Текст книги "Вечность без тебя (ЛП)"

Автор книги: Наталья Тудаль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Глава 3

Глава 3

Утро началось с крика Артема.

– Мам, у меня рубашка мятая! Я в этом в школу не пойду!

Я стояла у плиты и переворачивала остатки вчерашней гречки, разогревая их на сковороде. Масла не было, поэтому каша пригорала ко дну и противно шипела. Рубашка. Утюг. Точно, я забыла погладить вчера, потому что засиделась с переводом допоздна, а потом просто вырубилась, даже не раздевшись.

– Надень свитер, – крикнула я в ответ. – За окном октябрь, никто не заметит.

– Свитер грязный!

– Тогда футболку. В шкафу, вторая полка.

За спиной послышалось ворчание, потом шаги, потом звук открываемого шкафа. Я выключила плиту и прислонилась лбом к холодному кафелю. Еще только семь утра, а я уже чувствовала себя выжатой, как тряпка после мытья полов.

Саша, в отличие от брата, собирался молча. Он вообще стал молчаливым после ухода отца – говорил только по делу и только когда спрашивали. Я видела, как он сидит за столом и методично жует бутерброд с тем, что осталось от засохшего сыра, и сердце сжималось от бессилия. Мне нечего было им дать. Ни нормальной еды, ни спокойствия, ни уверенности в завтрашнем дне.

– Вечером куплю продукты, – пообещала я, хотя сама не знала, на какие деньги. – И рубашку поглажу. Все поглажу.

– Ага, – буркнул Артем и вышел в коридор.

Через пятнадцать минут оба исчезли за дверью, оставив после себя тишину и грязные тарелки в раковине. Я посмотрела на часы. До работы – час с небольшим. Времени достаточно, чтобы заехать в «Атон» и забрать подписанный экземпляр договора. Паулина Сергеевна вчера специально позвонила и напомнила: «Лесь, они переслали перевод по почте, Александр Викторович ознакомился, все утвердил. Но бумажный экземпляр с печатью нужно забрать лично. Курьер у них опять заболел, а нам для отчетности нужен оригинал. Съезди, а? За доставку доплатят».

Доплата мне была нужна. Особенно сейчас, когда Сашины брюки протерлись на коленях, а у Артема рубашка трещала по швам. Я натянула первое, что попалось под руку, – мешковатый свитер крупной вязки, который висел на мне как на вешалке после месяца невольной диеты, и старые джинсы с вытянутыми коленями. Волосы собрала в хвост, но пряди выбивались и падали на лицо. Краситься не стала. В зеркало бросила короткий взгляд и тут же отвела глаза. Выглядела я как аспирантка, которую бросил научный руководитель вместе с темой диссертации.

«Атон-тауэр» встретил меня холодом. Стекло, бетон, турникеты, охранники с каменными лицами – все такое огромное, что я сразу почувствовала себя букашкой, заползшей в чужой муравейник. В холле пахло кондиционером, кофе и деньгами. Тем специфическим запахом дорогой кожи и типографской краски, который бывает только в офисах крупных корпораций. Мои старые кеды мягко ступали по мраморному полу, и каждый шаг отдавался эхом.

Я подошла к стойке ресепшн. Девушка с бейджиком «Анна» окинула меня взглядом, который я расшифровала без труда: «Очередная курьерша. Можно не напрягаться».

– Мне нужно забрать документы, – сказала я. – От университета. Перевод манускрипта. Должен быть подписанный экземпляр договора.

– Секунду, – Анна застучала по клавиатуре. – Да, есть. Сейчас принесут.

Я отошла от стойки и встала у стены, чтобы не мешать. Кругом сновали люди в костюмах: мужчины в дорогих туфлях, женщины на шпильках, все с идеальными прическами и сосредоточенными лицами. Я рассматривала холл, чтобы чем-то занять глаза. Панорамные лифты, стеклянные переходы, живая стена из вьющегося растения, каскадом спускающегося с балкона второго этажа. Красиво, дорого, но чуждо.

А потом я повернулась, чтобы переложить рюкзак с одного плеча на другое, и в кого-то врезалась.

Удар пришелся плечом в грудь. Я пошатнулась, рюкзак соскользнул, папка, которую мне только передала Анна, вылетела из рук. Бумаги рассыпались веером по мраморному полу.

– Черт. Извините. Я не…

Я присела на корточки и начала судорожно собирать листы. Краем глаза заметила, что человек, в которого я врезалась, не двигается. Просто стоит. Я подняла голову.

Мужчина. Высокий, сухопарый, в темно-сером костюме, который сидел так, будто его шили прямо на теле. Светло-серые глаза, почти белые, с темным ободком по краю радужки. Он смотрел на меня сверху вниз, и я вдруг заметила странную вещь: воздух вокруг его плеч дрожал. Не сильно – легкое марево, как над разогретым асфальтом. Я моргнула. Марево осталось.

Рядом с ним стояла блондинка в красном платье и смотрела на меня с выражением, которое я не смогла расшифровать. Чуть позади маячил невысокий сгорбленный мужчина в очках.

Мужчина просто молча смотрел. Я почувствовала себя неуютно, как будто меня изучали. Как будто я была не случайной прохожей, а кем-то, кого он знал.

– Извините, – повторила я, поднимаясь. – Я вас не заметила.

Он не ответил. Блондинка дернула его за рукав.

– Алекс? Ты чего?

Он моргнул. Медленно, как человек, который просыпается после долгого сна. Перевел взгляд на нее, потом снова на меня. Я сунула папку с бумагами под мышку и попятилась.

– Я, пожалуй, пойду. Извините еще раз.

Я развернулась и быстро пошла к выходу. Кеды скользили по мрамору. Свитер прилип к спине от пота. Я не оборачивалась, но спиной чувствовала его взгляд – тяжелый, горячий, приклеившийся между лопаток.

На улице я остановилась и вдохнула холодный октябрьский воздух. Сердце колотилось быстрее обычного. Я прислонилась к стене здания и закрыла глаза.

Что это было? Воздух не может дрожать в помещении. Это физически невозможно. Никакого асфальта, никакого солнца – октябрь, кондиционер, ровная температура. А я видела марево. Собственными глазами.

Недосып? Стресс? Депрессия, какой бы она ни была. Я перечислила причины мысленно, как формулы в лабораторном журнале. Организм истощен, нервная система расшатана, отсюда и зрительные искажения. Плюс голод – я опять не завтракала. Все логично. Все объяснимо.

Я оттолкнулась от стены и пошла к метро. В вагоне села в угол, прижала рюкзак к груди и попыталась выбросить странного мужчину из головы. Не получилось. Перед внутренним взором стояло его лицо – серые глаза, темный ободок, дрожащий воздух над плечами. И еще что-то в его взгляде, чему я не могла подобрать названия. Не узнавание. Не интерес. Скорее – сбой. Как будто он наткнулся на что-то неожиданное и не знал, как реагировать.

Я тряхнула головой. Хватит. У меня двое детей, кредит и работа, на которой платят копейки. Мне некогда сходить с ума.

Но где-то глубоко внутри, под слоем усталости и здравого смысла, шевельнулось смутное беспокойство. Даже не беспокойство – эхо беспокойства. Слабое, едва уловимое. Как будто я услышала далекий звук, но не разобрала, что это было.

Я списала его на голод и забыла.

Глава 4

Глава 4

Я закрыл дверь кабинета и повернул ключ.

Совещание с советом директоров я отменил. Встречу с австрийцами перенес на завтра. Телефон перевел в беззвучный режим и бросил на стол экраном вниз. Все это было неправильно, несолидно и абсолютно не соответствовало образу главы корпорации, который я выстраивал последние лет тридцать. Но сейчас меня это не волновало. Меня вообще мало что волновало с того момента, как я вышел из лифта в холле, собираясь уволить начальника службы безопасности, и врезался в женщину, которую не видел тысячу лет.

Зарина.

Я не знал ее нового имени. Я не знал, кем она работает, где живет и почему оказалась в моем холле с дурацкой папкой в руках. Но я знал другое. Запах. Когда она упала на колени и начала собирать бумаги, я вдохнул – и легкие обожгло. Миндаль и медь. Тот самый запах, который не менялся от тела к телу, от века к веку, от континента к континенту. Так пахла Зарина в кузне, когда окалина летела ей на руки. Так пахла китаянка, выпившая яд. Так пахла венецианка, шагнувшая с моста. Запах, который я искал в каждой женщине последнюю тысячу лет и не находил нигде.

И еще – тишина. Мой дар видеть ауры отключился в ту же секунду, как она подняла голову и посмотрела на меня. Я не видел ее эмоций. Не видел цвета ее страха, любопытства или раздражения. Передо мной был чистый лист. Так бывало только с ней. Только Зарина была для меня непрозрачной, нечитаемой, закрытой – единственный человек в мире, чью душу я не мог препарировать взглядом.

Я стоял посреди холла и смотрел, как она убегает. Мешковатый свитер болтался на худом теле. Волосы выбивались из хвоста. Старые кеды скользили по мрамору. Она выглядела измученной, загнанной, полуголодной – и все равно была прекрасна. Потому что это была она. Моя Зарина. В седьмой раз. Снова живая. Снова рядом. Снова не помнящая меня.

Михаэль положил руку мне на плечо. Я не заметил, когда он подошел.

– Саша, – сказал он тихо. – Ты в порядке?

Я перевел на него взгляд. Горбун смотрел встревоженно, даже испуганно. Я понимал почему. Последний раз он видел такое выражение на моем лице в 1944-м, когда я нашел Зарину в теле медсестры полевого госпиталя, а через неделю она погибла под бомбежкой, так и не вспомнив меня.

– Это она, – сказал я. Голос прозвучал хрипло и чуждо, будто я разучился говорить.

– Ты уверен?

– Да. Я почувствовал.

Михаэль помолчал. Потом протянул мне подобранный с пола листок, который она не заметила, когда убегал. Я взял его машинально и сунул в карман, не глядя.

– Иди в кабинет, – распорядился горбун. – Я отменю все на сегодня. И найду информацию о ней.

Я кивнул и пошел к лифту. Ноги двигались сами, тело функционировало на автопилоте. Внутри же все горело и рушилось одновременно. Тысяча лет. Я жду ее тысячу лет. И вот она снова здесь – в старых джинсах. Все повторялось.

Теперь я сидел в кабинете и смотрел на листок, который подобрал Михаэль. Перевод манускрипта. Ее почерк – наклон влево, петля у буквы «е» похожа на перевернутую «з». Зарина всегда так писала. Внизу подпись: «Олеся Ветрова». И символ – змея, кусающая свой хвост. Уроборос. Вот откуда мне были знакомы эти символы. Просто я не видел их почти тысячу лет.

Дверь открылась. Михаэль вошел с папкой в руках и сел напротив, не спрашивая разрешения.

– Ветрова Олеся, – начал он без предисловий. – Тридцать лет. Лаборант в городском университете, химический факультет. Двое детей, близнецы, четырнадцать лет. Муж ушел месяц назад, оставил ее с кредитом в два миллиона.

Я молчал. Михаэль продолжил:

– Прописка в старом районе, квартира в хрущевке. Зарплата – тридцать тысяч. Кредит платить нечем, банк пока дал отсрочку. Судя по фотографиям в личном деле, за последнее время похудела килограмм на десять-пятнадцать.

– Хватит, – сказал я.

Михаэль замолчал. Я смотрел в окно. Облака ползли низко, обещая дождь. Где-то там, в старом районе, в хрущевке, сидела моя жена.

– Что ты будешь делать? – спросил Михаэль.

Я потер переносицу. Хороший вопрос. В прошлых жизнях я действовал напролом. Являлся к ней, осыпал дарами, требовал внимания, пытался разбудить память силой. Один раз даже похитил – в Венеции, в 1743-м. Она выбросилась из окна через три дня. С тех пор я стал осторожнее, но все равно давил. Потому что не умел иначе. Потому что каждая секунда без нее была пыткой.

– Ничего, – ответил я.

Михаэль приподнял бровь.

– Я серьезно. Ничего не буду делать.

– Ты врешь.

Я перевел взгляд на него. Горбун смотрел спокойно и цепко. За шестьсот лет он научился читать меня лучше, чем я сам.

– Ты уже открыл ее досье, – сказал он. – Ты уже знаешь, где она живет. Ты уже придумал, как подобраться к ней через университет. Я прав?

Я не ответил. Михаэль вздохнул и покачал головой.

– Саша, в прошлый раз ты обещал себе, что не будешь вмешиваться. В позапрошлый раз тоже. И каждый раз ты срываешься, потому что не можешь смотреть, как она страдает.

– Она голодает, – сказал я тихо. – Ее дети голодают. У нее кредит, который ей нечем платить. Я не могу просто сидеть и смотреть.

– Можешь. Ты бессмертный. Ты умеешь ждать.

– Я устал ждать.

Мы замолчали. За окном начался дождь – мелкий, октябрьский, колючий. Капли застучали по стеклу, оставляя мокрые дорожки. Я смотрел на них и думал о том, что где-то там Леся Ветрова, лаборант, мать двоих детей, возможно, тоже смотрит в окно. И даже не подозревает, что я существую. Что я ждал ее тысячу лет. Что я все еще надеюсь найти способ быть рядом, даже если поклялся себе не вмешиваться.

Я знал, что Михаэль прав. Я срывался каждый раз. Я давил, пугал, требовал. И каждый раз получал ненависть. Но сейчас что-то изменилось. Я впервые увидел ее не как Зарину, которую нужно вернуть, а как живую женщину в беде. Уставшую, загнанную, но не сломленную.

– Я не буду давить, – сказал я наконец. – Обещаю. Просто помогу. Через университет. Через фонд. Она даже не узнает.

Михаэль хмыкнул.

– Она узнает. Ты не умеешь быть незаметным. Особенно когда дело касается нее.

– Значит, научусь.

Я встал и подошел к окну. Дождь усиливался, заливая стекло потоками воды. Где-то внизу, под этим дождем, жила моя жена. И я должен был найти способ вернуть ее, не разрушив все снова.

– Михаэль, – позвал я, не оборачиваясь.

– Да?

– Найди мне повод заехать в университет. Завтра.

Горбун вздохнул.

– Какой именно повод?

– Любой. Поблагодарить переводчика за работу. Предложить сотрудничество. Что угодно.

– Ты обещал не вмешиваться.

– Я соврал.

За спиной послышался невеселый смешок. Потом шаги. Потом звук закрывающейся двери. Я остался один. Дождь продолжал стучать в окно, а я стоял и смотрел на город, который только что стал для меня целым миром. Потому что в нем была она.

Глава 5

Глава 5

В торговом центре пахло попкорном, резиной от новых кроссовок и чьими-то духами – приторными, с нотой карамели, от которых у меня сразу засвербило в носу. Я терпела. Артему нужны кроссовки, потому что старые порвались по шву, и теперь при каждом шаге из дырки выглядывал носок. Учитель физкультуры уже сделал замечание. Артем после этого швырнул кроссовки в мусорное ведро, а я достала их обратно и сказала, что купим новые, как только будут деньги.

Деньги появились. Пять тысяч – премия за перевод манускрипта, которую Паулина Сергеевна выбила для меня вне очереди. Я собиралась потратить их на продукты, но кроссовки оказались важнее.

– Мам, ну эти же уродские, – Артем скривился и отодвинул скидочную пару, которую я ему протянула. – Я в таких в школу не пойду.

– Это обычные кроссовки. Черные, без рисунка. Что с ними не так?

– У них подошва белая. Белая подошва – это прошлый век.

Я сжала зубы и мысленно досчитала до десяти. Потом до двадцати. Саша стоял рядом и молчал, переводя взгляд с меня на брата. По его лицу я видела, что он тоже считает кроссовки уродскими, но не говорит этого, потому что жалеет меня. От этой жалости мне становилось только хуже.

– У нас три тысячи, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Если ты найдешь в этой ценовой категории что-то получше, я куплю. Нам еще продукты купить надо.

Артем обвел взглядом полки. Ценники на нормальные модели начинались от пяти тысяч. Он это видел. Я видела, что он это видел.

– Тогда вообще никакие не надо, – буркнул он и засунул руки в карманы. – Похожу в старых.

– Старые порвались.

– И что? Подумаешь, дырка. Сейчас модно рваное носить.

Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Не от обиды. От усталости. От этой бесконечной, изматывающей усталости, которая стала моим постоянным состоянием за последний месяц. Мне хотелось сесть прямо на пол, посреди спортивного отдела, и просто разреветься. Но я не могла. Рядом стояли дети. Они смотрели на меня и ждали, что я решу проблему, как решала всегда. А я не знала как.

И в этот момент я услышала голос.

– Добрый день.

Я обернулась. У меня внутри все оборвалось. Он стоял в трех шагах от нас – высокий, в темно-сером пальто, с этим своим дрожащим воздухом вокруг плеч. Тот самый мужчина из «Атон-тауэр». Александр. Я запомнила имя, потому что блондинка в красном позвола его тогда, дергая за рукав.

– Вы? – выдохнула я.

Он не ответил. Вместо этого он шагнул к полке, взял те самые кроссовки, на которые смотрел Артем, и положил их на кассу. Я заметила, что он даже не посмотрел на ценник. Просто взял и положил.

– В подарок, – сказал он, поворачиваясь к Артему. – Рекламная акция «Атона». С днем рождения.

Артем уставился на него волком. У него была такая манера – смотреть исподлобья, недоверчиво, даже агрессивно. Он не любил чужих. Особенно чужих мужчин.

– У меня не день рождения.

Александр даже не моргнул.

– Значит, повезло. Подарок без повода.

Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Меня накрыло волной жара – такой, что захотелось расстегнуть куртку.

– Вы, – повторила я. – Не надо. Мы сами.

Я потянулась к кошельку, чтобы доказать – достать эти несчастные пять тысяч и заплатить, хоть мы и останемся без ужина, а возможно и без нескольких ужинов. Но я не хотела принимать подачек. Но Александр уже бросил оплатил. Кассирша – молодая девушка с бейджиком «Кристина» – пробила кроссовки быстрее, чем я успела добраться до кошелька. Он забрал чек и протянул его мне.

– Не смотрите так, – сказал он, глядя мне в глаза. – Это не благотворительность. Это маркетинг.

– Какой маркетинг? – я понимала, что мой голос звучит глупо и беспомощно. – Вы даже не знаете, кто я.

– Вы переводчик, – он чуть склонил голову. – Ваш перевод манускрипта был великолепен. Компания ценит хороших специалистов. Считайте это премией.

Я хотела сказать, что премию мне уже выдали и она лежит у меня в кошельке. Хотела сказать, что он не имеет права так поступать – появляться из ниоткуда, покупать моему сыну кроссовки и стоять с таким лицом, будто это в порядке вещей. Хотела сказать, что я не нуждаюсь в его жалости. Но Саша вдруг взял коробку с кроссовками и прижал к груди. Просто взял. Без слов. А Артем посмотрел на меня с таким выражением, что все слова застряли окончательно.

Я взяла чек. Наши пальцы соприкоснулись – на секунду, не дольше. Кожу обожгло, будто я прикоснулась к горячей сковороде. Я отдернула руку. Он тоже. Его глаза сузились. На лице промелькнуло что-то странное, неуловимое. Но он тут же взял себя в руки, кивнул и развернулся.

– Всего доброго, – бросил он через плечо. – Хорошего дня.

И просто ушел – длинная фигура в сером пальто, растворяющаяся в толпе покупателей. Я осталась стоять с чеком в одной руке и кошельком в другой. В голове гудело.

– Мам, – Артем тронул меня за локоть. – Кто это?

Я не ответила. Я не знала, что ответить. Человек из «Атона», мужчина с дрожащим воздухом вокруг плеч и глазами, от которых у меня подкашивались ноги. Он купил моему сыну кроссовки. Он сказал «маркетинг». Он врал. Я чувствовала, что он врал, но не могла понять почему.

– Мам, – снова позвал Артем. – Мы берем кроссовки или что?

Я опустила глаза. Чек все еще был зажат в пальцах. Коробка – в руках у Саши. Кристина за кассой смотрела на меня с легким недоумением.

– Берем, – сказала я, хотя внутри все бушевало. – Пошли.

Мы вышли из торгового центра под мелкий октябрьский дождь. Я держала коробку с кроссовками и думала о том, что мне хочется догнать этого человека и ударить. Или догнать и спросить, что ему от меня нужно. Или догнать и просто посмотреть еще раз – почему воздух вокруг него дрожит? Почему у меня при взгляде на него сердце срывается с ритма? Почему мне кажется, что я знаю его? Но это невозможно.

– Классные кроссовки, – тихо сказал Саша, когда мы садились в автобус. – Спасибо, мам.

Артем ничего не сказал. Но в автобусе он сидел и гладил коробку, как гладят кошку. Я смотрела на них обоих и чувствовала, как к горлу снова подступает ком. Только теперь не от усталости. От чего-то другого. Чему я пока не могла подобрать название.

Глава 6

Глава 6

Телефон зазвонил на следующий день, когда я мыла пробирки.

Я стояла в лаборатории, по локоть в пене, и пыталась оттереть со стенок какой-то стойкий осадок, оставшийся после вчерашнего эксперимента. Вода была теплой, пена пахла хлоркой, и я почти задремала под монотонный шум вытяжки. Телефон завибрировал в кармане халата, я дернулась, пробирка выскользнула из мокрых пальцев и разбилась о край раковины. Мелкие осколки стекла брызнули во все стороны.

– Черт, – пробормотала я, вытирая руки о халат и доставая телефон.

Номер был незнакомым. Городской, с кодом, которого я не помнила.

– Алло?

– Госпожа Ветрова? – голос в трубке был женским, молодым и слишком бодрым для десяти утра. – Вас беспокоит департамент специальных проектов корпорации «Атон». Меня зовут Вероника. У меня к вам предложение о сотрудничестве.

Я прислонилась бедром к раковине и уставилась в стену. «Атон». Опять. Сначала кроссовки в торговом центре. Теперь звонок. Что этому человеку от меня нужно?

– Я слушаю.

– Мы ознакомились с вашим переводом манускрипта, – продолжала Вероника бодрым тоном человека, который зачитывает скрипт. – Качество работы нас впечатлило. «Атон» ищет специалиста по древним и мертвым языкам для долгосрочного сотрудничества. Перевод, анализ, экспертиза артефактов. Оклад – сто двадцать тысяч рублей в месяц. Офис в нашем здании. Лабораторное оборудование предоставляется. Генеральный директор заинтересован в вашем участии.

Сто двадцать тысяч. Я мысленно повторила цифру. Моя зарплата в университете составляла сущие копейки. Сто двадцать – это в несколько раз больше. Это закрыть кредит за год, а не за пять лет. Это купить детям нормальную зимнюю обувь, а не искать на распродажах прошлогодние коллекции. Это мясо в супе, а не бульонный кубик. Это жизнь. Почти нормальная жизнь.

Но что-то скрежетало. Что-то не складывалось. Слишком щедро. Слишком вовремя. Слишком настойчиво.

– Откуда вы узнали обо мне? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Вы выполняли перевод по заказу нашей компании через университет, – легко ответила Вероника. – Мы запросили рекомендации у вашего руководства. Паулина Сергеевна дала вам блестящую характеристику.

Паулина Сергеевна. Значит, она в курсе. Я мысленно сделала пометку поговорить с завкафедрой при первой возможности.

– Мне нужно подумать.

– Конечно. Но имейте в виду – вакансия срочная. Мы бы хотели получить ответ до конца недели.

Я попрощалась и положила трубку. Осколки пробирки все еще блестели в раковине. Я собрала их мокрой салфеткой, выбросила в мусорное ведро и села на стул. Сто двадцать тысяч. Почему-то я вспомнила глаза Александра. Вспомнила, как он смотрел на меня в холле. Вспомнила кроссовки, которые он купил моему сыну, и свой собственный гнев – дикий, иррациональный, совершенно необъяснимый. И приняла решение.

Я перезвонила Веронике через десять минут.

– Спасибо за предложение, – сказала я твердо. – Но я вынуждена отказаться. Меня устраивает моя текущая работа.

– Госпожа Ветрова, возможно, вы не до конца понимаете условия…

– Я все понимаю. Спасибо. До свидания.

Я нажала отбой и отключила телефон. Сердце колотилось. Я чувствовала себя так, будто только что закрыла дверь перед носом у хищника. Глупо? Возможно. Но что-то внутри меня кричало, что принимать помощь от этого человека нельзя. Не потому что он плохой. Не потому что он желает мне зла. А потому что, если я приму – обратной дороги не будет. Я не знала, откуда взялась эта уверенность. Просто знала.

Через час позвонили из банка.

– Олеся Игоревна? – голос был сухим и официальным. – Спешу сообщить, что ваш кредит реструктуризирован. Платеж снижен до нуля на двенадцать месяцев. Спонсорская программа «Атон-фонда» для сотрудников бюджетной сферы.

Я держала телефон побелевшими пальцами.

– Я не подавала заявку на реструктуризацию.

– Программа автоматическая. Распространяется на всех сотрудников государственных учреждений, попавших в сложную финансовую ситуацию. Ваша кандидатура была одобрена автоматически.

– Я отказываюсь.

Пауза.

– Простите?

– Я отказываюсь от участия в программе. Пожалуйста, верните мой кредит в прежний статус.

– Госпожа Ветрова, это невозможно. Программа утверждена на уровне совета директоров «Атон-фонда». Мы не можем отменить решение задним числом. Если у вас есть возражения, вы можете направить официальное письмо в головной офис.

Я закрыла глаза и сосчитала до десяти. Потом до двадцати. Не помогло.

– Хорошо, – сказала я. – Я направлю письмо.

Положила трубку. Посмотрела на телефон. Потом на свои руки. Они дрожали. Я спрятала их в карманы халата и глубоко вдохнула. В лаборатории пахло хлоркой, сероводородом и еще чем-то – едва уловимым, как будто разогретым металлом. Я мотнула головой. Опять этот запах, который преследовал меня с того дня, как я врезалась в Александра в холле.

Вечером я принесла продукты, купленные на полученную премию. Посмотрела на четверть заполненный холодильник и поняла, что продуктов хватит от силы на неделю. А потом снова гречка без масла, без мяса. Без ничего. Просто вареная крупа в тарелках.

Я стояла в дверях кухни и смотрела на них. На их острые лопатки под футболками. На их бледные лица. На Сашины брюки, протертые на коленях. На Артемовы кроссовки – новые, купленные тем самым мужчиной, от которого я только что пыталась отгородиться. Мне казалось, что я делаю правильный выбор. Гордый и честный. Но глядя на детей, я вдруг поняла, что гордость не купит им масла. Честность не заплатит за школьную форму. А мое иррациональное чутье не объяснит им, почему мы голодаем, когда помощь сама плывет в руки.

Я достала телефон и нашла в истории вызовов номер Вероники.

– Алло? Госпожа Ветрова? Я очень рада, что вы передумали.

Я не передумала. Я сдалась. Но вслух этого не сказала.

– Когда мне нужно выйти на работу?

– В понедельник. Пропуск будет готов завтра. С вами свяжутся.

Я положила трубку и села на табуретку. Артем поднял глаза от телефона.

– Мам, ты чего?

– Ничего. Я нашла новую работу.

Он пожал плечами и вернулся к экрану. Саша ничего не спросил, но я видела, как он смотрит на меня – слишком внимательно для четырнадцатилетнего подростка. Я заставила себя улыбнуться и потянулась за чайником. Надо было заварить чай. Надо было сделать вид, что все в порядке. Надо было убедить себя, что я приняла правильное решение, а не позволила человеку с дрожащим воздухом вокруг плеч купить меня вместе с моей гордостью.

Но где-то глубоко внутри, под слоем усталости и стыда, шевельнулось странное и незнакомое чувство. Похожее на облегчение. Потому что теперь я знала, что завтра у моих детей будет масло. И мясо. И, возможно, даже яблоки, которых мы не видели уже месяц. А все остальное – кредиты, гордость, Александр с его непонятными мотивами – подождет. Разберусь потом. Сейчас главное – накормить сыновей.