Текст книги "Вечность без тебя (ЛП)"

Автор книги: Наталья Тудаль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Вечность без тебя

Пролог

Несколько сотен лет назад

Ветер вгрызался в плоть ледяными зубами.

Александр стоял на краю утеса. Носки сапог нависали над пустотой. Внизу океан глухо, размеренно бился о камни, как сердце, которое устало качать кровь по венам. Белая пена вскипала в трещинах скалы и тут же оседала, слизывая с гранита крошку. Пахло йодом, гниющими водорослями и мокрым железом – где-то под водой ржавел остов разбитого корабля.

Он не смотрел вниз. Он смотрел вперед – туда, где небо сходилось с морем в мутную серую полосу, похожую на старый шрам.

– Не делай этого, Александр!

Голос сзади. Сорванный, с присвистом – Михаэль запыхался. Камни здесь острые, как ножи, поставленные лезвием вверх. Горбун пробирался по ним уже четверть часа. Кожа на ладонях содрана – он хватался за выступы, чтобы не упасть. На плаще виднелись бурые пятна от скальной пыли и крови. Он прихрамывал сильнее обычного.

– Алекс!

Тишина. Только ветер.

Михаэль сделал еще шаг. Оступился. Нога ушла в расщелину, он ругнулся сквозь зубы на древнем языке, которого больше никто не помнил. Выбрался. Пошел дальше.

– Подумай… подожди… – он наконец приблизился настолько, что можно было не кричать. Говорил отрывисто, глотая воздух между словами. – Она все еще может вспомнить.

Последняя фраза прозвучала неуверенно. Как вопрос, на который он сам не знал ответа. Александр не обернулся. Но плечи его дрогнули – едва заметно, будто кто-то положил ладонь на оголенный нерв.

– Я пытался.

Голос глухой, прокуренный морской солью. Он говорил не Михаэлю. Он говорил воде, ветру, горизонту – тому, что не умеет спорить.

– Я находил ее шесть раз. Я делал все, чтобы напомнить ей. – Он замолчал, перекатывая во рту слова, как камни. – Я так старался…

Последнее слово сломалось пополам. Грудь сдавило. Ребра вдруг стали тесными, как клетка, которую кто-то сжал в кулаке. Воздух встал в горле пробкой. Александр попытался вздохнуть – вышло только короткое, рваное сипение.

Слезы пришли без предупреждения. Горячие на ледяном ветру. Они текли по щекам, смешиваясь с солеными брызгами океана, и падали вниз, в ту же пустоту, куда он собирался шагнуть.

Михаэль не подошел вплотную. Остановился в трех шагах. Сгорбленный, низкий, похожий на корягу, которую море выбросило на берег и забыло забрать обратно. Он прикрывал глаза ладонью от ветра, но смотрел прямо – не в спину Александру, а туда же, в горизонт.

– Да-да, я знаю, – заговорил он тише, почти ласково, как говорят с диким зверем, который вот-вот бросится. – Я все знаю, Саша. Константинополь. Флоренцию. Пекин. Я был там с тобой. Я видел, как ты старался. Я видел, как она умирала у тебя на руках – каждый раз по-разному, но с одним и тем же пустым ненавидящим взглядом. Она не помнила.

Александр вздрогнул всем телом. Михаэль никогда не говорил об этом вслух. Никто не говорил.

– Но разве она не стоит того, чтобы пытаться снова? – горбун повысил голос, и в нем зазвенело что-то странное уже не надежда, нет. Скорее упрямство старого солдата, который не умеет сдаваться. – Ты не должен обнуляться. Ты нужен этому миру.

Александр наконец обернулся. Лицо его было мокрым. Светло-серые, почти белые на фоне свинцового неба глаза смотрели не на Михаэля, а сквозь. Так смотрят люди, которые уже прыгнули, просто тело еще не поняло.

Он молчал долго. Ветер трепал его волосы, бросал в лицо пряди, выбившиеся из хвоста. Соль въедалась в микротрещины на губах. Боль была единственным доказательством того, что он еще здесь. Еще живой.

– Ты прав, – сказал он наконец. Голос сел, но звучал ровнее. – Она стоит целого мира.

Он отвернулся от пропасти. Сделал шаг в сторону Михаэля. Потом еще один. Камни под сапогами крошились, но он не оступался. Горбун протянул руку чтобы поддержать. Александр не взял. Прошел мимо, вверх по тропе.

Михаэль задержался на секунду. Посмотрел вниз – туда, где океан продолжал биться о скалы, равнодушный к драмам бессмертных. Покачал головой и пошел следом.

Две фигуры растворились в тумане, который наползал с моря – густой, плотный, пахнущий йодом и гнилью. Через минуту на утесе уже никого не было. Только ветер и соль. И где-то далеко, под водой, продолжал ржаветь остов разбитого корабля.

Глава 1

Глава 1

Наши дни.

Леся.

Вода из крана шла какая-то рыжая.

Я смотрела, как ржавчина собирается в раковине тонкими нитями, похожими на венозную сетку. Трубы в нашем доме меняли последний раз еще при Хрущеве, а может, и раньше – какая теперь разница? Результат один: холодная вода с привкусом железа и ощущением, что умываешься кровью.

Я подставила ладони, зачерпнула и плеснула в лицо. Короткий шок. Кожа стянулась, поры закрылись. Я выпрямилась и посмотрела в зеркало. Оттуда глядела незнакомая женщина. Черты те же – острый подбородок, бледная кожа, волосы, которые я уже месяц не стригла и не красила, так что от корней отросла серая мышиная полоса. Но что-то внутри, за глазами, за слоем эпидермиса, исчезло. Как будто кто-то вынул внутренности, а оболочку оставил. И оболочка ходит, говорит, варит детям гречку. Функционирует. Но не живет.

Прошел ровно месяц с того вечера, когда Стас собрал вещи.

Я до сих пор помнила все в деталях, не потому что хотела, а потому что мозг зачем-то заархивировал каждую секунду. Ужин, состоящий из запеченной курицы, риса с овощами, чая с бергамотом. Обычный вторник. Стас отодвинул тарелку и сказал:

– Мне нужно с тобой поговорить.

Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в район моего левого плеча, и я сразу поняла – что-то случилось.

– Я ухожу к Ире. Сегодня.

Ирина Павловна, его бухгалтерша. Я видела ее пару раз на корпоративах – крашеная блондинка с гелевыми ногтями и смехом, от которого у меня сводило зубы. Стас говорил, что она отличный специалист. Он не говорил, что она отличная специалистка по чужим мужьям.

– Ты давно с ней? – спросила я, и собственный голос показался мне чужим и плоским. Как будто я читала текст с листа, а не задавала вопрос, от ответа на который зависела моя жизнь.

– Полгода. Может, больше. Какая разница?

Он пожал плечами так, будто речь шла о смене тарифного плана на телефоне. Потом встал и начал собирать вещи. Не только свои. Он выгреб все, что смог упаковать: ноутбук, телевизор из гостиной, даже микроволновку, которую мы покупали вскладчину. Я стояла в дверях и смотрела, как он деловито обматывает технику пупырчатой пленкой. Спрашивать «почему» было бессмысленно. Спрашивать «как же дети» – тем более. Он уже решил.

На следующий день, пока я была на работе, а мальчики в школе, он приехал с грузчиками и вывез все остальное. Я вернулась в квартиру с выпотрошенными розетками, где от прежней жизни остались только детские кровати, старая плита и кредитный договор на два миллиона.

Машину, которую мы брали в кредит и оформляли на его мать «на всякий случай», он переоформил в тот же вечер. Без даты. Чтобы в случае чего можно было оперативно все провернуть. Что он и сделал. Теперь автомобиль чужой, а долг мой.

На алименты я подавать не стала. Не из гордости. Просто не могла заставить себя набрать его номер. Даже ради детей. Даже ради денег. Что-то внутри сжалось в кулак и отказывалось разжиматься.

В то утро я стояла в ванной, смотрела на незнакомку в зеркале и думала: можно ли назвать депрессией полное опустошение? Нежелание есть, пить и уж тем более работать? Я где-то читала, что депрессия – это химический дисбаланс. Серотонин, дофамин, норадреналин – нейромедиаторы, которые перестают работать как надо. Но у меня было другое ощущение. Не дисбаланс. Пустота. Как будто из меня вынули какой-то орган, а название его я забыла. Вроде и жить можно, но каждая клетка ноет по утраченному.

Я записала в блокнот: «Симптомы: тахикардия, отсутствие аппетита, сон по три-четыре часа. Диагноз? Не депрессия. Что-то другое».

С кухни потянуло горелым. Я выключила воду и пошла спасать остатки гречки.

Дети уже сидели за столом. Артем хмуро ковырял ложкой кашу, Саша пил чай и смотрел в телефон. Близнецы, четырнадцать лет. Одинаковые с лица, разные по характеру. Артем – старший на двенадцать минут, вечно насупленный, с колючим взглядом исподлобья. Саша – мягче, тише, но если взрывался, то так, что туши свет. После ухода отца оба замкнулись. Артем стал огрызаться, Саша – молчать. Я не знала, что с этим делать, и просто старалась быть рядом. Получалось плохо.

– Мам, ты как зомби, – сообщил Артем, не поднимая глаз от тарелки. – Может, поешь?

– Я уже.

– Стакан воды не считается.

Я промолчала. В холодильнике из съестного оставались бутылка кефира и засохший сыр. В хлебнице – полбатона. На ужин хватит, если растянуть, а завтра я планировала зайти в магазин после зарплаты. Если ее вообще дадут – в университете задерживали выплаты уже вторую неделю.

– Мы не голодные, – сказал Саша, хотя я видела, как он подбирает крошки со стола. – Ты иди, а то опоздаешь.

Я кивнула, чмокнула обоих в макушки и вышла. Дверь захлопнулась за спиной, отсекая запах горелой гречки и тревожную тишину квартиры.

Университетская лаборатория встретила меня запахом сероводорода и спирта. Я переоделась в халат, застегнула пуговицы до самого горла и села за рабочий стол. В кабинете было тихо, только гудела вытяжка. Я любила это место. Здесь все подчинялось четким, нерушимым, законам, прописанным в учебниках. Смешай одно с другим, нагрей до нужной температуры, получишь предсказуемый результат. Никаких сюрпризов, никаких «я ухожу к Ире». Химия не предает.

В дверь постучали, и вошла Паулина Сергеевна, завкафедрой, грузная женщина с вечно растрепанным пучком на голове и цепким взглядом поверх очков.

– Лесь, у меня к тебе разговор.

Я напряглась. Последний раз «разговор» начинался именно так и закончился увольнением половины лаборантов.

– У нас тут заказ от «Атона», – продолжила она, присаживаясь на край стула. – Знаешь такую контору? Международная корпорация, все такое. Им нужно перевести древний манускрипт, который они где-то откопали. Текст на смеси египетского и латыни. Я сразу про тебя подумала – ты ж у нас полиглот.

– Я лаборант, – напомнила я. – С химией работаю.

– А кто тебе мешает совмещать? Заплатят хорошо. Деньги тебе сейчас не лишние, насколько я понимаю.

Это было правдой, и Паулина Сергеевна об этом знала. О моей ситуации судачил весь университет – спасибо бывшему мужу, который не постеснялся вывозить технику среди бела дня на глазах у соседей.

– Хорошо, – сказала я. – Давайте посмотрю.

Она выложила на стол папку. Внутри лежал кусок пергамента, помещенный в прозрачный файл. Я надела перчатки и осторожно вынула его. Пергамент был старым, пожелтевшим, с темными пятнами по краям. Больше похож на выделанную кожу, чем на бумагу. Я поднесла его к свету и увидела рисунок: обнаженная девушка с длинными волнистыми волосами. Художник, кто бы он ни был, прорисовал каждую линию с удивительной тщательностью. Казалось, он любил ее. Или боялся. Или и то, и другое сразу.

– Симпатичная, – заметила Паулина Сергеевна. – Но ты на текст смотри, а не на картинки.

Я перевела взгляд на строки под рисунком. Буквы были ровными, четкими, выведенными уверенной рукой. Древнеегипетские иероглифы шли вперемешку с латинскими символами, образуя причудливый узор. Я начала читать, и мир на секунду поплыл.

Буквы складывались в слова быстрее, чем я успевала думать. Язык был мне знаком – не как выученный, а как вспомненный. Так бывает, когда слышишь мелодию из детства и вдруг осознаешь, что помнишь слова, хотя тебе их никто не говорил.

«Если ты море – я стану водой, если ты тонкая пальма – я стану твоими плодами, если ты будешь луной – я стану солнцем твоим. Ты моя душа, я твой дух. Нет меня без тебя, Зарина моя».

В груди кольнуло. Остро, под левым ребром, где-то в районе сердца. Я прижала ладонь к этому месту и замерла.

– Лесь? Ты чего застыла?

– Ничего, – я встряхнула головой. – Просто текст странный. Очень личный. Как будто любовное письмо.

– Ну так расшифруй, – Паулина Сергеевна поднялась. – К вечеру жду перевод. И смету заодно составь – сколько ты хочешь за работу.

Она вышла, а я осталась сидеть над пергаментом, пытаясь понять, что со мной происходит. Имя «Зарина» крутилось в голове, как монетка, упавшая на кафель. Я знала его. Не из учебников, не из справочников. Я знала его откуда-то изнутри, из глубины, куда не дотягиваются ни знания, ни логика.

Перевод занял три часа. Я записала все в блокнот, каждое слово, каждый символ. Внизу, под текстом, рука сама вывела знак – змею, кусающую себя за хвост. Я посмотрела на него и нахмурилась. Я не планировала рисовать. Палец двигался сам, будто им управлял кто-то другой. Я приписала снизу: «Уроборос. Алхимический символ цикличности. Возможно, ошибка перевода». Потом зачеркнула «ошибка».

Домой я вернулась поздно. Дети уже спали. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне. Я села за стол, открыла блокнот и перечитала перевод. Строчки лезли в голову, как заноза под кожу. «Если ты море – я стану водой». Это ж надо так любить. В моем мире такого не было. В моем мире были кредиты, ржавая вода из крана и бывший муж, который вывез микроволновку.

Я захлопнула блокнот. Легла в кровать не раздеваясь, уставилась в потолок и долго слушала, как за окном шумит ветер. Он пах бензином, мокрым асфальтом и осенью. Но где-то на краю сознания, уже проваливаясь в сон, я почувствовала другой запах. Разогретый металл и кедр. Мужские руки со следами ожогов.

Я дернулась и проснулась. За окном по-прежнему была осень. В кране по-прежнему шла рыжая вода. Я по-прежнему была Лесей Ветровой, лаборантом, матерью двоих детей и женщиной, которую бросил муж.

Но что-то изменилось. Что-то уже начало просыпаться.

Глава 2

Глава 2

Александр

Москва внизу никогда не спит.

Я стоял у панорамного окна пентхауса и смотрел, как город переваривает сам себя – огни, смог, бесконечные ленты машин, ползущих по МКАДу светящимися гусеницами. Где-то там, в этом муравейнике, рождались, умирали, женились, разводились, брали кредиты и выплачивали ипотеку. Проживали свои короткие слепые жизни, не зная, что за ними наблюдают. Не зная, что мы существуем.

Четвертая ночь без сна. Сон для меня не необходимость. Я могу не спать неделями, месяцами, годами – тело бессмертного восстанавливается иначе, ему не нужен отдых в человеческом понимании. Но иногда я заставляю себя лечь, закрыть глаза и провалиться в темноту, потому что без этого мозг начинает плавиться от воспоминаний. Проблема в том, что в темноте приходит она.

Каждую ночь разная. Рыжая норманнка с ножом в ребрах, которую я нашел на берегу фьорда – она вырывалась, кричала что-то на своем языке и плюнула мне в лицо, прежде чем умереть. Черноглазая китаянка, выпившая яд прямо за чайной церемонией, – она улыбалась, глядя мне в глаза, и ее губы синели быстрее, чем я успевал что-то сделать. Венецианка, шагнувшая с моста Риальто в зеленую воду канала, – я вытащил ее, откачал, держал за плечи, а она хохотала, глядя на мое мокрое лицо, и говорила как сильно она меня ненавидит.

Шесть жизней. Шесть лиц. Одна душа. Зарина.

Каждый раз, просыпаясь, я помнил каждую секунду. Помнил запах ее кожи – он не менялся от тела к телу, легкий, с нотой миндаля и меди. Помнил ее голос – тембр, интонации, манеру растягивать гласные, когда она сердилась. Помнил, как она умирала у меня на руках. Каждый чертов раз умирала, а не выбирала меня. Потому что я давил. Потому что я требовал. Потому что я пугал ее своей бессмертной любовью, как пугает ребенка слишком яркий огонь.

Я отвернулся от окна. Город продолжал мерцать за спиной, но я больше не хотел на него смотреть.

Дверь открылась без стука. Михаэль. Кто же еще. Горбун, хромающий на левую ногу, в неизменном сером костюме, который сидел на его сгорбленной фигуре как на вешалке. В руках – поднос с чашкой. От чашки поднимался пар, пахло травами и чем-то терпким, лекарственным.

– Ты не спал, – сказал он вместо приветствия. – Выпей.

Я взял чашку, но пить не стал. Просто держал в ладони, чувствуя, как тепло растекается по пальцам. Механическое тепло. Оно ничего не грело внутри.

– Я больше не могу, Михаэль, – произнес я, глядя на пар. – Я устал.

Он молчал. Потом подошел ближе и сел в кресло напротив, не спрашивая разрешения. За шестьсот лет совместной жизни мы давно перестали нуждаться в формальностях.

– Ты говорил это в 1847-м, – заметил он тихо. – И в 1912-м. И в 1944-м. Но ты все еще здесь.

– В 1847-м я был моложе, – я поставил чашку на подоконник. – В 1912-м у меня еще была надежда. В 1944-м шла война, и я не мог позволить себе сдохнуть, потому что нужен был Клану. Сейчас мирное время, Михаэль. Клан справится без меня. Совет давно хотел подвинуть меня с поста – пусть забирают. Я свое отслужил.

– Что ты хочешь этим сказать?

Я повернулся к нему. Он смотрел на меня снизу вверх, поджав губы. Морщины на его лице складывались в знакомый узор – тревога пополам с упрямством.

– Я хочу запустить протокол, – сказал я ровно. – Обнуление. Пусть Совет решит дату. Я свое отслужил.

Повисла тишина. Михаэль замер – так замирает старый пес, услышавший далекий выстрел. Я видел, как дернулся его кадык, как побелели костяшки пальцев, сжатых на подлокотнике.

– Ты дашь себе год, Александр, – проговорил он наконец. – Год. И если ничего не изменится, я сам проведу ритуал. Но не сейчас. Не сегодня. Ты понял меня?

Я кивнул. Не потому, что согласился. Потому что спорить с Михаэлем в такие моменты было все равно что спорить с приливом.

За спиной Михаэля, в проеме двери, ведущей в спальню, возникло движение. Я почувствовал ее запах раньше, чем увидел, – тяжелые духи с нотой мускуса и еще чего-то сладкого, приторного. София.

Она стояла, прислонившись плечом к косяку, в шелковом халате, который ничего не скрывал. Длинные загорелые ноги, свежий маникюр, волосы рассыпаны по плечам. Красивая, хищная, но чужая.

– Иди ко мне, любимый, – промурлыкала она, даже не взглянув на Михаэля. Она никогда не замечала его. Он был для нее частью интерьера, вроде старой мебели, которую не выкидывают только потому, что привыкли.

– София, я работаю, – ответил я, не двигаясь с места. – Закажи себе что-нибудь. Колье, машину или платье. Что хочешь. И уйди.

Ее лицо дрогнуло. Совсем чуть-чуть – на секунду маска совершенной красоты треснула, и оттуда выглянуло что-то острое, злое, нетерпеливое.

– Ты в последнее время невыносим, – бросила она.

– Я в последние лет триста невыносим. Привыкай.

Она фыркнула, развернулась и скрылась в спальне. Через минуту вышла уже одетая – элегантное платье, туфли на шпильке. Процокала к выходу, не глядя на меня. Хлопнула дверью. В комнате остался запах ее духов – тяжелый, прилипчивый, с нотой мускуса и лжи. Я подошел к окну и распахнул створку, впуская холодный октябрьский воздух.

– Она тебя когда-нибудь убьет, – заметил Михаэль из кресла. – Не со зла. Просто от скуки.

– Пусть попробует. Хоть какое-то разнообразие.

Он покачал головой, но комментировать не стал. Встал, забрал с подоконника нетронутую чашку и направился к двери.

– В десять совет директоров, – сообщил он на ходу. – Не опаздывай. Ты глава корпорации, Саша. Иногда полезно об этом вспоминать.

Я не ответил. Дверь закрылась. Я остался один.

Совет директоров проходил в конференц-зале на сороковом этаже. Длинный стол красного дерева, кожаные кресла, экраны на стенах – стандартный набор корпоративной власти. За столом сидели двенадцать человек, и только четверо из них были людьми. Остальные – Хранители, бессмертные, члены Клана. Они выглядели как успешные топ-менеджеры, но за дорогими костюмами прятались существа, которые помнили еще Римскую империю.

Я сел во главе стола и открыл повестку. Отчеты, бюджеты, слияния, поглощения. «Атон» был ширмой для Клана, но ширма должна работать безупречно. Мы владели активами по всему миру: нефть, газ, технологии, фармацевтика. Деньги текли рекой, но меня они не интересовали. Я управлял этой империей только потому, что без дела сошел бы с ума окончательно. Работа заполняла пустоту, по крайней мере на время.

Пока шло совещание, я смотрел на лица подчиненных и видел их ауры – мутные, серые, с вкраплениями жадности, страха, амбиций. Дар видеть эманации чувств работал всегда, хотел я того или нет. Иногда это было полезно. Чаще утомляло. Люди лгали так часто, что мне казалось, будто я сижу в облаке грязного дыма.

Когда совет закончился, я вернулся в кабинет и сел разбирать бумаги. Секретарша принесла почту: контракты, счета, отчеты филиалов. Среди вороха документов лежала тонкая папка с логотипом университета.

Я открыл ее без особого интереса. Манускрипт, найденный при раскопках в Долине Царей три месяца назад. Клан заказал экспертизу и перевод через городской университет, потому что своих специалистов по мертвым языкам у нас сейчас не было. Ничего особенного я от этой папки не ждал – обычная рутина, которую можно было бы перепоручить любому из заместителей. Но что-то заставило меня оставить ее на столе. Возможно, просто желание отвлечься от отчетов.

Я пролистал первую страницу – описание артефакта, анализ материалов, спектрография чернил. Скучно. Вторая страница – сам перевод. Я пробежал глазами текст: «Если ты море – я стану водой, если ты тонкая пальма – я стану твоими плодами…» Слова показались смутно знакомыми, но я не стал на этом зацикливаться. За тысячу лет я прочитал столько древних текстов, что они давно слились в один бесконечный свиток.

Перевод был выполнен аккуратно, даже педантично. Каждая строка выверена, каждый термин уточнен в сноске. В самом низу страницы стояла подпись – «Олеся Ветрова» – и рядом, почти машинально, был пририсован какой-то символ. Змея, кусающая себя за хвост.

Я задержал взгляд на этом символе на пару секунд. Уроборос. Алхимический знак цикличности. Ничего особенного – переводчики часто оставляют пометки на полях. Я закрыл папку и отложил ее в стопку обработанных документов.

Но через минуту снова открыл.

Что-то было не так. Я перечитал подпись. Олеся Ветрова. Обычное имя, обычная фамилия. Ничего не напоминает. Никаких ассоциаций. Но где-то под ребрами, глубоко, в том месте, где у нормальных людей бьется сердце, возникло странное ощущение – слабое, едва уловимое, как эхо от далекого удара. Я всмотрелся в буквы, пытаясь понять, что меня зацепило. Почерк? Наклон влево, петля у буквы «е» похожа на перевернутую «з». Красиво, но мало ли на свете людей с красивым почерком? Символ? Уроборос рисуют все, кто хоть раз открывал учебник по алхимии.

Ничего конкретного. Пустяк. Случайность.

Я снова закрыл папку, на этот раз решительно, и убрал ее в ящик стола. Следовало заняться отчетом по слиянию с европейским филиалом, но мысли почему-то возвращались к переводчице. К ее подписи. К этой дурацкой змее на полях и словах перевода, которые были так знакомы…

Я сам не заметил, как нажал кнопку интеркома.

– Марина, найди мне контакты переводчика, который работал с университетским манускриптом. Фамилия Ветрова. Олеся Ветрова. Хочу лично поблагодарить за качественную работу.

– Будет сделано, Александр Викторович.

Я отпустил кнопку и откинулся в кресле. Зачем мне ее контакты? Что я собираюсь делать – звонить незнакомому человеку и рассыпаться в благодарностях за перевод, который мог бы сделать любой студент? Глупость. Обычная человеческая глупость, которой я не позволял себе уже лет триста.

Но ощущение под ребрами не проходило. Слабое, непонятное, лишенное логики. Так болит мышца, о которой ты забыл, но однажды неудачно повернулся во сне и теперь чувствуешь ее при каждом движении. Я не знал эту женщину. Я никогда о ней не слышал. Но что-то древнее, спящее, задавленное столетиями рутины – вдруг шевельнулось и приоткрыло глаз.

Я одернул себя. Переутомление. Недосып. Четыре ночи без сна делают свое дело. Нельзя искать знаки там, где их нет. Нельзя придумывать совпадения, когда перед тобой просто перевод, просто подпись, просто человек, которого ты никогда не видел.

За окном шумел октябрьский ветер. Город мерцал огнями, равнодушный к моим мыслям. Я встал, надел пиджак и вышел из кабинета. Внизу ждала машина – предстояла встреча с партнерами в ресторане. Обычный вечер. Обычная жизнь.

Но папка с переводом осталась лежать не в ящике стола, а сверху, на самом виду. Я забыл убрать ее. Или не захотел. Не помню. Да это и не важно.

Важно то, что вечером, сидя в ресторане напротив скучающего австрийского инвестора, я вдруг поймал себя на том, что вспоминаю наклон букв. Петлю у «е». И символ – змея, кусающая свой хвост. Вечный цикл. Бесконечное возвращение.

Я тряхнул головой и заказал еще виски. Австриец что-то говорил про дивиденды. Я кивал, не слыша ни слова.