Текст книги "Одиночество (СИ)"
Автор книги: Наталья Смирнова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)
Вы думаете, что мужчины не плачут? Я ревел, как девчонка. Сашка звонил мне каждый день, ставил музыку и подносил трубку к магнитофону. Я слушал сквозь слёзы «Приходи ко мне, Глафира», и хотел долбануть грёбаный телефон об стену. В конце концов, я разбил его, швырнув на пол. Аппарат тихо звякнул напоследок, приказав долго жить.
На работе я старался забыть всё это. Через неделю, Саша поймал меня в туалете, затащил в кабинку и прижал к стене.
– Лёша, Лёшенька, любимый, – шептал он мне на ухо. – Я люблю тебя. Забудь ты этого козла. Я всё для тебя сделаю.
Я прижался к Сашке, ища у него поддержки и защиты. Он был такой сильный и тёплый. Я вцепился в его плечи.
– Лёша, я никому тебя не отдам, никогда.
Сашкины губы собирали мои слёзы из уголков глаз.
– Я приду к тебе сегодня. Можно?
– Можно.
Саша пришёл. Сразу с вещами. Я уже успел прорыдаться в ванной, разбить кулаком ни в чём не повинную полочку и порезать себе руку.
Я открыл дверь, зажимая полотенцем порез.
– Лёша! – сумки полетели на пол.
Сашка остановил кровь, нашёл в моей аптечке бинт и аккуратно перевязал мне кисть.
– Что случилось-то?
– Полка упала, – соврал я, пряча глаза, – и разбилась. Собирал осколки и случайно порезался.
– Потому и ревел?
Я кивнул:
– Ненавижу боль.
– Лёшик, – Саша прижал меня к себе, – глупый ты мой. Я всегда буду с тобой. Слышишь? Драться за тебя буду.
У меня защипало в носу. И я поклялся себе, что больше ни слезинки не уроню по Володе. Видимо, так я ему был нужен, что меня легко бросили, даже ничего не сказав.
С этого дня мы с Сашей стали жить вместе.
========== Глава 24 ==========
И всё-таки я страдал, похерив на все свои клятвы. Когда рядом не было Саши, я бил кулаками о стены, выл от бессилия и плакал. Блядство, я столько не плакал даже в детстве. Откуда взялось столько слёз?
Через неделю стало легче. Потом с каждым днём слёз становилось всё меньше, и, наконец, на исходе месяца, они закончились.
Поначалу у нас с Сашей складывалось всё довольно неплохо. Мы дружно готовили по вечерам ужин, зажигали свечи, сидя за столом, разгадывали кроссворды и смотрели зомбоящик. Курить Сашка выходил на балкон.
Каждый раз перед сном у нас был секс. Неплохой трах, приносящий удовлетворение. Но мне всё было не так: то я ловил себя на мысли, что минет Сашка делает не так, как Володя,то морщился от боли, когда он прикусывал мне соски,то мне казались жёсткими его пальцы, когда он растягивал меня. Не то – не те ощущения, без полёта и единения, без отключки сознания… Не то…
Я старался отбросить всякие мысли. Но в постели с нами незримо присутствовал Володя. Я всё время сравнивал их. И это сравнение никогда не шло в пользу Саши. Но я пытался убедить себя, что всё это дело наживное, мы притрёмся, привыкнем друг к другу, и всё у нас будет тип-топ. Похоже, что Сашу этот вопрос как раз не особо волновал. Он жмурился довольно после секса и говорил, какой же я обалденный и крышесносный. Сейчас я понимаю, что его волновало только собственное удовлетворение. Он ни разу не спросил меня, хорошо ли мне? Не особо уделял время ласкам, старался взять меня быстрее и получить удовольствие.
Я попробовал узнать через Валерку, что с Володей.
– У него новый любовник, – заявил мне друг без обиняков, называя вещи своими именами.
– Как? – я ошалело посмотрел на Валерку. – Так быстро?
– А ты что хотел? У тебя есть, а ему в одиночку дрочить?
– Но я думал… – я опустил голову и замолчал.
– Ничего ты не думал, – Валерка посмотрел на меня с жалостью, как на дурочка юродивого, на которого даже руку не поднимешь.
И я понял, что назад дороги нет. У Володи уже кто-то другой и поздно что-то исправлять.
Была уже середина июня. Я со всеми своими переживаниями даже забыл про свой день рождения. Вернее не то, чтобы забыл. Я не хотел его. Мама напомнила мне, позвонив по телефону.
– Сынок, поздравляю тебя. Приходи на тортик. И Сашу бери.
Да, мои родные знали, что у меня появился постоянный парень, с которым я живу. Сеструха уже успела оценить Сашку по его рвению в нашем огороде. Мама с удовольствием поила Сашу чаем, как когда-то Володю, и рассказывала ему семейные истории.
– Кто звонил? – спросил Сашка, выходя из душа.
– Мама. У меня вроде как сегодня день рождения.
– Ух, ты! Днюха. Ну, Лёша, поздравляю! – он чмокнул меня в щёку. – Сколько тебе стукнуло то?
И тут я сообразил, что вообще-то у меня юбилей.
– Тридцать.
– Ого! Это дата. Надо отпраздновать.
– Мама пригласила на чай. Пойдём?
– Пойдём.
Саша оделся, затем долго рылся в своей сумке.
– Лёша, на день рождения положено дарить подарки, – он подошёл ко мне, держа коробочку в руках. – Вот. Мужской одеколон.
Я взял коробку, открыл и понюхал, желая узнать его запах, и тут же застыл с флакончиком в руках. Этот запах я узнал бы из тысячи. Так пах мой Володя. Я чуть не кончил тут же, на месте. У меня мгновенно встал член в штанах.
– Спасибо, Саш, – я очнулся и закрыл флакон. – Мне нравится этот запах.
Я поставил коробочку на стол.
– Пошли. Мама ждёт.
Мы неплохо посидели в семейном кругу. Всё же Сашка был компанейским парнем. С Танюхой они прямо спелись. Сестрица показывала ему свой детский альбом и с восторгом на него поглядывала.
– Лёшка, – вздохнула она страдальчески позже в кухне, когда мы мыли посуду, а Сашка ушёл курить, – ну почему нормальные мужики – геи? Это же несправедливо. Вон, какой у тебя Саша.
Глаза сестры вдруг подёрнулись мечтательной пеленой.
– А что Саша? – не понял я.
– Красивый, высокий, боксом занимался, трудолюбивый, – мамин огород не узнать. А какой сексуальный.
Танькины глаза горели.
– Тань, ты чего? – тревожно спросил я. – Ты часом не влюбилась?
Татьяна вздохнула.
– Танька, глупенькая ты. Саша – гей и мой парень.
– Да, я знаю. Лёшка, ну, почему всё самое лучшее достаётся тебе?
– А кто только недавно подпевал Витьке, что все пидоры грязные и недостойны внимания? – не сдержался я, пытаясь уколоть Татьяну, как можно больнее. Иногда я становлюсь такой сволочью, что сам себя ненавижу в этот момент.
– Лёша, ну дурой я была. Прости.
Похоже, что Таня не обиделась. Я обнял её по-братски.
– Это ты меня прости. Какую-то хрень тебе сказал.
– Лёш, а Володя как?
Я вздрогнул.
– Ты не переживай. У тебя Сашка по любому лучше.
– Почему? – я поднял голову.
– Ну. Володя тебя намного старше, ты смотрелся рядом с ним, как мальчишка. И животик у него уже намечается. Седина на висках. А Саша как раз для тебя. Вы вместе так смотритесь классно!
Странно, то, что сейчас сказала Танюха про Володю, я не замечал. Какой животик? Ну, он просто такой мягонький, и так приятно было тереться об него пахом. Седина? Да вообще, чуть-чуть. Я так любил перебирать эти прядки на висках. Возраст? Какой там возраст? У Володи на меня член стоял постоянно. У молодых так не стоит.
Я прижался к сестре, как когда-то в детстве. Хотя она и была меня младше на два года, но она всегда была меня мудрее и взрослее.
– Таня, дело не в возрасте и внешности, дело в самом человеке.
Танюша погладила меня по волосам.
– Лёша, ты у нас замечательный. И ты будешь счастливым.
Я тихонько вздохнул. Похоже, что в жизни бывает только один идеальный партнёр. И я его упустил по собственной глупости.
*****
С Сашей у нас шло всё ровно и без потрясений. Я всё ждал, что между нами пробежит искра, и я, наконец, захочу его так, как когда-то хотел Володю. Но ничего не происходило. Я тихо тосковал, когда Сашки не было дома, доставал флакончик одеколона, нюхал его, как наркоман и дрочил.
Прошёл июль, спала одуряющая духота и жара, начался мягкий август, который принёс нам неприятности и потрясения. Шестнадцатого августа, в воскресенье, страна легла спокойно спать. На следующий день мы с Сашей, как обычно, пришли на работу. Только мы разложились, и нависли над чертежами, как в кабинет залетел шеф.
– Всё. Доигрались. Дефолт. Только что сообщение было.
Мы одновременно подняли головы, чуть не стукнувшись лбами.
– Как дефолт? – воскликнули в голос. – И что теперь будет?
– Не знаю, – шеф устало опустился на стул. – Скорее всего, у нас не будет никакой финансовой поддержки. Даже государственной.
У меня всё пересохло во рту. Приплыли.
Конечно, трудности начались не сразу. Но всё к этому шло. Ко всему прочему произошла и девальвация рубля.
Ещё осенью нам выплачивали ежемесячно зарплату и аванс. Потом мы забыли про слово «аванс». Затем стали задерживать зарплату. Зимой мы перешли на картошку. Благо она уродилась на тех самых четырёх сотках. В 1999 году нам перестали выплачивать зарплату. Сашка дёргался, курил как паровоз, и надолго уезжал со своими друзьями на случайные заработки. Он считал, что если не платят зарплату, то и ходить на работу не следует. На этой почве мы ссорились, орали друг на друга, и он уходил от меня на несколько дней домой, к маме. Потом он приползал обратно и просился, обещая мне вечную любовь. В конце концов, его уволили.
Да. Мы же тогда выиграли конкурс РФФИ, но денег нам не дали. Вернее, тянули, обещая всё выплатить в конце года.
Я исправно ходил на работу, Сашка без дела сидел дома. Позже он нашёл какую-то подработку два раза в неделю. Я в выходные таскал рекламные газеты по магазинам и мелким фирмам. Набирал целую кипу, и разносил в своём районе. Потом ехал с листом, пестрящим подписями счастливых обладателей газет, в офис и получал деньги, реальные и настоящие. Покупал в магазине продукты.
России стали помогать «братские» страны. Соцзащита выдавала бедным русским помощь продуктами. Так как я был прописан в маминой квартире, то заморские продукты выдали и на меня. Маман отдала мне мою долю. До сих пор помню этот набор: жестяная пятилитровая банка масла, рис в прозрачных пакетиках, зеленый сушеный горох и соя. Рис мы съели сразу. Его было мало. Масла хватило месяцев на пять. А вот сою и горох мы ели долго. Да, ведь ещё была чечевица. Она долго валялась в кухонном шкафчике. Её я не смог бы съесть даже за три года. Да и она какое-то время мне стала просто не нужна. Мне многое тогда было не нужно. Но всё по порядку.
Последней каплей в наших отношениях с Сашей стала его безалаберность и безответственность. Он нашёл как-то подработку и ушёл на свой случайный калым. Обещал быть к вечеру с деньгами. Я ждал его. В доме не было сахара и хлеба. Остальное, что мы ели было всё с маминого огорода, и та самая продуктовая помощь. Вот когда я оценил матушкину дачку. Она снабжала нас всем. Даже чаем. Мы выпили за тот год почти все травы, что мама насушила в чайный сбор.
Сашка пришёл навеселе. От него несло пивом.
– Саша, ты деньги принёс? – спросил я.
– Принёс, – он вытащил из кармана смятую бумажку. Я уставился на неё.
– Это всё?
– Всё. С ребятами встретился, пивом их угостил.
Я от возмущения все слова растерял. Жду его дома, как идиот и послушная жёнушка, продукты мечтаю купить, а он с друзьями бухает.
– Сашка, но ведь этого даже на хлеб не хватит.
– Ты мне кто? – вдруг заорал Саня. – Нотации будешь другим читать.
– Саня…
– Подкаблучника из меня хочешь сделать? Что хочу, то и ворочу.
Я открыл дверь.
– Уходи.
– И уйду.
Сашка прошёл в комнату и стал собирать свои вещи. Наскоро накидав их в спортивную сумку, он рывком застегнул на ней молнию и, перекинув ремень через плечо, гордо удалился из моего жилища. Глядя ему в спину, я подумал, что больше его не пущу назад, как бы он обратно ни просился.
Я сдержал данное себе обещание. Больше я к себе Сашу не пустил.
========== Глава 25 ==========
Не буду рассказывать, как я остался снова один. Жил на случайные заработки, ходил на работу, за которую не платили, а вечерами вспоминал счастливые встречи с Володей. Я никогда не пользовался тем одеколоном, что подарил мне Саша. Это был запах Володи, я носил его с собой всегда – чуть смоченный платок. Как вы поняли, я чувствителен к запахам. Многие события в жизни у меня связаны именно с осязанием. Я буду помнить, как пах понравившийся мне фильм (просто кто-то сидел рядом в кинозале и благоухал), у меня встанет член, как только я поднесу к лицу платок с тем самым мужским одеколоном, я буду тщательно смывать с себя Сашкин пот, чтобы забыть всю нашу совместную жизнь.
Прошло полгода, как ушёл Саша. Наступал Новый 2000 год. Я умудрился заработать (студенты всё так же учились, у их папаш были деньги, и надо было сдать все контрольные перед сессией) и купил моим женщинам подарки. Маме набор для душа, а Тане колготки. Покупка колготок – это целая эпопея. Я не знал Танькин размер, и объяснял продавщице на пальцах, какая у меня сестра. Наконец, я выдернул из очереди девушку похожей комплекции и предоставил её в качестве модели. Колготки мне тут же подобрали. Девушка мне мило улыбнулась и сунула в мой карман номер своего телефона. Да, активные нынче женщины пошли.
Дома мы с Танюхой собрали искусственную ёлку, нарядили и навесили на неё дождик. Сели за стол, проводили старый год и включили телевизор послушать новогоднее обращение президента.
Мда… Что это было? Наверное, это называется «Здравствуй, жопа, Новый год». Ельцин оригинально поздравил народ с наступающим Новым годом. «Я ухожу в отставку». Встречайте Новый год и гадайте, что будет дальше. Армагедец, пардон. Но с другой стороны, мы понимали, кончилось правление Бориса Николаевича, начинается новая страница в истории и развитии нашей страны.
Мы многое пережили, – развал СССР, августовский путч 1991 года, дефолт и девальвацию рубля 1998 года. Теперь мы надеялись, что новая власть двинет Россию вперёд. Должен же быть какой-то просвет.
Потрясённые и взволнованные, мы чокнулись бокалами, и выпили за перемены, поздравили друг друга с Новым годом. Я ещё посидел часик у своих, и стал собираться.
– Пойду-ка я к себе.
– Лёшенька, – мама умоляюще посмотрела на меня, – может, останешься ночевать? Ночь за окном, пьянь всякая шатается.
– Ма-а-а, – протянул я. – Ну что ты вечно за меня беспокоишься, как за маленького? Я уже мужик тридцатилетний. Тут и идти то недалеко.
Я чмокнул маман в щёку. Она вдруг прижалась ко мне, обняла так крепко, что я чуть не поддался её уговорам. Надо было верить маминой интуиции. Но я же упёртый. Подумаешь, прогуляться в новогоднюю ночь по нашему городу.
– Ну, всё, мамуль. До завтра.
Я обнял Таню, и побежал по лестнице. Мама стояла и не закрывала дверь, глядя мне вслед, будто хотела удержать какое-то мгновение. Я помахал ей рукой.
Потом шёл тёмными переулками, слушал весёлый гомон гуляющих компаний и думал о своём. Я успел под бой курантов загадать желание – найти своё счастье, свою половинку. Тут я свернул в небольшой дворик и зашёл в тоннель под домом, такой переход в длинной многоэтажке.
– Эй, парень! Дай закурить.
Меня окружили какие-то пьяные мужики.
– Не курю.
Я попробовал выйти из кольца. Но мужчины придвинулись ближе. Кто-то включил небольшой фонарик.
– О, это же брательник моей бывшей, – произнёс знакомый голос.
Да, это был Витёк, с красной опухшей рожей алкаша и пьянющими глазами.
– Мужики, знакомьтесь, главный пидор нашего района.
Все заржали.
– Что? Правда, пидор?
Какой-то гад придвинулся ко мне ближе и задышал перегаром в лицо.
– Ага. Всем свою жопу подставляет.
– Мужики, пустите, – попросил я. Кольцо из мужских тел сжалось вокруг меня плотнее.
– Научим пидора, что надо девок любить?
Первый удар пришелся мне в живот. Это только в боевиках герой-одиночка раскидывает своих противников. Я пытался защищаться, как учил меня когда-то Володя. Да, он дал мне несколько уроков самообороны. Но что я мог сделать один против пьяной компании? Ничего.
«Только бы не упасть» – думал я, пытаясь вырваться. Чьи-то руки схватили меня сзади.
– Бей пидора!
Кажется, это последнее, что я помню. Ещё помню, что всё же упал и закрыл лицо руками. Помню несколько пинков тяжёлыми ботинками, яркие всполохи перед глазами, вспышки боли. Больше ничего не помню. Вообще.
Иногда я вспоминаю, что слышал какие-то голоса. Мамин. Танюшин. Кажется, даже один раз Володин. Но это видно была галлюцинация.
Потом ясно помню какие-то разноцветные ленты перед глазами. Они переплетались и скользили, словно змеи. Мне казалось, что от меня осталась только голова, в которой жила боль. Затем я полз куда-то через длинный коридор в полной темноте. Почему-то было ощущение, что мне вырезали глаза. И я совсем не чувствовал своего тела.
Со мной говорили голоса. «Лёша, ты слышишь меня?» Вроде слышу, и не слышу. Лечу в какую-то бездну и безмолвно кричу от страха.
Больно. Адская боль. Наверное, я попал к Сатане и медленно горю в огне. Вот и закончилась моя жизнь.
****
– Лёша, ты слышишь меня? Если слышишь, пошевели пальцами руки.
Я попробовал поднять руку. Сколько же пришлось приложить сил!
Тело болит, кажется, что это одна сплошная рана. В голове будто бьёт молот. И почему-то темно. Я не могу открыть глаза. Им что-то мешает. Пытаюсь разжать губы, попросить дать мне попить. И не могу. Потом опять темнота.
****
В следующий раз я слышу разговор.
– Валентина Сергеевна, советую вам отозвать своё заявление. Обвиняемые заявили, что ваш сын – гомосексуалист. Он совершал перед ними развратные действия, и поэтому они его избили. Вы хотите, чтобы на процессе многие узнали кто ваш сын? И ему придётся давать показания. Когда он сможет, конечно.
– О чём вы говорите? Его чуть не убили, – слышу я тихий голос мамы. Она плачет.
– Мамочка, – пытаюсь сказать я. Получается тихое шипение.
– Лёшенька, сыночек! – чувствую её пальцы на своей руке.
Нет никаких сил. Снова куда-то уплываю.
****
– Без операции нельзя. Здесь нужна даже не одна, а несколько. Раздроблена височная кость. Произошло защемление зрительного нерва. Алексей может совсем потерять зрение. Нужны и нейрохирурги, и офтальмологи. Хорошо бы потом сделать и косметическую операцию. Все операции платные.
– У нас нет денег. – Мама сидит рядом и гладит меня по руке.
Я уже знаю, что у меня черепно-мозговая травма, сломанные рёбра, внутренние кровоизлияния, неправильно сросшаяся нога (её надо снова ломать и сращивать), и надвигающаяся слепота. Голова и глаза забинтованы.
– Алексея нужно везти в Москву.
Мама снова плачет. Я это слышу. Я теперь очень многое слышу.
****
– Алёша, дыши глубоко.
Маска на лице. Дышу. Снова перед глазами разноцветные ленты. Голова еле пролезает в какие-то трубы. Ничего не чувствую.
Темно. В правом виске пульсирующая боль.
– Пить…
– Сейчас.
Чувствую мокрую губку на своих губах. Слизываю капельки. Боже, когда это всё закончится?
****
Снова маска на лице. Хочется её содрать. Зачем они меня мучают? На небе мне было бы лучше.
****
– Мама…
– Алёшенька.
Молчу. Вроде немного легче. Если это можно так назвать. Боль не ушла, она притупилась.
– Сыночек, теперь всё хорошо. Надо идти на поправку. Давай. Ты у меня сильный.
Мне вдруг хочется жить. Ради мамы.
– Мама, где мой кулон?
– У меня. Он у меня.
В общей сложности я провёл в больницах полгода. Выкарабкался. Благодаря маме и сестре.
Витьку и тех сволочей посадили. Без моих показаний. На суде дали показания мои родные, которые знали про неприязнь Витьки ко мне, и Володя, который уже видел, как меня пытались избить летом 1997 года. Что-то мне подсказывало, что тот суд состоялся не без его помощи. Ведь мама тогда уже почти отозвала своё заявление.
Зрение мне сохранили. Остался небольшой косметический шрам на правом виске и под глазом. Я чуть прихрамываю. Пока не работаю. Мама забрала меня к себе и усиленно меня откармливает.
Я почти здоров. Думаю, что в скором времени буду искать работу. С прежней меня по-тихому уволили, узнав, что я – гомосексуалист.
Вот так я «весело» дожил до сентября двухтысячного года.
Откуда взялись деньги на мои операции, я не знаю. Мама тоже.
Сказали, что на мой счёт перевели большую сумму денег. Благодетель пожелал остаться неизвестным.
Да, ко мне же один раз в больницу пришёл Саша. Посмотрел на меня в бинтах, ужаснулся и сказал, что мне мою красоту уже никогда не вернуть. Вот так.
========== Глава 26 ==========
Конечно, я погорячился, сказав, что был почти здоров. На восстановление ушло больше четырёх месяцев. В ноябре я попытался искать работу. Что я умел делать, кроме того, как продвигать науку? Тяжёлые работы мне были противопоказаны. Никаких физических нагрузок (моя хромота никуда не ушла), никаких поездок и перелётов (после тяжелого сотрясения мне нельзя было летать самолетами), и ничего того, что было бы связано с вождением автомобиля (правый глаз выдавал всего четыре строчки и меня часто мучили головокружения). Когда я отбывал последние дни в местной больнице, мне дали инвалидность третьей группы. По ней выплачивали небольшие деньги, это были крохи. Моя группа позволяла работать. И тут случилось чудо. Мне позвонили с моего бывшего места работы.
– Алексей Павлович! – проворковала в трубку секретарша нашего директора. – Владимир Михайлович желает Вас видеть завтра у себя в кабинете в десять часов утра.
Хотелось ли мне этой встречи? Нет. Меня уволили без моего ведома и согласия только потому, что я – гей. С другой стороны мне нужна была работа, и я ухватился за это предложение, как за спасительную соломинку.
– Хорошо, я буду.
Я аккуратно положил трубку. Подошёл к зеркалу, вгляделся в своё отражение и подумал, что запустил себя капитально. Из зазеркалья на меня смотрел небритый, не стриженный, лохматый мужик лет сорока.
– Лёша, кто звонил? – мама вышла в коридор.
– Из института. Директор приглашает на беседу. Мама, я возьму денег на стрижку?
– Конечно, сынок. Приводи себя в порядок. Пора возвращаться к полноценной жизни.
Я сходил в парикмахерскую, побрился с утра, нашёл в своих вещах приличные джинсы и свитер, и, одевшись, отправился на «свидание» с директором.
По институту я шёл под шепотки за своей спиной. Профсоюзная активистка сделала вид, что меня не узнала. Ко мне подошёл только Сергей из соседнего отдела, поздоровался и пожал руку.
– Алексей, в кабинете директора сидит французская делегация, – шёпотом предупредил он меня.
– Зачем? – так же тихо спросил я человека, единственного, который поддерживал сейчас меня.
– Это связано с твоей работой и конкурсом РФФИ. Иди. И не упускай своего шанса.
Сергей похлопал меня по плечу. И я пошёл навстречу своей судьбе.
Секретарша, увидев меня, подскочила.
– Проходите, Алексей Павлович. Сейчас я доложу о Вас директору.
Дамочка скрылась за дверью. Через пару минут дверь отворилась, и раздался голос Михалыча, так звали нашего директора за глаза.
– Заходи.
Я глубоко вдохнул и робко шагнул в директорский кабинет. Там сидели люди в строгих пиджаках и при галстуках.
– Здравствуйте.
– Проходи, садись. – Михалыч указал мне на стул.
Я присел и оглядел французскую делегацию. Четверо презентабельных и ухоженных мужчин. Сразу видно, что иностранцы.
– Приступим, – произнёс директор и откинулся на спинку стула. – Алексей, это французская делегация. Интересуется твоей работой. Они видели твою заявку в РФФИ. Кстати, в РФФИ поддерживают твои начинания и выделяют деньги для дальнейших исследований.
Я затаил дыхание. Такого, наверное, не бывает. Это просто мой сон.
– Алексей, – один из мужчин говорил по-русски с мягким акцентом. – У нас есть встречное предложение. Мы Вам создаем все условия и приглашаем работать в Марсель, в исследовательский центр Кадараш.
Я открыл рот. Наверное, я был похож на каменное изваяние.
Директор в это время наклонился к переводчику, и что-то зашептал ему на ухо.
– Я не понимаю, каким образом это имеет отношение к делу? – голос мужчины вдруг стал жёстким. Француз с неприязнью посмотрел на Михалыча. Директор поперхнулся и перевёл взгляд на меня.
– Алексей, можно мне с Вами поговорить тет-а-тет? – спросил меня переводчик.
– Да.
Мы встали и вышли из кабинета в коридор.
– Алексей, – начал мужчина. – Я понимаю, что здесь Вам покоя не будет. Ваш начальник только что поставил меня в известность о Ваших сексуальных предпочтениях.
У меня всё ухнуло внутри. Вот гад!
– Для нас же это не проблема. Личная жизнь французского гражданина касается только его самого. Вы сможете получить наше гражданство, если проживёте во Франции пять лет, – предупредил мой вопрос переводчик. – А если Вы продемонстрируете своими способностями и талантом быть полезным нашей стране, то этот срок сократится до двух лет. Подумайте над этим. Нам нужны молодые талантливые учёные.
Я задумался.
– Какой язык Вы изучали в учебных заведениях?
– Французский.
Я втихую обрадовался, что у меня есть начальная база.
– Отлично! – воскликнул француз. – Ваш ответ?
– Да, – резко выдохнул я.
– Давайте договоримся так. Вы сейчас в кабинете директора не будете говорить своё окончательное решение. И очень Вас прошу, заберите все свои наработки со своего рабочего стола. Только Вы в них можете разобраться. Боюсь, что если Вы этого не сделаете сейчас, то они будут уничтожены.
Я кивнул головой. Наши охламоны так и не прибрались на моем бывшем рабочем месте. Черта русских всё оставлять на потом сыграла мне на руку.
– Возвращаемся.
Я направился за французом. Было такое впечатление, что всё, что сейчас происходит, это не со мной. В голове гудело. Дико ломило виски. Я старался не обращать внимания на головную боль. Она пройдет. Лишь бы решилась моя судьба. Мне даётся такой шанс в жизни, который нельзя упустить. Это бывает только один раз.
В кабинете директора я сказал, что подумаю, что я российский гражданин, патриот, любящий Россию, бла-бла-бла и все дела. Переводчик кивал головой и с улыбкой переводил мою горячую речь своим соотечественникам. Михалыч смотрел на меня с удивлением, а после моего выступления встал и пожал мне руку, чуть ли не прослезившись.
С делегацией я вышел из кабинета. Мужчина-переводчик хитро мне подмигнул и быстро заговорил по-французски с высоким седовласым французом. Тот разулыбался, посмотрел на меня с уважением и протянул мне руку.
– Soyez les bienvenus à la France.*
– Merci.** – ответил я и пожал широкую ладонь.
Вообще, из французской речи я многое понимал. Для меня было сложным составить вразумительный ответ. Как говорится, всё понимаю, только не говорю.
– Оставьте нам Ваши контакты, – попросил переводчик. – Паспорт с собой?
Я записал на карточке свой телефон и домашний адрес. Затем вынул свой паспорт. Я всегда его ношу с собой. Это меня спасло, когда меня нашли случайные прохожие избитым и лежащим в переходе многоэтажки первого января.
– Всё делаем быстро и чётко.
И тут я вспомнил, что мне нельзя летать самолётами.
– Придётся потерпеть. У нас нет времени на поезда.
И я решил, что ради такой возможности можно и пережить полёт на таблетках. Не помру.
– Мы с Вами свяжемся.
Делегация покинула наш институт. Я быстро пошёл в кабинет разбирать бумаги и чертежи.
– Лёша, говорят, ты возвращаешься к нам?
Сотрудники нашего отдела собрались вокруг меня. Я вдруг почувствовал ощутимый дискомфорт. Не могу, когда меня окружают люди. Сразу вспоминаю, как сжималось кольцо из мужиков, желающих уничтожить пидора.
– Да, возвращаюсь.
Услышав моё подтверждение, все тут же разошлись. Я, стараясь не привлекать внимание, собрал нужные бумаги, сложил аккуратно чертежи, положил всё в папку. Снял с кульмана большой чертёж с моделью, скатал ватман в рулон. Задумался. Если папку я мог положить в сумку, то рулон в руках привлекал внимание. Плюнув, я раскатал бумагу и согнул её несколько раз. Перечертим, если что. Главное, вот он, готовый чертёж. Оглянулся. Никто на меня не обращал внимания. Я потихоньку всё сложил в сумку, застегнул неслышно молнию.
Только я вышел в коридор, как сразу наткнулся на начальника отдела кадров.
– Алексей Павлович, можете завтра прийти устраиваться на работу.
– Конечно.
Я быстро пошёл к выходу.
– До завтра!
В этот же день к нам домой приехали французы. Я подписал контракт, который давал мне право на оформление временного вида на жительство. Документы я уже должен был получить в Марселе. Визу мне поставили в российский паспорт. Со мной был поручитель – тот самый француз-переводчик.
Я не помню уже все тонкости оформления. Им занималась французская сторона.
Когда французы уехали, давая мне возможность собраться с мыслями и вещами, мои женщины вдруг заголосили.
– Сыночек, а вдруг тебя обманут? – мама вытирала слёзы.
– Лёша, как ты там без нас будешь? – Танюха капала маме валерьянку.
– Всё будет нормально, – я обнял своих чувствительных дам. – Я позвоню, как только устроюсь. Не ревите. Всё. Мне нужно сделать одну вещь.
Я прошёл в свою комнату, взял чистый лист бумаги и сел писать письмо. Я писал его Володе. Я не могу сейчас точно воспроизвести текст. Он был о том, что я благодарен ему за всё – за счастливые совместные ночи, за его заботу и помощь, за любовь и понимание. Я написал, что буду помнить его всегда, как и обещал когда-то. Затем свернул лист и вложил его в конверт. Написал на нём мамин адрес.
Я побежал к Валерке. Кстати, он тоже всегда был рядом со мной. Ходил в больницу, когда я там лежал, рассказывал новости и таскал мне яблоки.
Разговор вышел сумбурным. Валерка всё таращился на меня и не мог поверить, что я завтра улетаю во Францию. Я попросил его передать письмо Володе.
– Я передам, – Валера взял конверт из моих рук. – Не хочешь узнать, что с ним произошло?
– Что? – затревожился я.
– Его фирма разорилась. Он продал её и свою двухкомнатную квартиру. Купил однёшку. Сейчас работает в нашем Универе хозяйственником.
– Завхоз что ли? – у меня всё сжалось в груди.
– Да.
– Передай ему… – я осёкся вдруг. – Впрочем, ничего не передавай. Я всё ему написал.
Валерка обнял меня.
– Держись. Ты у нас далеко пойдёшь. Во Францию вот едешь.
– Валер, – я прижался к другу, – скажи, что я дурак?
– Ты не дурак, ты идиот. И это, похоже, не лечится.
– Но ведь у него уже кто-то другой?
– Другой. Но чисто для снятия напряжения.
– Я у него тоже был для этого.
– Я же говорю, что ты идиот. Только о близком человеке заботятся так, как заботился о тебе Володя.
Мне захотелось заплакать.
– Держись. Ты теперь мужик, – Валерка отодвинулся и похлопал меня по плечу. – Может, когда-нибудь ты всё поймёшь.
*****
Первое, что я положил в сумку, собираясь в дорогу, был одеколон. Я забирал с собой запах своей любви. Вещей у меня было немного. Уезжал я из России с небольшой спортивной сумкой в руках. Самолёт мой был в пять часов вечера.
Утром меня разбудил звонок с работы.
– Алексей, подходи в отдел кадров с документами.
– Что-то я заболел, – я покашлял в трубку. – Наверное, бронхит. Вот ведь не везёт, – я загрустил и попробовал вздохнуть как можно печальнее. Нет, мне точно надо было идти в актёры.
– Даём тебе три дня на выздоровление.
– Спасибо! Я уже усиленно лечусь, – для верности я ещё раз покашлял, вдруг поперхнулся и закашлялся по-настоящему.
