Текст книги "Не любо - не слушай"

Автор книги: Наталья Арбузова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

ЮРА

Они сидят у нас с Танькой – наши отцы. Странный народ. Непонятно, что их собственно не устраивает. Каждому человеку отпущено одинаково – детства, юности, зрелости, старости. Есть только сдвиг по фазе. Неужто родившийся позже счастливей? Если быть последовательным пессимистом, то поздние времена паршивей их золотого века. Экология, то се. Особенно века моего отца: Госснаб, горком, продовольственные заказы. Тебе с него не смешно, Танька? Я переболел коммунистической идеей – у меня иммунитет. Отец в турпоездках на запад был приставлен следить, чтоб не сбежали. Параллельно кадрил женщин из группы. Должно быть тоже чтоб не сбежали. (Да ладно тебе, не наезжай. Он группы сопровождал уже в перестроечные времена.) Не защищай. Он и раньше сопровождал, мне помнится. И вообще у нас всегда люди желали не себе достатка, а остальным нужды. Ловили рыбку на перепаде, если ты, конечно, понимаешь, что я хочу сказать. Твоему отцу фартило меньше – он и при дешевой колбасе поголодал. Он и не выступает, но скисает на глазах, точно молоко в грозу. А освобождать место для следующих поколений надо – не отвертишься. Самоликвидатор Сережа вообще признавал только будущее. Себя в настоящем почти не ощущал. Жаль, я с ним разминулся. Надо бы отыскать его сына Алешу: улыбался у гроба… вот это по-нашему… да, Танька?

АЛЕША

Они меня нашли, было нетрудно. Я за месяц перед тем окончил институт, остался в той же фирме заниматься чем занимался: энергосамообеспечивающими зданиями – с ветряками, солнценагреваемыми панелями, вращающимися секциями. Что-то в мире сдвинулось, рвануло вперед. От Юриного-Таниного прозябанья в роли клерков не то начальников над клерками мне стало муторно. Юре тридцать, он лысеет: пробовал наркотики, не любит об этом распространяться. Таня не красавица, но от нее веет родным: дочь Вадима Анатольича, размахивавшего руками над моей головой двадцать лет назад. Ходим туда-сюда мимо безлюдного царицынского дворца, глядя в заглохший зеленый партер. Дует свежий ветер, где-то крутятся мои ветряки. Ходим с видом заговорщиков против происков смерти. Улыбался? разве? я отца давно уже не любил. Когда он от нас улетел, в основном была досада: ускользнул от забот. Сейчас я догнал: Он нас вел, а мы упирались. Безмолвно вел, незаметно. Как у Гессе: путешествие в страну Востока. Смешно: от того, кого выберешь себе в пару, зависит не только каким будешь, но и будешь ли вообще. Человека можно с кашей съесть, особенно тонкого и совестливого. А мать наконец-то счастлива. Ей бы надо сразу взять кого-нибудь попроще. (Дождь пошел. У них зонты, у меня нет. Идем втроем под двумя зонтами, я посередине, на меня капает.)

СЕРЕГА

Я приручил круглолицую пианистку с маленькими сильными руками. (Серега! мы в ответе за тех, кого приручили.) Заткнись, Вадим. Оприходовал широкоплечую женщину – инструктора по технике безопасности. Менял как прежде объекты любви – теперь платонической. Они существовали параллельно, я приближал их и отдалял. (Как кошка с мышью ты с ними играешь, Серега.) Они меня наперебой хвалили. (Ты их подзавел, Серега, и они соревнуются, кто больше тебе польстит. Думают: всё дело в том, что чуть-чуть недокадили.) Вадим, ты не прав. Я же прошу их высказать свое нелицеприятное мнение. (Ну да! с таким-то приятным лицом! Получаешь воз и маленькую тележку комплиментов.) Что мое, то мое, Вадим… не взыщи. Если я чего не добрал в ранней юности – этого хожденья кругом да около – доберу сейчас. (Не поспоришь – прав.)

МАРИЯ

Вадим живет у меня за стеной, но мы не слышим друг друга. Беру корректуру на дом, читаю с листа вверх ногами – профессиональный прием, чтоб помедленней. Нет, поскорей – надо исполнить урок и поспеть на вечернюю службу. (У ней раньше этого не было – набожности. Что-то новое.) Углы, закоулки под сводами церкви. Колеблющееся тепло. Бак с краником, полотенце, скамья. Дом Бога. Хочешь попасться Ему на глаза – приходи. Крестятся новые русские. Хор собирается. Встали: четыре женщины, мужчина с отечным лицом. Дьякон воззвал: ВОНМЁМ! – и раздвинулись стены церкви. Стали видны неспешно текущие реки, избы, вросшие в землю. Всё как прежде, попробуй-ка измени. Отменишь, разрушишь – упрямо вернется через три поколенья. Отрицанье бесплодно, а утвержденье есть ложь.

АЛЕША

Мои младшие, брат и сестры. Пашка – подарочный парень, ему девятнадцать. Высок, косая сажень в плечах, кудряв, белокур. Похож на Сергея Заарканова-младшего в юности. Но тих, серьезен, застенчив. У нас с ним легкая женобоязнь после срывов Мамая. На дядю Витю мы молимся. Устоялось не сразу – он долго оценивал, в каком из двух домов ему будет вольготней. Однако у нас хватило ресурсов выдержать конкуренцию, и наступила желанная стабильность. Бабушка Инна приходит со своим мужем, читает вслух и взахлёб его вирши: кошка у окошечка сидит себе, сидит и на колбаску ласково глядит себе, глядит. Клянусь никогда ничего не писать. Трудней всех Даше: в отрочестве ее доставал Олег – она за ним уже поворачивалась как подсолнух. Теперь девятилетняя Оля заворожённо смотрит в глаза дяде Вите, а Даша не знает, какой тон ей взять с ним, чтоб Мамай был доволен. (Да, не знаю. Мне семнадцать, учусь на первом курсе юридического – Алеша платит. Не понимаю, почему моего отца надо было выпихнуть из жизни, а других носить на руках.)

ВАДИМ

Я живу у Марии, мать давно уж одна на Татищевской улице. Умерла – я приготовился от Марии съезжать. Но квартира была уж два года как за гроши переписана на расторопного молодого соседа – это теперь называется рентой. Правда, я был небрежен к матери. Всё же удар оказался жесток. Смутные мысли о счастье растаяли, жизнь буксует. Мне пятьдесят пять. (Ну и что, мне тоже. Я весь во флирте, в промежутке между больницей и больницей. Весь в творчестве – сплошная, брат, эйфория. И преподаю тейквондо детишкам – нагрузка мала, денег много.) Так же красив как раньше – неутомимый Серега. Я опустился – жизнь меня опустила. В пединституте парни и девушки, девушек вчетверо больше. Мне печально в их обществе. Только бы взяли свои зачетки и поскорей ушли.

АЛЕША

Много воды утекло с того вечера на сеновале, куда я больше ни под каким видом не лазал. Девчонки меня достают, налетают коршуном, будят страшное воспоминанье. Завел себе ватагу друзей, мы бесшабашимся на всю катушку и за свободу стоим против женского натиска насмерть.

ВАДИМ

Да они все красивые, Мариины внуки. Алеша даже лучше Паши – отчаянность красит. Мария хоть бы взглянула. Крестит и крестит свой круглый лоб. Заставь дурака Богу молиться. Даше от братниных лихих приятелей обиды. У современных парней не принято отгораживать сестру от мира. То есть он ее пас, почти до восемнадцати. Потом отпустил поводья. Тянешься к людям – тянись… учись плавать.

ДАША

Я и учусь. Умываюсь, выплеснув чай из кружки. Кто из какой палатки сегодня выглянет – угадай. Елки уходят в небо – саженые, сухие, стволы прямые и голые, но всё же пахнут смолой. Не весело и не грустно. На вырубке пни и кочки, небо спустилось низко, прогорело бревно. Трезвое утро. Молчат мобильные телефоны. Никто никого не держит, всяк сам себе режиссер. (Для чего я взрастил своего тихого ученика Сережу Большакова-Заарканова? через кого из его детей пойдет гениальная хрупкая линия? Господи, спаси и сохрани.)

Я

Даже не я, автор данного текста, взрастила их. Это всего лишь мозаика из разных живых людей. Так заворачивают бумажки, передают их по кругу: львиная голова, туловище матроны и гусиные ноги, как у царицы Савской. Я очень мало ответственна за возникший гибрид: действуют самочинно, рубят с плеча не спросясь. Мне остается вычеркивать – бумага терпит не всё.

АЛЕША

Я отполз на десять лет от края злосчастного сеновала, и наконец-то меня отпустило. Я разглядел женщину-ровесницу, с затаенной улыбкой в чертах и с некрасивой, не в мать, шестилетней девочкой, тоже улыбающейся во весь свой щербатый рот. С тех пор меня прежнего гуляки-забияки не существовало. Появился я-любящий, я-любимый. Хотя нет, незначительный рецидив хулиганства с моей стороны всё же имел место. Поняв, что любим, я завел ночью в пустой и жаркой квартире музыку – оторвался по полной. Все уехали в деревню, я один остался без отпуска. Соседи послушали-послушали и вызвали милицию. Мрачный пес, незадолго до того подобранный мною на улице, тяпнул мента за колено. Хорошо, накануне приехал из Германии Валентин, командированный в балашихинский филиал ихней фирмы. Он меня и выкупал из кутузки. Вернувшись домой через двое суток, я бобика не обнаружил: Валентин его сдал ментам в обмен на мою персону, с большой доплатой. А уж менты с ним поступили по усмотрению.

КАТЯ

Когда Алеша ушел туда, к Ирине, Виктор вспомнил опять о своих родных. (Родными Мамай называет жену и детей дяди Вити. Алеша нашу семью тащил на себе, и дядя Витя до выясненья обстоятельств переместился по месту прописки. Алеша мог бы это предусмотреть… Алеша отвлекся-увлекся. Я почти без надежды звоню по мобильному Валентину – и он сумел организовать для Паши место в Алешиной фирме. Паша как раз закончил МАИ. Не пропеллерами, так ветряками… управляемыми пентхаузами. И дядя Витя вернулся, на общее наше счастье.) Тут вдруг возник Олег – о нем я почти забыла. Явился средь бела дня в воскресенье. Спокойно улегся на Алешин диван, задрал ноги. И Даша – двадцатилетняя взрослая Даша – снова стала вертеться за ним как подсолнух. Пусть вертится… ведь не за Виктором же.

ВАДИМ

Ничего себе семейный портрет в интерьере. (Ни фига себе, Вадим Анатольич.) Не поправляй, Алеша. Я больше там не бываю, хожу к Алеше с Ириной. И Танька туда повадилась с Юрой – там филиал зааркановского семейства. Но Дашу жалко, Даша наш человек. Эта глиста Олег… ему двадцать восемь. (Мне двадцать восемь. Перебираюсь в Москву из Тутаева. Видный деятель патриотического движенья в провинции. В центре меня заметили. При худощавом сложенье мне идут галифе – так Даша находит. Мы подали заявленье.) Что-о-о?

ЛЕРА

Мне приснился в явственном сне первый муж (вообще говоря, единственный) Сергей Заарканов, на двадцать два года старше меня. Высокий, ранняя седина. Нахальный, ничей, никчемный. Поехала утром в свой офис – я занимаюсь недвижимостью. Жарко – а днем что будет? опустила стекло. Стою в пробке. Вижу на тротуаре Серегу, но молодого – лет тридцать пять назад. Так, двадцать три года, не больше. Рослый и синеглазый. Вы кто? – Пал Сергеевич Заарканов. – Так у Сергея был сын кроме Юры? – Нет, я сын младшего… того, кто шесть лет как погиб. – Они ведь друг на друга не походили Вы точно сын младшего? старший тут не при чем? – Сто пудов… я уверен. Просто в меня попал зааркановский ген. – А можно мне любить новенького Серегу? такого, каким он был, когда я родилась? – Если Вы Лера, то да… без проблем.

ПАША

Лера, легенда семьи. Лера пантера-гетера, ученица Сереги-бретёра, ей сейчас тридцать пять. Если она меня углядела, если она на меня указала, если она положила глаз – остальные мне не указ.

ВАДИМ

Был у Татьяны и Юры. Алеша там тоже сидел – рассказывал о предстоящей Дашиной свадьбе. Я запомнил число… может, сумею расстроить. Ушел пораньше, постучался к Марии. Ее уволили из издательства, я делюсь с ней деньгами – мне прибавили. Делюсь… ей побольше, себе поменьше: Мария меня подкармливает. Мария! надо что-нибудь делать! у Олега ведь совести нуль. Мария как-то не въехала. Сказала: на всё Его воля. Я позвонил на мобильный Даше – Даша послала меня.

ДАША

Мне было четырнадцать, когда он уехал в Тутаев. И этот Тутаев – с нарядным цветным собором – мне снился каждую ночь. Смерть отца перекрылась отъездом Олега. Отец улетел, как сам хотел. (Я ведь условился не рассказывать, в какую лазейку Сережа от нас ускользнул. А Даша того и гляди растреплет: он улетел! на белых облачных крыльях!) Отъезд человека, которого я полюбила в отрочестве, меня гораздо больше потряс. Весь мир сошелся в тайных прикосновеньях, со скверной его манерой на меня не глядеть. Я становилась всё краше, гроза собиралась всё чаще в томительное то лето. Ну, взгляни на меня!.

Я

Не взыщи, читатель-непочитатель. Если не заплету косичку, не вытащу канувших в прошлое действующих лиц, повествованье мое расплывется и растворится в мельканье. В жизни оно само заплетается, может, немного медленней. Думал ли ты, что снова сплетутся церковь и государство? а вот же сплелись. С ритмом я как могу борюсь, но ритм одолевает. Прости. Терпи. Не серчай. Я стараюсь.

СЕРЕГА

Что Пашка, Мариин внук, вылитый я, один к одному – разглядел еще на Сережиных похоронах. Недавно вспомнил об этом в беседе с Вадимом – он сконфуженно замолчал. Упомянул я для проверки о том же, когда звонил Юре – тот поперхнулся. Пошел на сеанс вампиризма к Марии. Спросил ее: как там Пашка – стал еще больше похож на меня? Мария всплеснула руками и прошептала: Лера! Я приступал к Марии, требовал объяснений. Мария молча ломала руки, но мне уже всё стало ясно. Позвонил своему товарищу – подчиненному Лериного отца: Лера из круга охранников вряд ли кого пропустила. Я не ошибся: дружок мне дал Лерин нынешний адрес и телефон. Долго дежурил я у проходной элитного дома и наконец их увидел – утром, в машине. А дальше что? почему меня это касалось? Ведь были же остальные? были. Теперь я видел рядом с Лерой себя-молодого, и это кусалось.

АЛЕША

Январь, мороз – у нас с Ириной в новогиреевской тесной квартире необычайно тепло. Митя родился в ночь на седьмое, спит на большой подушке. Аленка, уже первоклассница, тихонькая как мышка, несмотря на улыбку во всё худенькое лицо – пишет в тетрадке, поглядывает на дитя. Перевернула страницу, высунула от старанья язык. Ирина сияет, светятся даже ладони. Взмахнет рукою – в воздухе остается тонкий сияющий след. С обледеневшего заклеенного балкона, нечувствительный к здешнему холоду, смотрит на нас отец. Взгляну – его нет, отвернусь – появится вновь. Любовь, любовь и любовь.

КАТЯ

После Дашиной свадьбы Виктор переместился снова к своей законной жене… знал ли о нас с Олегом? навряд ли. Олег не работает, жив грошами патриотических (а не фашистских, Катенька?) организаций. Весь в делах. Виктор этого не понимает. (Где уж!) Алеша и Паша съехали, нас четверо: я, Олег, Оля и Даша. Четыре комнаты, у Олега своя, и кто на ком женат – мы не уточняем. (На самом деле, Мамай, твой Олег готовит Олю себе на будущее. Тринадцать лет! любимый возраст Олега. Оля с Олега не сводит глаз – мне хорошо знакомо. Я задыхаюсь в клубке, завившемся вкруг тебя.)

СЕРЕГА

Опять мое лучшее я бродит, выйдя на свет из меня, самовольно и самочинно, точно нос поручика Ковалева. Одно, совестливое и талантливое, отлетело (нет, улетело). Теперь молодое и сильное под новым именем Павла, под той же фамилией Заарканова, успело присвоить женщину, принадлежавшую мне. Если убью мое третье я – моя сила вернется. Похищенье жизненной силы путем убийства – Вадим так рассказывал мне о маньяке. Только как сейчас убивают? получается, я не умею. Нас не учили толком в армии, была одна трепотня.

ДАША

Вырвалась из ловушки! Позвонив Валентину, сказала: я знаю, чья Оля дочь… сейчас у нас так-то и так-то. Он понял – он знает Мамая. Ответил мне: разводись, приезжай к нам в Германию… дальше уж мое дело. Я подала на развод. Не дожидаясь развода, диплома, уехала к Валентину и Ане. Как Лиза выросла! ей семнадцать, Коле двенадцать. Поработала у них в фирме, а Валентин себя командировал в Москву и всё здесь доделал: развод, мой диплом, выдворенье Олега (влияние на Мамая у Валентина осталось). Когда я вернулась – Оля у психотерапевта, а дядя Витя у нас. Почему у Мамая всё так легко, почему у нас всё так трудно? (Ну что вы хотите, бедные мои персонажи? зааркановский ген сложный, Мариин из рук вон сложный. Самой-то мне страшно это писать… не рада что и затеяла.)

СЕРЕГА

Подзаработав на тейквондо, прикупил себе пушку с глушителем… триста евро. Зренье что надо, усердно тренировался. В Балашихе Пашка уже не работал, работал у Леры в фирме – где же его стеречь? Вдвоем на машине с утра из ворот выезжали – охранник потом закрывал – вдвоем возвращались вечером. Навязчивая идея сверлила мой бедный мозг. На дне рожденья у Юры мы с Пашкою были, а Леры, конечно, не было. Я раньше ушел и ждал у ворот в Лерин двор – его пешего. Ноябрьская темная ночь. Идет… поскользнулся на льду. Стреляю. Пуля, оставив в воздухе искривленный сияющий след, прошла стороной по параболе, как когда-то скользнул мой СПИД. Больше я не стрелял, ни в эту ночь и ни после. Тюрьма по мне плакала – и перестала плакать.

Я

Было им раньше вмешаться, неведомым силам, в опасные мои измышленья. Тогда, когда я вывела в расход Сережу Заарканова. Облачная подушка безопасности… параплан из радуги… что-нибудь этакое. Или всё дело в том, что мир не готов был к приходу мессии? отложили на два поколения? неизвестно. Во всяком случае, с небесными властями я познакомилась. Мало не показалось. Как громыхнуло… совсем рядом… без глушителя!

ЛЕРА

В двадцатитрехлетнем Пашке не было ничего особенного. Парень как парень. Сколько их здесь ошивалось! Серега – тот необычный, пожалуй. Если вы думали – с Пашкой я долго останусь, то вы ошиблись. Договорилась о переводе его в фирму к лысому Толику. В первый же день Пашкиной новой работы я за ним не заехала. Предупредила охрану в доме – я никого не жду. Не ведусь на его телячьи восторги… проехали, хватит.

Я

Из-за такой малости по ее милости двое несомненно дорогих мне персонажа чуть не загремели – один на тот свет, другой на каторгу. Ради такой обыденности понадобилось искривить пространство вблизи проходной элитного дома. Жизнь, смерть, любовь, свобода. Любовь, свобода, жизнь, смерть. Все четыре равнозначные категории тут поучаствовали. Всё путем. Жаловаться не на кого.

ДАША

Павел болел целый год, мы притихли, хоть и заполнили наконец пространство своей квартиры. Волк, коза и капуста. Мамай с дядей Витей вдвоем. Мы: Павел, Оля и я – каждому по комнате. Я в порядке, самое страшное позади. Я вне игры. Борьба за счастье (в советской терминологии) – это не для слабонервных. Из нас силен только Мамай – ей и карты в руки. Я со своим дипломом работаю в японском кафе на Смоленке. Перед рассветом на такси уезжаю к бабушке Маше – всё ближе Балашихи. Вадим Анатольич мне не мешает, наша открытая всем ветрам семья давно его оприходовала. Он говорит: нельзя получать образованье, которое сейчас дефицитно. Народ ринется в создавшуюся нишу – через пять лет будет перепроизводство. А как угадать, Вадим Анатольч, какое образованье будет нужно через пять лет? (Если б я знал!) Хозяин кафешки велел мою чисто славянскую внешность переделать в японскую. Переделала, перекрасила. Кафе в подвальчике, мигают беспокойные огоньки. Я не люблю суши… почему оно так популярно? На сцене идет концерт авторской песни. Их, авторов, сейчас навалом, и хороших хватает. Записывают диски, дарят знакомым. То, что доходит до телевиденья, отнюдь не лучшее. Бегаю с подносом – кимоно, в волосах длинные шпильки. Неформалы нахально режут принесённый с собою торт, достают из рюкзачка апельсины. Перебрасываются парой слов. Я даже бедному не нужна, а богатые сюда не заходят. Не хватает клиентов, предложение в избытке. И в эту нишу все рванулись, не спас экзотический профиль. Не хватает, решительно не хватает. Та квазилюбовь, которую мне предлагают, меня не устраивает. То есть я иногда в нее скатываюсь, но душевный ущерб так велик, что лучше не надо. Светает, светлеет размытая тушь фасадов. Расчетный час, упадок жизненных сил. Такси!

ВАДИМ

Мария стала дриадой Тимирязевского леса. Ездит через весь город, бродит по тем аллеям, которыми я когда-то ее провожал. Прислоняется там к стволам и подолгу молча стоит. Знакомится с дамами, ведет мистические беседы. Профиль ее заострился, глаза ушли еще глубже под лоб, как рыба под лед. Сезон увяданья. До свиданья, Мария. Какими мы вновь родимся, встретимся ли мы вновь? Сейчас ты уходишь вдаль по аллее, и я ни о чем не жалею. Кленовые листья ввинчиваются в песок.

СЕРЕГА

Я продолжал дежурить у проходной элитного дома, уже безоружный. Никто из охранников ни разу не выглянул: ленивцы за внешнюю территорию не отвечали. И вот я дождался дня, то есть вечера, когда Лера, прежде чем посигналить охраннику перед воротами, открыла дверцу машины и посадила меня. В ледяном ноябре, через год после выстрела – Лера не знала о выстреле. И я стал собой молодым, собой-сильным, собой-счастливым.

Я

Что мне делать, пока я творец, пока я властна над ними? Мне надо раздать им счастье, как кашу в мисках. Хотя бы на бумаге раздать. Одного принесённого в жертву достаточно? или мало? пока что решаю я. Пусть будет один. Он был лучшим. Это большая жертва. Ну, может, еще Вадим и Мария. Они из той же обоймы. Пусть доживают в печали.

ВАДИМ

Фигушки. Сама доживай в печали, сумасшедшая тетка. Танька с Юрой родили дочь Настю. Мне на нее дают поглядеть из угла, а Марию пускают нянчить. Сколько деревьев ей пришлось перещупать, пока наконец сдалась! Пока отчаялась, положила свою надежду в будущих поколеньях. Только так, и никак иначе. Отказом, решительным и бесповоротным. Признать пораженье. Будущее светло и прекрасно.

Я

Ладно, я сумасшедшая тетка. А Вы, Вадим Анатольич, мой виртуальный соавтор. Ответьте же: почему Мария нянчит Вашу с Серегой внучку, а не собственного правнука Митьку? Нянчит внучку двоих своих любимых мужчин. Даже в этом вопросе у ней на первом месте любовь, а не материнство. (Не знаю. Может, заглаживает давнишние вины – Юра и Таня злопамятны.) Так и заглаживала б перед внуками… вины, я чай, немалые. Или интуитивно отождествляет двоих Сергеев? и отмывает на старшем комплексы по отношению к младшему? Тут очень сложно, тут я запуталась. Нет, она просто дура. Митька – моя и Ваша надежда. Человечеству дан еще один шанс. Не приметили, не приветили прежде Сережу – авось заметят Алешу, реализацию Сережиных бредней… он и родился под Рождество… разве не так, Вадим Анатольич?

СЕРЕГА

Лера второй раз меня предала, когда моя мать помирала. Мне было два месяца ни до чего, я дежурил у материной постели, и Лера мне не ответила по мобильному – раз, еще раз. Звонил непрерывно по городскому и по мобильному. Через три дня получил СМСку: Сергей, не звони. Подхожу – мать не дышит. Успела нас разлучить, как всегда и хотела. Лежала с улыбкой, а я головою бился о стенку, и все удивлялись моей сыновней любви.

Я

Ну вот – сорвалось. Облом. Да, трудно быть богом. Хотела отдать Сереге Леру как некую гурию. Надолго, если не насовсем. А Лера на это что скажет? она скажет – фигушки, я отсыплюсь. И не фига ныть, скулить: мать у меня умерла… мать у всех умерла. И снова на мне Серега висит заместо креста. А у меня еще Паша, Даша и Оля. Сережины дети... десант, блин, в светлое будущее (Олю никто не думает сбрасывать со счетов).

ДАША

Мы в деревне. У нас уже несколько изб. Алеша с семьею живет пониже, на спуске. Таня с Юрой и Настей совсем внизу. Мы в прежней крайней избе, глядящей окнами в поле. Дяде Вите так нравится – точно он вырос здесь. Мамай степенный, хозяйственный, на себя непохожий. А мы родились от ангела, и в памяти полный провал. Быть, не быть – не вопрос. Быть, пока не прогонят. Кругом клубится родное. Я могу подождать.

КАТЯ

Он живет у Леокадии. Через овраг. (Кто?) Олег!! (Злой гений вашей семьи.) Не уверена. У Леокадии сад… у нас же одна береза. (Зато какая!) У Леокадии всё в ситцах… у ней гераньки. (И у тебя всё в ситцах. И у тебя гераньки.) У Леокадии муж лох. (И у тебя был лох.) Был, да весь вышел… раньше еще, чем ушел. (Ну, это дело такое… вроде бессонницы. Если внушишь неуверенность – будет тебе неуверенность.) У Леокадии родят яблони… у нас еще только привиты. (Зато ты сама родила вона сколько. Пустую деревню ты почитай заселила.) У Леокадии деньги. (Как у Спаса в Чигирях мужики богатые. Неча в чужом кармане считать. Олю гляди… ей пятнадцать.) Мне бы себя доглядеть. (Грехи наши тяжкие.)

Я

Ненавижу его. Хочу убрать. Но как это сделать в деревне, где небо лежит надежным покровом на крышах с оборванным толем? А Оля повадилась через овраг к Валентину и Ане – они с детьми приехали из Германии, ненадолго. Господи, как всё сошлось! и гроза что ни день то ходит. И Оля похожа на Лизу один к одному.

КАТЯ

Оля ушла во Вражки – а Леокадия к нам. Ищет Олега. (Обе ищут Олега.) Гроза захаживает. Нет, Леокадия, Вы посидите… куда же – глядя на дождь. Не слушает, берет зонт. (Гремит вблизи.) И тут ка-ак ударило! и полыхнуло там, за оврагом, навстречу ливню. (Так иногда при сильном ветре костер под дождем разгорится.) Я еле вымолвила: Олег! а они услыхали: Оля! Алеша кричит с чердака: горит заколоченная изба на выезде. Аня звонит мне на мобильный: Оля у нас! мы ее не пускаем… она плетет какую-то чушь… говорит – там Олег, в горящей избе, и рвется к нему… а изба полыхает как свечка. (Ай да я! ай да сукина дочка!)

ОЛЕГ

Я оторвал неделю назад пару досок в сенной пристройке за брошенным домом. Пролез сквозь трухлявое сено – его было много. Дверь в хлев открылась легко. Прятался как мальчишка в прохладной чужой избе от доставшей меня Леокадии. Показал вчера свое убежище Оле – так, ради игры. Полоумная тетка-авторша меня долбанула точечным точным ударом точно Дудаева. Сено вспыхнуло… я сквозь огонь не пробился… ставни были закрыты – не выломать. И виденье чужой ранней юности со мной улетело как дым.

Я

Бывают такие люди, что с ними рядом страшно стоять: боюсь, что их гром разразит, и меня заодно.

АЛЕША

Мы персонажи рехнувшейся авторши. Каково нам? Черт знает что натворила и еще упорствует, дрянь.

ВАДИМ

Молодое выживет, молодое выздоровеет, молодое выдержит, освоит. В вузах нет сейчас середины: преподают старики и зеленая молодежь, которой специально доплачивают. Старики сердятся – учить эту молодежь приходится им. Но о справедливости никто не думает. Делают как получается. Старики перейти никуда не могут и уйти на пенсию тоже не могут. Их маленькая зарплата рассматривается как прибавка к пенсии. На них же всё и взваливают – на молодых боятся: того гляди уйдет. Я – пенсионер младшего возраста – рад и счастлив. Мы с Марией полностью объединили свои нехитрые финансы. Она работает дома на телефоне: какие-то социальные опросы. Вредный вздор. Но Мария – корректор советских времен – закалена абсурдом. Ложась на любой галс, справляется с креном. Поздно вечером заканчивает свои обзвоны, мы смотрим вдвоем в один телевизор, с жаркими комментариями, с незначительными разногласьями. Мария шибко православная, я по-прежнему демократ. Сходимся на бесконечности. За полночь расползаеемся по своим комнатам. У меня пока лучшая, большая, фонарь. Но английский замок у Марии я снял, сославшись на то, что ее однажды хватит удар, и я не смогу придти на помощь. Мария замкнулась на меня и неглижирует обязанностями, как обычно. Горбатого могила правит.

Я

А может, мне оставить попеченье? оставить их всех в покое? они давно ожили и вышли из-под контроля. Вижу отдельные мгновенья их жизни, будто озаренные сполохами. Истолковываю как умею, а еще, в ограниченности своей, дерзаю казнить и миловать. Укокошу, потом думаю: можно было и не мочить. Получается: вчера я покончил с собою, а сегодня о том пожалел.

ДАША

Что бы у нас ни творилось, какая бы каша ни заварилась – люблю удивленной любовью Мамая. В ней до фига жизненных сил. Даже когда она просто живет для себя, с нее переходит, перетекает. Если она отнимает, изо рта вынимает, то – отдавай: она вожак стаи… с тем выросли.

Я

Законы сохраненья суровы. Одна неуравновешенная дама, стоя вместе со мной перед закрытым шлагбаумом, сделала замечанье, которое далее развиваю и осмысливаю. Природа не просто отдыхает на детях. Зарвавшийся вперед человек согласно правилу устойчивости средних расходует лимит энергии не только последующих поколений, но и предшествующих – закон имеет обратную силу. Пассионарная Мария, при Робеспьере плясавшая бы под гильотиной, разве не забрала в долг жизненную силу, причитавшуюся Сереже? Четверо удачных Марииных внуков разве не произвели перерасход общесемейных энергетических ресурсов? не прихватили отцовский пай? не исчерпали Сережин потенциал? Так арыки разбирают воду Амударьи, не дав ей дойти до Аральского моря. Катя, забросившая чепец через мельницу, не обрекла ли своих детей на бесконечные комплексы (как и Жорж Санд)? А рожденье Митьки – вторая попытка вторженья высших сил в судьбы этой ветви зааркановского семейства (первая, почитай, была предпринята у проходной элитного дома) – не повод ли для высших сил обделить Алешу? дать попрать его как ступень к дальнейшему восхожденью? Кто может – делает нечто тонкое. Кто не может – тот говорит: я пас – и передает свой ход дальше. Реализует себя в отцовстве-материнстве. Упустивши и эту возможность – уходит в небытие. Приговор обжалованью не подлежит.

ВАДИМ

Но нет, тогда б не мог и мир существовать. Никто б не стал заботиться о нуждах низкой жизни, все предались бы вольному искусству. Эйфелева башня – это тонкое?

Я

Конечно. А останкинская нет. Ее переплюнут и демонтируют… кончай сверлить небо, хорош нанизывать облака. Техническое достиженье лишь подножье для дальнейшего движенья. Шаг в будущее, но не вклад в непреходящее. Тоже жертва, всё равно как растить детей. Слава программистам: их труд несколько раз морально устарел в теченье одного поколенья. Они пошли в прорыв и погибли профессионально, породив пользователя – им может быть всякий. Жертва и риск. Риск и жертва. Над бесполезным потешаются. Иногда его фетишизируют. Нас мало избранных, счастливцев праздных, пренебрегающих презренной пользой, единого прекрасного жрецов. Нет, теперь уже много. Явный перебор. Жрецы, которым жрать нечего. И ни от лености, и ни от бедности и нет и не было черты оседлости.