Текст книги "Вечность без тебя (ЛП)"

Автор книги: Наталья Тудаль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 7

Глава 7

В понедельник я пришла в «Атон-тауэр» ровно в девять.

На проходной меня уже ждали. Та самая Вероника из департамента специальных проектов оказалась миниатюрной брюнеткой с идеальной укладкой и улыбкой, которая не менялась ни на миллиметр, – профессиональная, отрепетированная, как у стюардесс. Она вручила мне пропуск, провела через турникеты и повела куда-то вниз, минуя офисные этажи с их стеклянными перегородками и ковровыми покрытиями. Мы спускались по лестнице, потом еще по одной, потом шли длинным коридором без окон, где пахло бетонной пылью и чем-то неуловимо знакомым.

– Лабораторный комплекс расположен на подземном уровне, – объясняла Вероника, цокая каблуками по бетону. – Так удобнее: меньше вибраций от города, стабильная температура, никаких посторонних. Господин Александр Викторович распорядился, чтобы вас разместили в отдельном кабинете.

– А Александр Викторович это… – уточнила я. Хоть и подозревала, кто это.

– Генеральный директор «Атон». – ответила девушка.

Я кивнула, хотя внутри все сжималось. Отдельный кабинет. Личное распоряжение самого директора. Слишком много внимания к обычному лаборанту, которого взяли переводчиком. Но я напомнила себе о детях, о кредите, о масле на завтрак – и промолчала.

Дверь в лабораторию оказалась тяжелой, металлической, с электронным замком. Вероника приложила пропуск, замок пикнул, дверь открылась. Я шагнула внутрь и замерла на пороге.

Это было не просто помещение. Это был целый мир. Высокие стеллажи, заставленные склянками, банками, колбами. Вытяжные шкафы с прозрачными створками. Столы с реактивами, горелками, весами. Вдоль стен – шкафы с артефактами: старые пергаменты в герметичных контейнерах, куски керамики с клинописью, металлические пластины с выбитыми символами. Пахло химией и старым пергаментом.

Я сделала шаг вперед, потом еще один. Мои кеды мягко ступали по серому линолеуму. Руки сами потянулись к штативу с пробирками, и я поймала себя на том, что расставляю их в том порядке, в каком привыкла работать.

– Вот ваш кабинет, – Вероника указала на дверь в дальнем конце лаборатории. – Остальные сотрудники здесь не работают, это ваш личный сектор. Если что-то понадобится, на стене есть список внутренних номеров. Обед в столовой на третьем этаже. Вопросы?

– Вопросов нет, – ответила я, продолжая оглядываться.

Вероника ушла. Я осталась одна. Только вытяжка тихо гудела под потолком. Я обошла свои владения, провела пальцами по стеллажам, прочитала этикетки на склянках. Соли, кислоты, щелочи, реактивы для спектрографии. Все новое, дорогое, профессиональное. Не чета университетской лаборатории, где половина оборудования помнила еще советские времена.

Свой кабинет я обустроила за час. Расставила книги, разложила инструменты, достала блокнот, в который привыкла делать короткие записи важных событий дня. Повесила халат на крючок у двери. Села за стол и начала работать. Первое задание уже ждало меня: анализ состава чернил на фрагменте древнеегипетского папируса. Я надела защитные очки, включила горелку и погрузилась в работу.

Время текло незаметно. Я смешивала реактивы, нагревала пробирки, записывала наблюдения и бормотала себе под нос. Это было мое любимое состояние: когда мир сужается до одной химической реакции, до одной формулы, которую нужно разгадать. Здесь не было кредитов, бывшего мужа, усталости и страха. Только вещество А, вещество Б и результат их взаимодействия. Химия не лжет. Химия не предает.

Я настолько ушла в работу, что не заметила, как открылась дверь.

– Добрый вечер.

Я вздрогнула так, что чуть не опрокинула пробирку. Подняла голову. В дверях стоял Александр.

Он был без пиджака, в одной рубашке, рукава закатаны до локтей. Стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня. Свет из коридора падал ему на спину, оставляя лицо в тени, но глаза все равно были видны – светло-серые, почти белые, с этим вечным темным ободком, от которого у меня каждый раз сбивалось дыхание.

– Вы долго там стоять будете? – спросила я, стаскивая очки. Голос прозвучал резче, чем хотелось, но я не жалела об этом.

– Проверяю безопасность труда, – ответил он, и уголок его губ дрогнул.

– Безопасность – это когда стучатся.

Он помолчал, потом сделал шаг назад, в коридор.

– Привыкайте. У нас open space.

И ушел. Просто развернулся и ушел, оставив дверь приоткрытой. Я смотрела на пустой проем и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Пульс 120, не меньше. Я машинально нащупала блокнот, открыла на нужной странице и записала: «Объект А. Сегодня: вторжение в личное пространство. Пульс зашкаливает. Аритмия или…»

Я не дописала. Захлопнула блокнот и бросила его в ящик стола. Потом стянула перчатки, швырнула их на стол и уставилась в стену. Что он здесь делает? Почему приходит лично, а не отправляет кого-то из подчиненных? Зачем ему следить за тем, как работает новенький переводчик? И главное – почему воздух вокруг него снова дрожал, а у меня до сих пор горела кожа в том месте, где мы случайно соприкоснулись пальцами в торговом центре?

Я не знала ответов. Но кое-что понимала совершенно точно. Я совершила ошибку, согласившись на эту работу. Потому что теперь он будет рядом постоянно. А я не знала, как долго смогу притворяться, что его присутствие не выбивает меня из колеи.

За окном под потолком сгущались сумерки. Я вздохнула, надела перчатки и вернулась к работе. Химия не лжет. Химия не предает. Буду держаться за это.

Глава 8

Глава 8

Прошла неделя. Александр не появлялся.

Я работала каждый день с девяти до шести, иногда задерживалась допоздна. Переводила тексты, анализировала состав древних чернил, составляла каталог артефактов, которые хранились в шкафах вдоль стен. Работа мне нравилась – тихая, кропотливая, требующая полного погружения. Никто не дергал, не отвлекал, не устраивал планерок. Я приходила, надевала халат, садилась за стол и исчезала для внешнего мира на несколько часов. Идеально.

Но где-то на третий день я поймала себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре.

Это было глупо и раздражало меня до скрежета зубовного. Лаборатория находилась в подвале, мимо моей двери почти никто не ходил. Изредка пробегали лаборанты из смежного крыла, иногда проходил кто-то из охраны. Но каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги, я замирала и поднимала голову от микроскопа. Ждала. Сама не знала, чего именно жду. И злилась на себя за это ожидание.

К пятнице я убедила себя, что все в порядке. Он заходил проверить новую сотрудницу – обычное дело для руководителя. Теперь он убедился, что я справляюсь, и потерял ко мне интерес. Тем лучше. Мне не нужны были его визиты, его взгляды и этот дрожащий воздух, от которого у меня каждый раз сбивалось дыхание. Я пришла сюда работать, а не разгадывать загадки.

В пятницу вечером я задержалась особенно поздно. Дети ночевали у школьного друга – одноклассник Артема пригласил обоих на день рождения с ночевкой. Квартира пустовала, спешить было некуда. Я сидела над очередным манускриптом – на этот раз что-то на средневековой латыни, с вкраплениями арамейского, – и пыталась расшифровать формулу. Какая-то алхимия, причем довольно путаная. Автор явно не хотел, чтобы его поняли непосвященные, и щедро пересыпал текст ложными указаниями и зашифрованными символами.

В животе заурчало. Я глянула на часы – начало десятого. Сегодня я даже не обедала. В столовую ходить не любила, с собой ничего не приносила, а про ужин просто забыла. Обычное дело. Я вздохнула и потянулась за очередной пробиркой. Еще полчаса – и пойду домой.

В дверь постучали.

Я вздрогнула. Стук был коротким и уверенным. Не лаборант, не охранник. Отложила пробирку, сняла очки и сказала:

– Войдите.

Дверь открылась. В дверном проеме стоял Александр. Без пиджака, рукава рубашки закатаны до локтей. В руках он держал два пластиковых контейнера с логотипом ресторана, который находился на первом этаже «Атон-тауэр». От контейнеров поднимался пар, и по лаборатории поплыл запах мяса, розмарина, и чего-то сладкого. Гранатовый соус, определила я машинально.

– Ужин, – сказал он, переступая порог. – Ресторан прислал на всех сотрудников, кто в офисе после восьми.

– Я не заказывала.

– Это подарок.

Он поставил контейнеры на край стола, подальше от реактивов. Я смотрела на него, потом на еду, потом снова на него. Он стоял напротив, опустив руки, и смотрел на меня своим изучающим пристальным взглядом

– Почему вы это делаете? – спросила я.

Он не притворился, что не понял вопроса. Взял стул, стоявший у стены, поставил его напротив моего стола и сел. Между нами теперь были пробирки, горелка и штатив с реактивами.

– Вам нужно есть, – ответил он. – Вы худая.

Я усмехнулась. За последний месяц я слышала это слишком часто.

– Это мое дело. Может мне нравиться быть худой.

Он молчал. Я видела, как он обдумывает следующую фразу, как взвешивает слова. Так люди не отвечают на простые вопросы. Так люди решают, сколько правды они могут себе позволить.

– Это политика компании, – произнес он наконец. – Да и я лично против того, чтобы сотрудники умирали от голода на рабочем месте.

Я невольно улыбнулась и открыла контейнер. Пахло мясом, розмарином, гранатовым соусом. У меня закружилась голова – от голода и от этого запаха одновременно. Я взяла пластиковую вилку и начала есть. Он не притронулся ко второму контейнеру, просто сидел и смотрел в окно под потолком, за которым уже совсем стемнело.

Мы молчали. Молчание было натянутым, но не враждебным. Скорее выжидательным. Как будто мы оба знали, что разговор не окончен, просто взяли паузу.

– Вы всех сотрудников кормите? – спросила я, прожевав.

Он перевел взгляд на меня. Светло-серые глаза потемнели.

– Всех, кто голоден. Привычка, – он пожал плечами, но плечи двигались слишком скованно. – Глупая, но живучая.

Я кивнула и вернулась к еде. Мясо было мягким, соус терпким и сладким одновременно. Я ела и думала о том, что этот человек – глава огромной корпорации, владелец мировой империи, мужчина, от которого воздух идет волнами, – сидит в подвальной лаборатории и разговаривает со мной. Зачем? Какой ему в этом смысл? И почему мне вдруг стало так горько, будто я тоже потеряла кого-то, кого не помню?

– Спасибо за ужин, – сказала я, когда контейнер опустел. – Было вкусно.

– Пожалуйста.

Он встал, забрал контейнеры и направился к двери. У порога обернулся.

– В понедельник привезут новую партию артефактов из хранилища. Будет много работы. Не забывайте обедать.

– Постараюсь.

Он кивнул и вышел. Дверь мягко закрылась. Я осталась одна в тихой лаборатории, где пахло озоном, старым пергаментом и остатками гранатового соуса. Посидела минуту, глядя на дверь. Потом достала блокнот и записала: «Объект А. Сегодня: принес ужин. Вопрос: почему мне не все равно?»

Захлопнула блокнот и начала собираться домой. Завтра суббота. Два дня без лаборатории. Нужно проветрить голову. Нужно вспомнить, что я здесь ради детей и кредита, а не ради мужчины с дрожащим воздухом и мертвой женой в прошлом.

Вот только выходило почему-то плохо.

Глава 9

Глава 9

Воскресенье. Единственный день, когда можно никуда не спешить.

Я стояла у гладильной доски и воевала с Артемовой рубашкой. Рубашка сопротивлялась – стрелки на рукавах не хотели заглаживаться, воротник топорщился, а под мышками ткань протерлась почти до дыр. Я возила утюгом туда-сюда, добавляла пар, шипела сквозь зубы и мечтала о временах, когда мужские рубашки гладили не матери-одиночки с тридцаткой в кармане, а какие-нибудь специально обученные люди.

Телефон зазвонил на середине левого рукава.

Я выпрямилась, морщась от боли в спине, и потянулась к трубке. Номер незнакомый, городской.

– Алло?

– Госпожа Ветрова? Вас беспокоят из отдела по делам несовершеннолетних. Ваш сын, Артем Ветров, задержан полицией. Драка в торговом центре на Юго-Западной. Просьба подъехать.

Утюг выпал из рук. Хорошо, что не на ногу – на гладильную доску, сбив рубашку на пол. Я не стала ее поднимать. Даже не посмотрела. В коридоре схватила куртку, натянула кроссовки, не завязав шнурки, и вылетела за дверь. Кредитка ушла в минус, когда я вызывала машину через приложение. Плевать. Разберусь потом.

В участке пахло хлоркой, дешевым кофе и чем-то кислым, что бывает только в местах, где люди проводят много времени. Я ворвалась в дежурную часть, задыхаясь и озираясь по сторонам. Артем сидел на деревянной лавке у стены – разбитая губа, синяк под глазом, костяшки пальцев сбиты в кровь. Рядом с ним сидели еще двое подростков. Один прижимал к носу окровавленный платок, второй смотрел в пол. Их родители – мать с отцом – стояли тут же и что-то громко доказывали полицейскому.

– Заявление будем писать! – кричала мать, размахивая руками. – Он нашему Леше нос сломал! Вы видели, сколько крови? Мы этого так не оставим!

Я подошла к Артему. Он не поднял головы.

– Что случилось? – спросила я, стараясь дышать ровно. Получалось плохо.

Артем молчал.

– Ваш сын ударил несовершеннолетнего, – объяснил полицейский, уставший мужчина с красными глазами и несвежей формой. – Разбил нос. Родители пострадавшего пишут заявление. Свидетели есть. Драка зафиксирована.

– Артем, – я присела перед ним на корточки и заглянула в лицо. – Почему ты это сделал?

Он отвел взгляд. Молчал. Упрямо, зло, как умел только он.

– Он сказал, что у меня мать шлюха, – выдавил наконец Артем. Голос был глухим и сорванным. – Что она за деньги с мужиками спит. Что ее видели в торговом центре с каким-то богатым хмырем, который нам кроссовки купил. Я ударил.

Я побледнела. Воздух вышел из легких, как из проколотого шарика. Случайная встреча в торговом центре, которая для кого-то превратилась в сплетню. Грязную, унизительную сплетню, долетевшую до ушей моего сына.

Полицейский вздохнул и потер переносицу.

– Свидетели подтверждают, что парень действительно оскорбил вашу семью. Но драка есть драка. Пострадавший несовершеннолетний, родители требуют компенсации. Если заявление уйдет в дело, вашего сына поставят на учет.

Я обняла Артема за плечи. Он был напряжен, как натянутая струна. Я чувствовала, как дрожат его мышцы под моей ладонью. Мой мальчик. Мой упрямый, колючий, невозможный мальчик. Он защищал меня. Он ударил человека за слово «шлюха». А я стояла и не знала, что теперь делать. Денег на компенсацию не было. Связей, чтобы замять дело, – тем более.

Дверь открылась, и в участок вошел Александр.

Я заметила его не сразу. Сначала почувствовала, как воздух в помещении дрогнул, стал плотнее и теплее. Он вошел в дежурную часть, как входят в зал заседаний совета директоров, – спокойно, уверенно, с ощущением собственного права здесь находиться. Пространство вокруг него сжалось. Просто статус. Человек, который привык, что двери открываются до того, как он к ним прикоснется.

Он не смотрел на меня. Он сразу подошел к полицейскому и отвел его в сторону. Между ними состоялся короткий тихий разговор, из которого я не разобрала ни слова. Полицейский кивал, хмурился, потом снова кивал. Через десять минут он вернулся к родителям пострадавшего и что-то им сказал. Те заспорили, но уже тише, без прежнего напора. Еще через пять минут заявление отозвали. Свидетели подписали бумаги. Артема отпустили.

Я стояла в углу, обнимая сына, и смотрела, как Александр решает мои проблемы. Молча. Без единого вопроса. Без единого требования. Просто пришел и все уладил.

Когда формальности закончились, он подошел к нам. Артем поднял глаза – исподлобья, настороженно.

– Спасибо, – сказал он. Коротко. Сухо. Но искренне.

Александр кивнул. Его лицо было спокойным, но я видела, как дрогнул уголок его губ.

– Ты правильно сделал, что заступился, – сказал он Артему. – Но в следующий раз бей в корпус. Лицо – это улики.

Артем моргнул. Потом хмыкнул – почти улыбнулся.

– Как вы узнали? – первое, что спросила я. Ведь я ему точно не звонила.

– Это я, – тихо прошептал сын, – Я позвонил.

– Я вас отвезу, – сказал Александр, переводя взгляд на меня. – На улице дождь. Такси ждать долго. И молодец, что позвонил.

Я хотела отказаться. Честно хотела. Но вспомнила, что денег у меня все равно нет, а до дома добираться час на автобусе с пересадкой. Артем промокнет, а завтра ему в школу. Я кивнула.

Мы вышли на крыльцо участка. Дождь лупил по асфальту косыми струями, ветер швырял в лицо пригоршни ледяной воды. У тротуара стоял черный внедорожник – огромный, блестящий, с затемненными стеклами. Александр открыл заднюю дверцу, пропуская Артема, и тот забрался внутрь, ворча что-то про сиденья с подогревом. Потом Александр повернулся ко мне.

– Давайте руку.

Я посмотрела на его протянутую ладонь. Широкая, сухая, с длинными пальцами. Я помедлила секунду, потом вложила свою ладонь в его. И обожглась. Не в переносном смысле – в прямом. Его кожа была горячей, как будто он только что держал руки над огнем. Жар прокатился от моих пальцев к запястью, потом выше, к локтю, к плечу, разлился по всей руке и ухнул куда-то в грудь. Я чуть не отдернула ладонь, но он уже сжал ее – крепко, уверенно, без колебаний – и помог мне забраться на высокую подножку.

Это длилось всего пару секунд. Я села в кожаное кресло, пахнущее дорогим салоном и кедром. Он отпустил мою руку, и жар сразу ушел, сменившись холодом, – таким резким, что я поежилась. Александр захлопнул дверцу, обошел машину и сел за руль.

Всю дорогу я смотрела в окно. Артем задремал на заднем сиденье, привалившись головой к подголовнику. Александр молчал. Я тоже молчала. Но внутри меня все гудело, как после удара током. Я смотрела на свои пальцы, которых он коснулся, и не могла понять, что со мной происходит. Кожа на ладони до сих пор помнила его тепло. Не обычное человеческое тепло. Что-то другое. Что-то, чему я не могла подобрать названия.

Он припарковался у моего подъезда. Дождь все еще шел, заливая стекла потоками воды. Я разбудила Артема, открыла дверцу и обернулась.

– Я вам должна, – сказала я, глядя Александру в глаза.

Он покачал головой.

– Ничего вы мне не должны. Парень защищал мать. Это правильно.

Он сказал это просто. Без пафоса. Как будто действительно так думал. Я кивнула и вышла под дождь, придерживая капюшон. Артем нырнул в подъезд первым. Я задержалась на секунду, глядя, как черный внедорожник разворачивается и уезжает в темноту, разбрызгивая лужи.

Дома я обработала Артему ссадины, накормила ужином и уложила спать. Саша, который ждал нас, ничего не спросил – только посмотрел на синяк брата и молча ушел в свою комнату. Я сидела на кухне и смотрела в одну точку. В голове крутились обрывки сегодняшнего дня. Полицейский участок. Разбитая губа Артема. Александр, входящий в дверь, как хозяин мира. Его слова: «Парень защищал мать. Это правильно». И его ладонь – горячая, сухая, сжавшая мои пальцы так, будто он делал это тысячу раз до этого. Будто моя рука была единственной, которую он хотел держать.

Я открыла блокнот и записала: «Объект А. Сегодня: решил проблему с полицией. Отвез домой. Помог забраться в машину, взял за руку. Кожа горячая, температура явно выше нормы. При прикосновении – жар, разливающийся от пальцев к груди. Вопрос: это реакция на него лично или какая-то патология? Проверить пульс».

Я захлопнула блокнот и убрала его в ящик. Потом легла спать и еще час смотрела в потолок, слушая, как дождь стучит по карнизу. И где-то на краю сознания, уже проваливаясь в сон, я вдруг поняла, что его запах – горячий металл и кедр – до сих пор держался в моих волосах. И мне это нравилось. И это пугало меня больше всего.

Глава 10

Глава 10

После случая с Артемом что-то изменилось.

Не в мире – мир остался прежним, с его октябрьскими дождями, ржавой водой из крана и вечно пустым холодильником. Что-то изменилось во мне. Я перестала шарахаться от Александра при каждой встрече. Не то чтобы я начала ждать его визитов – нет, конечно нет. Просто, когда он заходил в лабораторию, я больше не вздрагивала. Привыкла. Так привыкают к соседской собаке, которая поначалу пугает лаем, а потом оказывается, что она просто хочет, чтобы ее почесали за ухом.

Он заходил теперь чаще. Якобы по работе – проверить, как продвигается каталогизация артефактов, или уточнить детали перевода. Иногда просто приносил кофе. Ставил бумажный стаканчик на край стола, подальше от реактивов, и отходил к двери. Я брала стаканчик, пила и продолжала работать. Мы говорили. Не о важном, а так, о текстах, о химии, о погоде за окном. Но каждый разговор напоминал ходьбу по тонкому льду. Под словами лежало что-то еще, и я чувствовала это кожей.

В четверг мне выдали аванс. Я открыла приложение банка, чтобы проверить баланс, и чуть не выронила телефон. Сумма оказалась почти вдвое больше той, что значилась в договоре. Я пересчитала трижды, потом сверилась с расчетным листком, который прислали на почту, потом позвонила в бухгалтерию.

Девушка на том конце провода говорила спокойно и чуть рассеянно, как человек, который отвечает на такие вопросы по десять раз на дню.

– В трудовом договоре указан минимальный оклад, Олеся Игоревна, это стандартная практика. У нас действует система премирования, выплаты каждые две недели. Надбавка зависит от сложности проектов, в которых вы участвуете. В этом месяце у вас два объекта высокой категории, отсюда и сумма.

– Это точно не ошибка?

– Точно. Хорошего дня.

Я повесила трубку и еще минуту сидела, глядя на экран телефона. Система премирования. Сложность проектов. Звучало логично. Звучало почти правдоподобно. Но где-то внутри меня скребся червячок сомнения, и я никак не могла его унять.

Вечером того же дня я поехала в супермаркет и купила продуктов на две недели вперед. Мясо, масло, сыр, яблоки – настоящие, красные, а не те сморщенные огрызки, что продавались по акции. Еще взяла шоколадок и две упаковки печенья. Дома я разложила покупки в холодильнике и какое-то время просто стояла, глядя на полки. Наполненные полки. Впервые за долгое время. К горлу подкатил ком, но я сглотнула его и занялась ужином.

На выходные я запланировала поездку в торговый центр. Теперь я могла позволить себе купить детям нормальные вещи сама. Саше – новые брюки. Артему – рубашку. Обоим – зимние ботинки, потому что в старых уже проступали дырки на подошве. Я даже присмотрела себе джинсы, которые не будут висеть мешком, и свитер без катышков. Чувство было странным. Не радость, а скорее облегчение, смешанное с недоверием. Как будто я получила передышку и боялась, что ее в любой момент отберут.

В пятницу Александр зашел в лабораторию около полудня.

Я стояла на стремянке и пыталась достать с верхней полки тяжелый фолиант в кожаном переплете – какой-то средневековый трактат по алхимии, который мне понадобился для сверки перевода. Фолиант не поддавался, застрял между двумя другими книгами, и я, пыхтя, тянула его за корешок, рискуя потерять равновесие.

– Давайте помогу.

Я опустила взгляд. Александр стоял у подножия стремянки и смотрел на меня снизу вверх. На нем был светло-серый костюм, и я машинально отметила, что этот цвет делает его глаза еще светлее, почти прозрачными.

– Я сама.

– Вы сейчас упадете, и мне придется объяснять охране труда, почему мой лучший переводчик лежит на полу с сотрясением.

– Лучший? – я усмехнулась. – У вас их много?

– Вы первый, – он чуть склонил голову. – И единственный.

Я не нашлась с ответом и просто кивнула. Он поднялся на две ступеньки – стремянка была узкой, и нам пришлось стоять почти вплотную. Я чувствовала запах его одеколона, нагретой ткани и того странного тепла, которое всегда исходило от его кожи. Он легко, одной рукой, вытащил фолиант и протянул его мне. Наши пальцы соприкоснулись. Между ними проскочила искра. В прямом смысле – маленький электрический разряд, сухой треск, легкий укол в подушечку указательного пальца. Я одернула руку быстрее, чем собиралась. От неожиданности.

– Синтетика, – сказал Александр, и уголок его губ дрогнул. – Свитер.

– Наверное, – я прижала фолиант к груди обеими руками. Кожа на пальце все еще покалывала. – Спасибо.

Он спустился со стремянки, отряхнул ладони и направился к двери. У порога обернулся.

– Кофе? – спросил он.

– Черный. Без сахара.

Он кивнул и вышел. Я осталась стоять на стремянке, прижимая к груди алхимический трактат четырнадцатого века. Сердце колотилось. Палец до сих пор горел в том месте, где проскочил разряд. И я точно знала, что свитер тут ни при чем.

Вечером я сидела дома, на кухне, и писала в блокнот. Дети уже спали. За окном шумел дождь. Я вывела аккуратным почерком: «Контакт с объектом А. Искра. Буквально. Физика или химия?» Подумала и дописала: «Что он со мной делает?»

Потом зачеркнула последнюю фразу. Потом снова обвела. Захлопнула блокнот и долго сидела, глядя на холодильник, полный еды, на новые брюки Саши, висящие на спинке стула, на коробку с зимними ботинками в прихожей. Все это появилось у меня благодаря работе в «Атоне». Благодаря ему. Я не знала, чего он хочет, и это пугало меня все меньше. А вот то, что происходило с моим пульсом при каждом его появлении, пугало все больше. И я ничего не могла с этим поделать.