой вы готовы голодать, лишь бы не принять помощь. Я люблю ваши руки, которые пахнут реактивами. Ваш голос. Ваш смех, который я слышал всего пару раз и запомнил навсегда. Я люблю вас, Леся. Всю. Целиком. И я прошу вас стать моей женой.

Тишина. Только дождь. Только мое сердце, которое колотилось где-то в горле. Я смотрела на него и не могла поверить. Он предлагал мне то, о чем я не смела и мечтать. Но вместо радости внутри поднималась паника.

– Вы серьезно? – прошептала я.

– Абсолютно.

– Но вы… вы – Александр. Глава «Атона». А я – лаборант. У меня двое детей. Кредит. Квартира с ржавой водой.

– Я знаю.

– Вы живете в пентхаусе. Вы летаете на частных самолетах. Вы… вы даже не человека не похожи.

Он не ответил. Только смотрел на меня – спокойно, без страха, без попытки оправдаться.

– Я не знаю, кто вы, – продолжила я, и голос задрожал. – Вы говорите загадками. Вы исчезаете и появляетесь. Вокруг вас воздух дрожит. Вы предлагаете мне брак, но я о вас почти ничего не знаю. Кто вы, Александр?

Он помолчал. Пальцы чуть сжались на столешнице.

– Я тот, кто ждал вас очень долго. И кто не хочет ждать больше ни минуты.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который у меня есть.

Я покачала головой. Слезы жгли глаза, но я не позволяла им пролиться.

– Я не могу. Простите. Я не могу принять ваше предложение. Между нами пропасть. Вы – там, наверху, в своем мире денег и власти. А я – здесь, с детьми, с кредитом и с этой дурацкой гречкой на плите. Я не впишусь в вашу жизнь. И вы не впишетесь в мою.

– Я вписался. Я здесь.

– Вы здесь как гость. Как спаситель, который решает мои проблемы. А я не хочу, чтобы меня спасали. Я хочу сама. Понимаете?

Он долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул и встал.

– Понимаю.

– Простите.

– Вам не за что извиняться. Это я поторопился.

Он вышел в прихожую и снял пальто с крючка. Я стояла в дверях кухни и смотрела, как он одевается. Плечи прямые, спина жесткая. Ни одного лишнего движения.

– Если вам или детям что-то понадобится, – сказал он, не оборачиваясь, – у вас есть мой номер. Звоните в любое время.

– Александр…

Он повернулся. Его глаза были спокойными, но я видела – за этим спокойствием пряталась боль. Огромная, древняя, задавленная внутрь.

– Я не исчезну, – сказал он. – Даже если вы меня прогоните. Даже если вы никогда не ответите взаимностью. Я буду рядом. Всегда. Просто знайте это.

И ушел. Дверь закрылась мягко, без стука. Я стояла в пустой прихожей и смотрела на мокрые следы от его ботинок на линолеуме. Артем выглянул из гостиной.

– Мам, все нормально?

– Да.

– А чего он приходил?

– Предложение сделал.

Артем моргнул.

– Какое предложение?

– Руки и сердца.

Он присвистнул.

– А ты?

– Отказала.

– Ну и дура.

– Артем!

– Что «Артем»? – он пожал плечами. – Мужик серьезный. Не то что папа. И на тебя смотрит как на восьмое чудо света. А ты его – за дверь. Где логика?

Я не ответила. Потому что логики не было. Была только глухая, тянущая боль, совсем не похожая на ту, что я испытывала после ухода Стаса. Та боль была пустотой. Эта – разрывом. Как будто от меня оторвали кусок и унесли с собой.

А ночью мне приснился сон.

Древний каменный зал с высокими сводами, которые терялись в темноте. Факелы на стенах горели неровным, дрожащим огнем, и тени метались по камню, как живые существа. Пахло дымом, горькими травами и чем-то сладковатым – то ли ладаном, то ли ядом.

Я стояла на коленях в центре зала. На полу был начертан круг, а в нем – символ. Уроборос. Змея, кусающая свой хвост. Линии были выведены мелом, солью и чем-то темным, похожим на засохшую кровь. Я знала этот круг. Я чертила его два дня. Я готовила этот ритуал тщательно, без спешки, запирая за собой дверь за дверью. Семь печатей. Семь замков. Он не сможет войти.

Я знала, что он пытается.

Последние два дня он не отходил от моих дверей. Я слышала его голос – сначала спокойный, потом громче, потом сорванный, хриплый. Он звал меня по имени, просил открыть, объяснить, что случилось. Он не понимал. Он не знал, что я видела.

А я видела. Ту женщину. Ее рыжие волосы, рассыпанные по его подушке. Ее руки на его груди. Его лицо – запрокинутое, с закрытыми глазами, искаженное наслаждением. Я видела их через щель в двери, видела всего несколько секунд, но этого хватило. Мой разум почернел. Мое сердце остановилось. Я развернулась и ушла, не выдав себя ни звуком.

Теперь я стояла на коленях в круге и держала чашу. Темная жидкость пахла миндалем и медью. Она была теплой, почти горячей, и пар поднимался над ней легкой дымкой. Я знала рецепт. Я готовила его сама – долго, тщательно, как учили алхимики старой школы. Глоток – и я забуду все. Себя, его и эту боль, которая разъедала меня изнутри, как кислота. Глоток – и я уйду в новую жизнь. Чистую, пустую и свободную.

Я поднесла чашу к губам.

И в этот момент стена рухнула.

Не дверь – дверь он не смог бы выломать, печати держали крепко. Он пробил стену. Каменную кладку толщиной в три локтя. Камни брызнули в стороны, пыль взметнулась до сводов, и в проломе возник Александр. Молодой, без шрама за ухом, в разорванной рубашке, с руками, сбитыми в кровь. Его глаза были дикими, безумными, полными ужаса.

– Зарина! Остановись!

Я покачала головой.

– Поздно. Я уже выпила.

Он бросился ко мне, но круг вспыхнул, отбрасывая его назад. Он ударился о каменный пол, вскочил и снова рванулся вперед – и снова был отброшен. Я смотрела на него сквозь пелену, которая уже затягивала мои глаза. Яд действовал быстро. Очень быстро. Я чувствовала, как холод поднимается от ступней к коленям, от коленей к животу, от живота к сердцу.

– Это был не я! – закричал он. – Зарина, послушай! Меня опоили! Эликсир забытья! Я не понимал, что делаю! Я не узнавал себя! Это была ловушка, Зарина! Ловушка!

Я замерла. Чаша выпала из моих пальцев и покатилась по каменному полу. Эликсир. Ловушка. Не он. Я посмотрела на его лицо – разбитое, окровавленное, мокрое от слез, – и вдруг поняла, что он говорит правду. Я знала этот эликсир. Я сама учила его распознавать яды. И я не заметила. Не проверила. Просто увидела – и поверила. Увидела – и сломалась.

– Прости, – прошептала я. Губы уже немели. – Прости, я не знала.

– Останови действие! – он бил кулаками о барьер круга, и каждый удар отдавался в моем замирающем сердце. – Ты же алхимик! Ты можешь! Останови!

– Не могу. Яд уже в крови. Его не вывести.

Он закричал. Страшно, дико, нечеловечески. Его голос эхом разнесся под сводами и затих где-то в темноте. Я видела, как он упал на колени, как его плечи затряслись от рыданий. Я хотела дотянуться до него, но руки уже не слушались. Тело становилось чужим, холодным, невесомым.

– Найди меня, – прошептала я. Язык заплетался. – В следующих жизнях. Найди меня. И если я полюблю тебя – я вспомню. И у тебя будет шанс. У нас будет шанс.

– Я найду, – выдохнул он. – Я найду тебя, где бы ты ни была. Клянусь. Я буду искать тебя вечно.

Я хотела улыбнуться, но губы больше не двигались. Темнота сгущалась. Последнее, что я видела, – его лицо. Изуродованное горем. Любящее. Родное. А потом – ничего.

Я проснулась в холодном поту. За окном шумел дождь. Дети спали. Я сидела на кровати и дышала, как загнанный зверь. Сердце колотилось, и каждый удар отдавался в висках.

Сон был ярче и реальнее всех предыдущих. Я до сих пор чувствовала вкус миндаля и меди на языке. Я до сих пор видела его лицо – разбитое, окровавленное, полное отчаяния. Я до сих пор слышала его крик.

Это была не измена. Это была ловушка. Кто-то опоил его эликсиром, лишил воли и подсунул другую женщину, чтобы я увидела. Чтобы я сломалась. Чтобы я ушла. И я сломалась. Я поверила. Я провела ритуал и выпила яд, не дав ему даже шанса объяснить.

А он пробил стену. Голыми руками. Чтобы спасти меня. И не успел.

Я сидела в темноте и плакала. Не по себе нынешней – по той, древней, которая совершила страшную ошибку. По мужчине, который ждал меня тысячу лет. По любви, которую я разрушила собственными руками. По шансу, который я ему дала – «если полюблю, вспомню» – и который он искал все эти века.

Теперь я знала правду. И эта правда была тяжелее любого сна.

Глава 24

Глава 24

АЛЕКСАНДР

Я устал.

Это была не та усталость, что проходит после сна или после кружки горячего чая. Это была усталость, которая копилась веками. Которая въелась в кости, в кровь, в каждую клетку бессмертного, не знающего износа тела, но знающего боль. Я устал ждать. Устал помнить. Устал надеяться и получать отказ.

После того вечера в ее квартире прошло три дня. Я не звонил. Не писал. Не появлялся у ее подъезда. Я дал ей то, чего она хотела, – свободу от меня. И каждая минута этой свободы была пыткой. Потому что я знал, что она не передумает. Она не вернется. Она не полюбит. Я сделал все, что мог. Я помогал ей, не требуя ничего взамен. Я был рядом, когда ей было трудно. Я убрал Софию с ее пути. Я предложил ей все, что у меня было, – себя. И она отказала.

Этого следовало ожидать. Так было всегда. Шесть жизней. Шесть отказов. Шесть смертей, которые я не смог предотвратить. Седьмая – не стала исключением. Просто в этот раз она не умерла. Она просто не захотела меня.

В среду утром я собрал Совет Клана.

Мы встретились в закрытом зале на сороковом этаже «Атон-тауэр» – двенадцать Хранителей, бессмертных, тех, кто правил Кланом последние несколько столетий. Они сидели за длинным столом красного дерева, и их ауры мерцали разными оттенками – любопытство, тревога, плохо скрытое торжество у тех, кто давно хотел занять мое место. Я встал во главе стола и обвел их взглядом.

– Я ухожу, – сказал я без предисловий. – Это решение окончательное. Я передаю полномочия следующему по старшинству. Элиас, ты примешь пост.

Элиас – высокий, седовласый, с лицом римского сенатора, которым он когда-то и был, – поднял бровь. Он не ожидал. Никто не ожидал.

– Причина? – спросил он.

– Личная.

– Это связано с женщиной?

– Это не имеет значения.

– Имеет, – он откинулся на спинку кресла. – Ты ведешь Клан шестьсот лет, Александр. Ты пережил войны, расколы, охоту инквизиции и две мировые. А теперь уходишь из-за смертной?

Я посмотрел на него. В его ауре мелькнуло беспокойство – он понял, что перешел черту.

– Она не просто смертная, – сказал я тихо. – Она – моя жена. И я ухожу не из-за нее. Я ухожу из-за себя.

В зале повисла тишина. Никто не произнес имени Зарины, но все знали, о ком речь. Все помнили. Элиас кивнул – медленно, с уважением.

– Когда?

– Сегодня. Я уже подписал документы.

Я вышел из зала, не оглядываясь. За спиной зашелестели голоса, но я не слушал. Моя часть была сделана. Клан получит нового главу. Империя «Атон» продолжит работать. Все, что я строил веками, перейдет в другие руки. Мне было все равно. Я строил это не для себя. Я строил это, чтобы занять руки, пока ждал ее. Теперь все это не имело значения.

Михаэль ждал меня в моем кабинете. Сидел в кресле у окна, сгорбленный, маленький, и смотрел на меня с выражением, которое я слишком хорошо знал. Укоризна и тревога.

– Ты серьезно, – сказал он. Это был не вопрос.

– Да.

– Ритуал забытья. Тот самый, что ты хотел провести на утесе тысячу лет назад.

– Да.

– Но тогда я тебя остановил.

– Тогда у меня была надежда. Теперь ее нет.

Михаэль встал. Подошел ко мне. Его горб делал фигуру неуклюжей, но в глазах горела тихая, древняя ярость, накопленная за столетия службы.

– Ты эгоист, Александр. Ты всегда был эгоистом. Ты готов стереть себя только потому, что одна женщина не ответила тебе взаимностью? А как же Клан? А как же я?

– Клан перейдет Элиасу. Ты останешься советником – он тебя ценит.

– Мне плевать на Клан! – он почти крикнул. – Ты мой единственный друг. За все века у меня не было никого, кроме тебя. И ты хочешь просто исчезнуть? Стереть память? Переродиться кем-то другим, кто меня даже не узнает?

Я молчал. Он тяжело дышал. Потом взял себя в руки, выпрямился и заговорил тише:

– Подожди. Хотя бы пока она жива. Она смертна. Ей отмерено шестьдесят, семьдесят, может, восемьдесят лет. Для тебя это мгновение. Дождись. Увидь ее жизнь до конца. А потом – делай что хочешь.

– Ты не понимаешь, – ответил я. – Я не могу смотреть на нее. Я не могу знать, что она здесь, в этом городе, дышит, ходит по тем же улицам, и не иметь права приблизиться. Это пытка. Лучше не помнить вообще, чем помнить и не иметь.

Михаэль долго смотрел на меня. Потом опустил голову.

– Ты все решил.

– Да.

– Дай мне хотя бы день. Один день. Я подготовлю ритуал по всем правилам. Не хочу, чтобы ты что-то напутал и застрял между мирами.

Я кивнул. Он развернулся и пошел к выходу. У двери остановился.

– Ты ей что-нибудь оставишь?

– Оставлю. Дом, счета и акции «Атона». Она никогда не узнает, что это от меня. Бумаги оформят как государственную субсидию для многодетных. Или как выигрыш в лотерею. Она поверит.

Михаэль покачал головой.

– Ты уйдешь даже не попрощавшись с ней.

– Так лучше. Для нее.

Он вышел. Я остался один в пустом кабинете, залитом серым октябрьским светом. Подошел к столу и открыл папку, которую подготовил заранее. Договор дарения. Загородный дом в тихом районе, сорок минут от Москвы. Документы на передачу пакета акций «Атона» – небольшого, но достаточного, чтобы дивиденды капали на счет Леси пожизненно. Счет в банке на предъявителя – сумма, которая закроет все ее кредиты и оставит запас на много лет вперед. Все документы были оформлены через подставные фонды и государственные программы. Она никогда не узнает, от кого это пришло. Решит, что государство наконец повернулось лицом. Или что судьба улыбнулась. Или что это случайность. Она не верит в совпадения, но это примет. Потому что выбора у нее не будет.

Я закрыл папку и отодвинул в сторону. На сегодня дела были закончены. Завтра я начну готовить ритуал. Завтра я запущу процесс, который сотрет меня. Тысячу лет памяти. Тысячу лет любви. Тысячу лет боли. Все исчезнет. И я наконец обрету покой.

Я встал и подошел к окну. Москва внизу жила своей жизнью – шумела, дышала, ползла огнями. Где-то там была Леся. Моя Леся. Женщина, которую я любил больше всего на свете. Которая не помнила меня. Которая отказалась от меня. Которая проживет свою короткую, яркую, человеческую жизнь и никогда не узнает, что за ней присматривали. Что ее детей охраняли. Что все, что у нее есть, – это моя последняя дань. Мое прощание.

Я прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Все закончится завтра. Осталось потерпеть совсем немного. Осталось пережить одну ночь. А потом – пустота. Сладкая, долгожданная пустота, в которой нет ни памяти, ни боли.

И это было самым страшным. Потому что даже сейчас, на пороге забвения, я не хотел забывать. Я хотел, чтобы она открыла дверь. Чтобы сказала: «Останься». Чтобы посмотрела на меня так, как смотрела там, в коридоре, перед поцелуем.

Но чуда не будет. Чудес не бывает. Я знаю это лучше всех. Я живу на свете тысячу лет. И за это время я не видел ни одного чуда. Только боль. Только ожидание. Только ее лицо, которое я потерял. Нашел и потерял снова.

Глава 25

Глава 25

Я пришла в «Атон-тауэр», чтобы сказать ему.

Два дня я не спала. Два дня я ходила по квартире, смотрела в потолок, забывала есть и не отвечала на вопросы детей. Я прокручивала в голове сон снова и снова. Древний зал. Факелы. Чаша с ядом. Его лицо, когда он пробил стену. Его крик: «Это был не я!» И мои последние слова: «Найди меня. Если полюблю – вспомню. У нас будет шанс».

Вчера я вспомнила. Я полюбила. И я должна была сказать ему об этом.

Утром я надела то самое темно-синее платье, которое купила для корпоратива. Распустила волосы. Подвела глаза. Артем, увидев меня в прихожей, присвистнул.

– Мам, ты куда?

– Признаваться в любви.

– Ну наконец-то.

Я приехала в «Атон» и сразу поднялась на сороковой этаж. Секретарша в приемной Александра подняла голову и удивленно моргнула.

– Олеся Игоревна? Вы же уволились.

– Мне нужен Александр. Срочно.

– Его нет. Он сегодня не выходил на связь. И господин Михаэль тоже. У них какая-то встреча, но я не знаю где.

Я достала телефон и набрала Михаэля. Гудки шли долго. Потом он ответил.

– Михаэль, это Леся. Где Александр?

Слишком долгая тишина.

– Вы опоздали, – сказал он глухо. – Ритуал уже начат.

У меня внутри все оборвалось.

– Какой ритуал? О чем вы?

– Забвение. Он решил уйти. Передать полномочия, стереть память, переродиться. Он сказал, что вы его не любите. Что все кончено. Я пытался его отговорить.

– Где он⁈

– На крыше. Но вы не успеете. Круг замкнут. Формула читается. Если прервать сейчас…

Я не дослушала. Бросилась к лестнице. Каблуки застучали по ступеням. Лифт – слишком медленно. Лестница – быстрее. Я бежала, перепрыгивая через ступеньки, хватаясь за перила. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало: не успею, не успею, не успею.

Дверь на крышу. Тяжелая, металлическая. Я толкнула ее обеими руками и вылетела на плоскую бетонную площадку. Ветер ударил в лицо. Небо было низким и серым, как ртуть. В дальнем конце крыши, у вертолетной площадки, горели свечи. Михаэль стоял в центре начерченного круга и держал в руке ритуальный нож. Его низкий, монотонный голос звучал на древнем языке, которого я не знала в этой жизни, но понимала каждое слово. Соль светилась. Воздух гудел. Александр стоял на коленях в центре круга и смотрел в пустоту.

– Стой! – закричала я. – Александр, стой!

Он не шевельнулся. Михаэль поднял голову. Я побежала к ним, спотыкаясь о какие-то кабели и вентиляционные трубы. Ветер рвал мои волосы, платье хлестало по ногам. Я упала – колено ударилось о бетон, боль прострелила до бедра. Вскочила и снова побежала.

– Остановите ритуал! – крикнула я Михаэлю.

– Я не могу. Только он.

Я подошла к самому краю круга. Соль жгла мне ноги даже через подошву туфель. Александр наконец поднял глаза. Светло-серые, с темным ободком. В них была пустота. Не та пустота, которую я видела у него раньше, – живая, глубокая, полная скрытой боли. Эта пустота была мертвой. Пустота человека, который уже все решил. Который попрощался.

– Зачем вы пришли? – спросил он. Голос был чужим. Плоским.

– Чтобы остановить тебя.

– Поздно. Ритуал начат. Я не могу больше ждать. Я устал.

– Ты не можешь просто взять и стереть себя!

– Могу, – он говорил спокойно, даже равнодушно. – Я уже все подготовил. Дом оформлен на вас. Счет в банке. Акции компании. Вы не будете нуждаться. Дети получат образование. Вы проживете хорошую жизнь. А я уйду.

– Я не просила оставлять мне дом! – закричала я. – Я не просила уходить! Вы сделали мне предложение, Александр! Вы просили меня стать вашей женой! А теперь вы просто исчезнете? Это так вы держите слово?

Он вздрогнул. В его глазах что-то дрогнуло.

– Вы отказали.

– Я была дурой! Я испугалась! Я не верила, что вы можете любить меня – обычную, смертную, с двумя детьми и кредитом. Я не верила, что кто-то вообще может любить меня так. Но сейчас я здесь. Я пришла, чтобы сказать вам…

Я шагнула в круг. Соль захрустела под ногами. Свечи вспыхнули ярче, воздух задрожал сильнее. Михаэль что-то крикнул, но я не слышала. Я опустилась на колени прямо перед Александром. Мы оказались лицом к лицу. Я видела каждую морщинку в уголках его глаз. Каждую трещинку на губах. Каждую каплю пота на виске.

– Я помню, – сказала я. – Я помню все.

Он смотрел на меня и не верил.

– Этого не может быть.

– Может. Я видела сон. Древний зал. Факелы. Я готовила ритуал два дня. Ты пытался пробиться ко мне, но я запечатала все двери. Семь печатей. Семь замков. Ты не мог войти.

Он замер. Его лицо побелело. А я продолжала:

– Я видела тебя с другой женщиной. Я думала, что ты предал меня. Я не знала про эликсир. Я не знала, что это ловушка. Я выпила яд. А потом ты пробил стену. Голыми руками. Ты кричал, что тебя опоили. Что это был не ты. Но было поздно. Яд уже был во мне. Я сказала тебе: «Найди меня. Если полюблю – вспомню. У нас будет шанс». И ты нашел. Шесть раз находил. А я шесть раз умирала, потому что ты давил, требовал, пугал меня своей любовью. Но в этот раз – в этот раз ты не давил. Ты просто был рядом. Ты приносил мне кофе. Ты купил кроссовки моему сыну. Ты вытащил Артема из полиции. Ты разобрался с Софией. Ты звонил моим детям и спрашивал, поела ли я. Ты любил меня молча. Ты любил меня терпеливо. И я полюбила тебя в ответ.

Я взяла его лицо в ладони. По его щекам текли слезы. Мои пальцы дрожали. Ветер выл над крышей, но я не чувствовала холода. Только жар. Только его жар.

– Я люблю тебя, – сказала я. – Не Зарина. Не память о ней. Я, Леся. Та, что врезалась в тебя в холле и рассыпала бумаги. Та, что забывала есть и злилась на твой кофе. Та, что боялась тебя и тянулась к тебе одновременно. Я люблю тебя. Здесь и сейчас. Без магии. Без обрядов. Просто люблю.

Он молчал. Смотрел на меня. А потом его руки – те самые руки, крупные, с длинными пальцами и следами старых ожогов, – легли на мои плечи. Он притянул меня к себе. Его лоб прижался к моему. Его дыхание смешалось с моим.

– Тысячу лет, – прошептал он. – Я ждал тебя тысячу лет.

– Я знаю. Прости, что так долго. Пробки.

Он засмеялся. Коротко, сдавленно, как будто не верил, что еще способен смеяться. А потом поцеловал меня. Не как тогда, в коридоре, – с голодом и отчаянием. По-другому. Нежно. Благодарно. Как целуют после долгой разлуки. Как целуют, когда наконец нашли то, что искали всю жизнь.

Свечи вокруг нас погасли. Соль почернела. Михаэль опустил нож и отвернулся. Я краем глаза видела, как он вытирает глаза рукавом. Ритуал был разорван. Круг разрушен.

Мы оторвались друг от друга. Александр все еще держал мое лицо в ладонях.

– Ты правда помнишь?

– Я помню достаточно. Остальное вспомню. У нас теперь есть время.

– Целая вечность.

– Ну, для начала – одна человеческая жизнь. Потом посмотрим.

Он улыбнулся. Впервые за долгое время – по-настоящему. Не вежливо, не горько, не через силу. Светло. Как тогда, в кузне, когда он обнимал меня со спины и клал свои руки поверх моих.

– Кстати, – сказала я, поднимаясь с колен и отряхивая платье от почерневшей соли. – Кажется, кто-то делал мне предложение. Оно еще в силе?

Он встал следом. Посмотрел на меня. Глаза уже не были пустыми. Они сияли.

– В силе, – сказал он. – Сегодня. Завтра. Всегда.

– Тогда я согласна.

Михаэль, который все это время стоял в стороне, кашлянул.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал он. – Закажу ужин. Вы как, Олеся Игоревна, любите итальянскую кухню?

– Люблю, – ответила я. – Только давайте без «Игоревны». Просто Леся.

– Договорились. Просто Леся.

Он развернулся и зашагал к двери. Его горбатая фигура скрылась в проеме. Мы остались вдвоем. Ветер стихал. Соль лежала на бетоне черными разводами. Где-то далеко внизу шумела Москва, не подозревая, что на крыше «Атон-тауэр» только что закончилась тысячелетняя история. И началась новая.

– Пойдем? – спросил Александр.

– Пойдем.

Александр подхватил меня на руки и прижал к горячей груди. Я обняла его за шею и вдохнула такой знакомый и родной запах. Мой мужчина, мой муж, теперь со мной. На следующие тысячу лет так точно…