Текст книги "Вечность без тебя (ЛП)"

Автор книги: Наталья Тудаль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 11

Глава 11

Лифт дернулся и встал.

Я как раз возвращалась с третьего этажа, где в столовой купила сэндвич и чай. Александр зашел на двадцать седьмом – я не ожидала его увидеть, он обычно пользовался персональным лифтом в другом крыле. Но сегодня почему-то вошел в общий, кивнул мне, нажал кнопку сорокового этажа и встал у противоположной стены. Мы ехали молча, глядя каждый в свою точку. А потом кабина дернулась, лампы мигнули, и свет погас.

Полная темнота. Такая, в которой не видно собственных пальцев, если поднести их к глазам.

Я стояла, прижавшись спиной к холодной стенке, и слушала тишину. Лифт не гудел, не двигался, вообще не подавал признаков жизни. Только где-то далеко, за стенами шахты, слышался слабый гул – возможно, генератор. Мое дыхание стало частым и поверхностным, я чувствовала, как воздух выходит из легких слишком быстро, а обратно заходит слишком мелко. Паника? Нет. Просто темнота. Я не любила темноту с детства, хотя причин для этого вроде бы не было.

– Авария на подстанции, – раздался голос Александра из темноты. – Такое иногда бывает. Резервное освещение должно включиться через минуту.

Он говорил спокойно, даже буднично. Его дыхание было ровным и глубоким, совсем не таким, как мое. Я слышала его в двух шагах от меня, но видеть не могла – темнота поглотила все.

– Я не боюсь, – сказала я, хотя он не спрашивал. – Просто не люблю.

– Понимаю.

Пауза. Тишина давила на уши. Я переступила с ноги на ногу и поежилась – в лифте было прохладно, а мой свитер грел плохо. Где-то в темноте Александр переменил позу, и я услышала, как скрипнула кожа его ботинок.

– У вас шрам, – сказала я вдруг. – За ухом. Я видела, когда вы наклонялись…

Он ничего не ответил. Я продолжила, потому что молчание вдруг стало невыносимым.

– Откуда он?

Тишина затянулась. Я уже решила, что он не ответит, но тут его голос прозвучал снова – глуше, чем раньше.

– Ударился в детстве. Качели.

Я не поверила. Не знаю почему. Может быть, дело было в том, как он это сказал – слишком ровно, слишком гладко, как человек, который повторяет заученную ложь уже много лет. Может быть, в том, что я видела этот шрам длинный, тонкий, слишком точный для падения с качелей. Такой след оставляет не железная перекладина. Такой след оставляет лезвие.

В темноте, лишенная зрения, я вдруг почувствовала что-то странное. Смутный образ, как отражение в мутной воде. Моя рука сжимает рукоять ножа. Короткое лезвие, загнутое на конце – кажется, такие называют серпами. Я бью в шею, за ухо. Я целилась в сонную артерию, но он успел отшатнуться, и лезвие только рассекло кожу. Кровь течет по его воротнику, он смотрит на меня – не с гневом и болью, а с удивлением. Как будто не ожидал, что я действительно это сделаю.

Я тряхнула головой. Образ исчез. Сердце колотилось где-то в горле.

– Качели, – повторила я вслух. – Ну да.

Свет загорелся. Вспыхнул резко, ударил по глазам, и я зажмурилась. Когда открыла глаза, Александр стоял на том же месте – у противоположной стены. Его лицо было спокойным, но я заметила, как напряжены желваки на скулах. Он смотрел на меня несколько секунд, а потом отвел взгляд. Первый раз за все время. За все наши встречи, за все разговоры в лаборатории, за все принесенные кофе. Он всегда смотрел прямо, изучающе, не мигая. А теперь отвел глаза, как человек, которого застали врасплох.

Лифт дернулся и поехал вверх. Я смотрела на Александра. Я изучала его – как химическую формулу, как неизвестное вещество, которое нужно разложить на составляющие. Шрам от ножа, которому, судя по цвету кожи, не свежий. И этот странный образ, который пришел ко мне в темноте, – такой яркий, такой детальный, что я до сих пор чувствовала холод рукояти в ладони.

Лифт остановился на моем этаже. Двери открылись.

– До свидания, – сказала я, выходя.

– До свидания, – ответил он.

Я шла по коридору в лабораторию и думала о том, что мне срочно нужно записать этот образ в блокнот, пока он не стерся из памяти. А еще о том, что Александр врет. И о том, что я почему-то знаю правду, которой он не говорит. Просто знаю. Как будто это я держала нож. Как будто это моя рука оставила шрам за его ухом.

Я села за стол, достала блокнот и записала: «Объект А. Лифт. Шрам за ухом. Говорит – качели. Я видела другое. Нож. Короткое лезвие. Он пытался меня удержать, а я ударила. Откуда эти видения?»

Посидела, глядя на запись. Захлопнула блокнот и долго сидела, глядя в стену, пока чай в бумажном стаканчике не остыл окончательно.

Глава 12

Глава 12

В четверг Александр принес мне новый текст.

Он зашел в лабораторию около десяти утра – без стука, но я уже привыкла к этой его манере и не вздрагивала. В руках он держал не кофе, а плотный кожаный тубус. Поставил его на край стола, подальше от реактивов, и какое-то время просто смотрел на него, не говоря ни слова.

– Что это? – спросила я.

– Манускрипт. Очень старый. Написан на смеси древнеегипетского и праязыка. Я хочу, чтобы вы перевели его лично.

– Почему именно я?

– Потому что у вас талант.

Я хмыкнула. Он всегда так отвечал, когда не хотел говорить правду. Но я взяла тубус и открыла его. Внутри лежал пожелтевший, хрупкий свиток с обтрепанными краями. Я надела перчатки, осторожно развернула его на столе, закрепив углы грузиками, и склонилась над текстом. Буквы были мелкими и ровными, выведенными женской рукой – легкой, почти летящей. Чернила выцвели, но читались.

Я начала переводить с первой строки и почти сразу забыла обо всем.

'Я встретила тебя в год, когда солнце стояло высоко, а ветер пах солью и дымом. Ты стоял у горна, и твои руки были в саже, и твои глаза были цвета грозового неба. Ты не заметил меня. Ты вообще никого не замечал, когда работал. А я стояла в дверях твоей кузни и смотрела, как ты бьешь молотом по раскаленному металлу, и думала: вот человек, который не боится огня. Вот человек, который может согреть, а не сжечь.

Я полюбила тебя не сразу. Сначала – твой голос. Он был низким и спокойным, как море перед штормом. Потом – твои руки. Ты чинил мне застежку на плаще и случайно коснулся моего запястья, и я помню это прикосновение до сих пор. Оно было горячим. Не как огонь, а как солнце. Потом твой смех. Ты редко смеялся, но когда смеялся, мне хотелось вечно смотреть на тебя.

Я люблю тебя. Ты мой, а я твоя. Так было, так есть, так будет. Твоя Зарина'.

Я оторвалась от текста. В груди что-то сжалось. Я перечитала перевод еще раз. Слова были простыми, но от них веяло такой любовью, что у меня защипало в глазах.

– Это не исторический документ, – сказала я. – Это любовное письмо.

Александр стоял у окна, спиной ко мне. Плечи напряжены. В воздухе вокруг него дрожало марево.

– Да, – ответил он. – Это письмо.

– Очень красивая история любви, – я провела пальцем по строчкам перевода. – Она описывает его руки, его голос, его смех. Она любила его так, что слова пережили столетия. Кто они? Кем были эти люди?

Он повернулся. Взгляд стал задумчивым и каким-то далеким.

– Это древняя легенда, – сказал он. – О богине красоты и боге огня. Зарина была покровительницей рассвета, золотого света, который появляется на горизонте перед восходом. А он – бог кузнецов и пламени. Они встретились, полюбили друг друга, но их миры были слишком разными. Она жила на небе, он – под землей, у горна. Легенда гласит, что она спускалась к нему каждую ночь и стояла в дверях кузни, глядя, как он работает. А он не замечал ее, пока однажды не поднял глаза.

Я слушала затаив дыхание.

– И что дальше?

– Дальше – долгая история. Они расставались и находили друг друга снова. Она забывала его, он искал ее. Говорят, она оставила ему это письмо перед тем, как исчезнуть. Чтобы он помнил. Чтобы он ждал.

– Красиво, – сказала я. – И печально.

– Да. Печально.

Я опустила глаза на перевод. Богиня красоты. Бог огня. Красивая сказка. Но почему-то от этих слов у меня сжималось горло. Как будто я знала этих людей. Как будто я сама стояла в дверях кузни и смотрела на мужчину, который не замечал меня.

Александр ушел, не попрощавшись. Я проводила его взглядом. В голове крутилось имя – Зарина. И еще это странное чувство, будто я только что прочитала собственное письмо. Которое не помнила, как писала.

Ночью мне приснился сон.

Холодное, тяжелое море, цвета ртути. Оно билось о скалы далеко внизу, и от каждого удара дрожала каменная кладка под моими ногами. Я стояла на крепостной стене. Ветер рвал волосы. Пахло гарью, йодом и мокрым камнем.

Рядом стоял мужчина. Я не видела его лица, только крупные руки, со следами старых ожогов. Эти руки легли на мои плечи тяжело и уверенно.

«Зарина, – сказал он низким голосом. – Останешься сегодня?»

Я рассмеялась. Мой смех был чужим – более звонким, более молодым. И я ответила словами, которые не придумывала:

«Когда-нибудь обязательно останусь»

Я проснулась резко, в темноте. Сердце колотилось. За окном шумел дождь. Дети спали. Я лежала и смотрела в потолок, а руки мужчины все еще ощущались на моих плечах. И запах нагретого металла и кедра.

Я села на кровати и потянулась к блокноту. Записала: «Сон: крепость, море, мужчина без лица. Назвал меня Зариной. Я ответила: „Когда-нибудь обязательно останусь“. Руки в ожогах. Запах кедра и металла». Подумала и дописала: «Это имя из письма. Зарина – богиня рассвета из легенды, которую рассказал Александр. Почему мне снится, что я – это она? И почему мужчина из сна похож на него?»

Я отложила ручку и уставилась в темноту. Ответа не было. Но было странное, пугающее чувство, что легенда, которую рассказал Александр, – не просто легенда. И что женщина, написавшая то письмо, – не просто персонаж. И что я знаю ее. Знала всегда.

Глава 13

Глава 13

Она ворвалась в лабораторию без стука.

Я сидела за микроскопом, изучая структуру чернильных волокон на фрагменте папируса, когда дверь распахнулась и в проеме возникла она. Блондинка из холла. Та самая, что висела на локте Александра в мой первый день. Я не знала ее имени, но узнала это лицо сразу – то же холодное, оценивающее выражение, тот же взгляд, каким смотрят на пятно, которое нужно вывести с ковра.

Сегодня она была при полном параде. Узкое красное платье, обтягивающее бедра так, что, кажется, разойдутся швы. Каблуки, на которых нормальный человек не смог бы пройти и трех шагов. Губы накрашены темной помадой. От нее пахло резкими, агрессивными духами, с нотой мускуса и чего-то приторного. Запах ворвался в мое пространство, смешался со старым пергаментом, и мне сразу захотелось открыть окно.

– Добрый день, – произнесла она, растягивая гласные. – Я София. Девушка Александра.

Она выделила последнее слово так, будто оно было титулом. Вот теперь я узнала ее имя. Она его назвала, с той особенной интонацией, с какой представляются люди, уверенные в своем праве здесь находиться. Я сняла очки, положила их на стол и выпрямилась на стуле. Позвоночник заныл от долгого сидения в одной позе.

– Олеся, – ответила я ровно. – Вы что-то хотели?

– Просто познакомиться. – Она шагнула ближе, и ее каблуки застучали по линолеуму, как маленькие молотки. – Александр много о вас говорит. Даже слишком много. Прямо не замолкает.

Она обвела лабораторию взглядом. Я видела, как ее глаза скользят по стеллажам, по пробиркам, по моему сменному халату, висящему на крючке, и в них читалась не то брезгливость, не то насмешка. Как будто она зашла в зоопарк и разглядывала незнакомого зверька.

– Говорит, вы талантливый переводчик. – Она сделала микроскопическую паузу. – И больше ничего.

Последние два слова она произнесла отдельно, выделив голосом, как выделяют жирным шрифтом в документе. Я поняла послание. «Ты никто. Просто сотрудница. Не обольщайся».

– Очень рада, что вы зашли, – сказала я, не меняясь в лице. – У меня много работы, так что если вы не против…

Я потянулась к очкам, давая понять, что разговор окончен. Но она не двинулась с места. Вместо этого заметила мой блокнот, который лежал на краю стола, и взяла его быстрее, чем я успела среагировать.

– Ух ты, – протянула она, листая страницы. – Дневничок? Химия, реактивы, переводы… Сны? Какие сны, Олеся? Вам снятся замки и принцы?

– Положите. – Мой голос стал жестче. Я встала.

– «Объект А», – прочитала она вслух и подняла бровь. – «Пульс 120». «Контакт: искра». Это еще что такое? Это кто – объект А? Уж не мой ли Саша?

Я выхватила блокнот у нее из рук. Резче, чем следовало. Она рассмеялась – коротким, лающим смехом, от которого у меня заныли зубы.

– Ой, какие мы грозные. – Она поправила волосы, и ее ногти блеснули под лампами. – Ладно, работайте. Я просто хотела убедиться, что вы понимаете расстановку сил.

– Какую расстановку?

– Александр – мой. Он всегда был моим и всегда будет. А вы тут временно. Переводчица. Курьерша. Кто вы там еще. Не обольщайтесь насчет его внимания – он просто коллекционирует интересных людей. Когда интерес пройдет, он выкинет вас, как выкидывал всех предыдущих. Поняла?

Я молчала. Она улыбнулась – красивой, отрепетированной улыбкой, которая не затрагивала глаз.

– Вот и умница. Работайте. Переводите свои мертвые языки. Только помните: я вас предупредила.

Она развернулась на каблуках и вышла. Дверь захлопнулась. Запах ее духов остался в лаборатории – тяжелый, прилипчивый, от которого меня мутило.

Я стояла у стола, сжимая блокнот в руках. Пальцы дрожали. Не от страха, а от ярости. Чистой, неразбавленной, совершенно иррациональной ярости, какой я не испытывала даже тогда, когда Стас вывозил из квартиры микроволновку. Тогда была пустота. Сейчас был огонь. И он жег изнутри, оставляя после себя странное, горькое послевкусие.

Я села на стул и попыталась вернуться к микроскопу. Не вышло. Волокна чернил расплывались перед глазами. В ушах все еще звучал ее голос: «Александр – мой». Я поймала себя на том, что сжимаю зубы, и заставила себя расслабить челюсть. Потом открыла блокнот и записала:

«Объект С. (София). Сегодня: вторжение в лабораторию. Угрозы. Назвала Александра „своим“. Реакция: ярость. Причина? Вторжение в личное пространство. Определенно. Просто вторжение».

Я перечитала запись и поняла, что вру себе. Не в личном пространстве было дело. И не в том, что она рылась в моем блокноте. Меня жгло другое. Слова «Александр – мой» жгли. Фраза «вы тут временно» жгла. Мысль о том, что эта холеная хищница с ее приторными духами имеет на него какие-то права, жгла так, что хотелось разбить что-нибудь стеклянное. Пробирку. Колбу. Что угодно.

Я не ревновала. Я не могла ревновать человека, с которым у меня ничего нет. Но что-то внутри меня, древнее и темное, уже считало его своим. И это пугало меня больше, чем угрозы Софии. Больше, чем сны. Больше, чем имя «Зарина», которое до сих пор крутилось в голове, как заевшая пластинка.

Я захлопнула блокнот и убрала его в ящик стола. Потом надела очки и вернулась к микроскопу. Волокна чернил. Спектрография. Процентное содержание железа. Вот чем я должна заниматься. Вот что имеет значение. А не женщина в красном платье, которая считает, что имеет право указывать мне, где мое место.

Но до конца рабочего дня я так и не смогла сосредоточиться. И когда вечером Александр зашел в лабораторию с очередным бумажным стаканчиком кофе, я взяла его молча, не глядя ему в глаза. Потому что боялась – если посмотрю, он увидит там то, что я сама пока не готова была признать.

Глава 14

Глава 14

Дождь зарядил с самого утра и к вечеру не ослаб ни на минуту.

Я стояла под узким козырьком у служебного выхода из «Атон-тауэр» и смотрела, как вода заливает парковку. Асфальт блестел, отражая желтые огни фонарей. Воздух пах мокрым бетоном, бензином и прелыми листьями. Я ежилась в своей куртке, которая не была рассчитана на октябрьские ливни, и гипнотизировала экран телефона. Приложение такси зависло. Просто взяло и зависло, показывая бесконечный крутящийся значок загрузки. Я перезагрузила его трижды. Не помогло.

– Садитесь.

Я подняла голову. Рядом с козырьком, почти вплотную к тротуару, стоял черный «Астон Мартин». Окно опустилось, и из салона пахнуло теплом и тем самым запахом – нагретый металл и кедр. Александр сидел за рулем в одной рубашке, без пиджака, и смотрел на меня без улыбки.

– Я сама, – сказала я, убирая телефон в карман. – Такси сейчас приедет.

– До метро идти пятнадцать минут. Промокнете до нитки. – Он чуть склонил голову. – Это не ухаживание. Это логистика.

Я хотела возразить. Правда хотела. Но ветер швырнул в лицо пригоршню ледяных капель, и я сдалась. Открыла дверцу и села в салон. Кожаное кресло приняло меня, как принимают уставшее тело после долгого дня. В машине пахло Александром. Не одеколоном – запах был глубже, теплее, он шел от обшивки, от подголовника, от воздуха, который гудел климат-контролем. Нагретый металл и кедр. Мне стало жарко. Я расстегнула куртку.

Он вырулил с парковки и повел машину в сторону моего района. Дворники мерно скользили по стеклу, размазывая воду. Я смотрела в окно. Москва расплывалась за стеклом желтыми огнями и мокрыми силуэтами прохожих. В салоне было тихо – только негромкий шум мотора и шорох шин по асфальту.

– Ваша девушка приходила сегодня, – сказала я вдруг.

Он не повернул головы. Не изменился в лице. Только пальцы на руле чуть сжались и тут же расслабились.

– Какая девушка?

– Блондинка. София. Она сказала, что вы – ее. И чтобы я не обольщалась.

Тишина. Дворники качнулись влево, вправо. Я смотрела на его профиль – прямой нос, жесткая линия челюсти, темный ободок вокруг светло-серой радужки. Он молчал, и я продолжила, потому что слова уже вырывались сами:

– Она думает, что вы ко мне неравнодушны.

Александр притормозил у моего подъезда. Заглушил мотор. Дворники замерли на полпути. Он повернулся ко мне – не резко, но так, что пространство в салоне вдруг сжалось, и воздух стал плотнее.

– А вы что думаете?

Его голос звучал низко и ровно. Я смотрела на свои руки, лежащие на коленях. На ноготь с облупившимся лаком, на сухую кожу костяшек, на въевшийся в подушечки запах реактивов, который не брал ни один лимон. Ученый и химик. Женщина, которая привыкла все раскладывать по формулам. Но сейчас ни одной формулы у меня не было.

– Я думаю, что вы странный, – сказала я медленно. – Что вы появились в моей жизни слишком вовремя. Что вы знаете обо мне больше, чем я вам рассказывала. И что мне это не нравится.

Он кивнул. Коротко, без улыбки.

– Честно.

Я открыла дверцу и вышла под дождь. Холодная вода тут же потекла за шиворот, но я не ускорила шаг. Хлопнула дверцей, прошла несколько метров до подъезда и уже у двери обернулась.

Он все еще стоял. Вышел из машины и стоял под дождем, в одной рубашке, не замечая, как вода течет по его лицу. Смотрел на меня. Свет фар выхватывал его силуэт из темноты, и воздух вокруг него дрожал сильнее обычного. Или это дождь искажал перспективу.

Я быстро зашла в подъезд и прижалась спиной к холодной стене. Внутри пахло сырой штукатуркой и чужим табаком. Сердце грохотало в ушах. Я стояла и дышала – часто, поверхностно, как после долгого бега. В голове крутилась одна фраза: «А вы что думаете?» Я не знала, что я думаю. Я не знала, что я чувствую. В моем блокноте закончились формулы. Осталась только пустота. И грохот сердца. И запах нагретого металла, который до сих пор держался на моих волосах.

Я поднялась в квартиру, не зажигая свет. Дети были дома – смотрели телевизор в гостиной. Я прошла на кухню, села на табуретку и долго сидела, глядя на холодильник, полный еды. На новые ботинки в прихожей. На свою жизнь, которая еще месяц назад была понятной и простой, а теперь превратилась в уравнение с слишком большим количеством неизвестных. И главное неизвестное – мужчина, который стоит под дождем у моего подъезда. Который приносит кофе и древние свитки. Которого я не знаю, но чье тепло узнаю из тысячи.

Я не стала записывать это в блокнот. Там нечего было записывать. Только пустота. И грохот сердца.

Глава 15

Глава 15

Новая партия артефактов прибыла в понедельник утром.

Два ящика, опечатанных сургучом и снабженных бирками хранилища. Я вскрыла их в присутствии Михаэля – он зашел, чтобы сверить номера по описи, молчаливый и деловитый, как всегда. В первом ящике лежали керамические таблички с клинописью. Во втором – металлические предметы: браслеты, кольца, несколько монет. И медальон.

Я достала его последним. Маленький, размером с двухрублевую монету, из потемневшего серебра. Цепочка тонкая, почти невесомая, с мелкими звеньями ручной работы. На лицевой стороне – гравировка. Змея, кусающая свой хвост. Уроборос. Я провела пальцем по выпуклому контуру и почувствовала, как металл нагревается от прикосновения.

– Это из частной коллекции, – сказал Михаэль, заглядывая в опись. – Датировка – примерно тысяча лет. Найден при раскопках в Иране. Александр просил передать его вам лично.

Я кивнула, не отрывая взгляда от медальона. Что-то в нем было странное. Не гравировка – уроборосов я уже навидалась. Не возраст – я держала в руках вещи и постарше. Что-то другое. Что-то, что отзывалось в груди глухим, низким гулом, как колокол, в который ударили один раз и оставили звучать.

Я взяла медальон в ладонь. И мир погас. Лаборатория, стеллажи, свет ламп – все пропало в один удар сердца. Вместо этого перед глазами встала яркая, цветная картина, с запахами и звуками.

Я видела мужские руки. Те же, что во сне, – крупные, с длинными пальцами и следами старых ожогов на тыльной стороне ладоней. Они держали этот самый медальон. Застегивали цепочку на моей шее. Двигались медленно и бережно, как двигаются руки человека, который боится сделать больно.

«Он защитит тебя, Зарина», – произнес низкий голос с хрипотцой. – «Где бы ты ни была».

Я знала этот голос. Я слышала его во сне. Я слышала его тысячу лет назад, на крепостной стене, когда ветер рвал волосы, а море билось о скалы.

Видение оборвалось так же резко, как началось. Я снова стояла в лаборатории, под лампами дневного света. Михаэль что-то говорил – кажется, спрашивал, все ли в порядке, – но я не слышала слов. Медальон выпал из моих пальцев и звякнул о стол. Я посмотрела на свои руки. Подушечки пальцев светились. Причем светились буквально, слабым золотистым светом, как будто я прикоснулась к чему-то радиоактивному. Но это была не радиация. Это было что-то другое. Что-то, чему я не могла найти названия в своих химических справочниках.

– Олеся Игоревна? – голос Михаэля пробился сквозь гул в ушах. – Вы побледнели.

– Я в порядке, – соврала я. – Мне нужно выйти. На минуту.

Я почти бегом покинула лабораторию и заперлась в туалете в конце коридора. Прислонилась к раковине, включила холодную воду и сунула ладони под струю. Свет на пальцах погас, но ощущение ожога осталось. Я терла руки мылом, терла бумажным полотенцем, но жжение не проходило. Оно шло не снаружи. Изнутри.

Я подняла голову и посмотрела в зеркало. Из отражения на меня глядела женщина, которую я знала тридцать лет. Олеся Ветрова. Лаборант. Мать двоих детей. Брошенная жена. Но где-то там, за зрачками, пряталась другая. Та, что стояла на крепостной стене. Та, что смеялась и говорила: «Я всегда возвращаюсь». Та, чье имя было выгравировано на медальоне, который только что обжег мне пальцы.

– Я не сумасшедшая, – сказала я своему отражению. Голос прозвучал хрипло и неуверенно. – Это просто стресс и усталость. Галлюцинации от недосыпа.

Отражение молчало. Но где-то глубоко внутри, под слоем логики и химических формул, тихий голос произнес то, что я боялась услышать. «Ты знаешь, что это правда. Ты всегда знала».

Я выключила воду и еще минуту стояла, вцепившись в края раковины. Потом глубоко вздохнула, поправила волосы и вышла в коридор. Ноги несли меня обратно в лабораторию, но мысли крутились вокруг медальона и мужских рук с ожогами, голоса, назвавшего меня Зариной. Я не знала, что происходит. Но я знала, что больше не смогу притворяться, будто ничего не замечаю.

Вечером, когда дети уснули, я снова открыла блокнот. Записала: «Артефакт: медальон с уроборосом. При прикосновении – видение. Мужские руки (те же, что во сне). Голос: „Он защитит тебя, Зарина“. Пальцы светились. Ожога нет, но жжение сохраняется до сих пор. Вопрос: что это было?» И ниже, другим почерком, более мелким и неровным: «Я не сумасшедшая?»

Я закрыла блокнот и долго сидела в темноте, слушая, как за окном шумит дождь.