Текст книги "Не любо - не слушай"

Автор книги: Наталья Арбузова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

МАРИЯ

Вадим прав, в толпе мне легко. Забывается тайный страх за моих многодетных догорбачевского призыва. Я не любила покойного мужа (нет, когда-то… давно и неправда…), но я его хотя бы боялась. Катя не любит и хоть тресни не убоится кроткого Сережу. (Похожа на тебя, мамми. Я давно искал такую, и не больше, и не меньше.) Курсы флористики – пройденный этап. Заочный ВГИК – режиссерский факультет, певческие ферейны и прочее. Видно, ей тоже на людях легче. Потом всё бросает. Пососет и выплюнет. Ищет и не находит. Найдет и уйдет. (Присутствуем с Марией при открытии камня-памятника жертвам репрессий на месте Железного Феликса. Она было призадумалась о своем – церемония начинается! Подымает сильно поседевшую голову, вздергивает подбородок, что-то выкрикивает. Я не вдруг включаюсь: звон в ушах и шум в голове. Голоден. В троллейбусах запах ихтиолки, знакомый мне с бедных студенческих лет: повальный фурункулез, истощенье. В метро на сиденьях спят бомжи. Висят объявленья: по такому-то адресу можно бесплатно помыться в бане без предъявления документов. Нейдут, боятся. Или не видели. Или читать не умеют. Тяжелый запах бездомных. Запах нужды.)

СЕРЕГА

Да, помер мой игривый дед. И горком рухнул – я опять потерял работу. Лерин отец, почти мой ровесник, высокомерно усмехнувшись, ткнул меня на вторые-третьи роли охранником в президентскую службу. Он был таковский, тесть – эфэсбешный. (Господи, Серега, ну и линия жизни у тебя! убиться.) Последнее, что мне обломилось. Бегал, подавал теннисные мячи и злился, злился. Считанные остались денечки – скоро Лера сказала: всё. Из отцовских мальчишек-охранников лучше я молодого возьму. И взяла… я не отследил. Тесть сразу с работы меня не выкинул – не хотел добивать. Сам тот еще потаскун… понимал. Я оставлял за собой квартиру, покуда не кончились доллары, набравшиеся от загранкомандировок и сопровожденья тургрупп. Сидел как сыч, не сводя глаз с телефона – весь слух и ожиданье. Откуда взял, что она вернется? Любим не человека, любим собственные ощущенья. Субъективное дело. Творилось во мне… в ней жила одна лишь корысть. Обидно? ни капли (врешь). Только без этих ощущений я мертв. Как их в себе снова нащупать? не получалось. Потом умерла и надежда, и отчим мой помер – они сплошь не вынесли – я переехал к матери. Застал угасшую старую женщину. Первый раз лицом к лицу столкнулся со старостью. И ужаснулся. Отчим был архитектор, может, когда-то и неплохой (вряд ли), но давно уже только организатор. Депутат и прочее. Тоже из партийной династии, выездной. Сердце не выдержало неопределенности. Смотрел я его альбомы – не только мне привозил, себе тоже. Мать утратила весь свой кураж: даже мною гордиться нечего. Заодно отрешилась от комплексов по отношенью ко мне. Зеркало отражало мое вытянувшееся лицо – я злорадно подмигивал: ах! красавчик! душка-милашка! симпомпончик! вот все от тебя и отстали… рад? привыкай… никому сейчас ни до кого. И строил жалкие рожи.

СЕРЕЖА

Даша уже первоклассница. Катя с трудом сует ее ножки в братнины стоптанные сапожки, приговаривая с издевкой: это папа тебя так обеспечивает. Я начал без праздников и выходных работать на торговца плохонькими кондитерскими изделиями, контрабандно переправляемыми за ненадобностью к нам из Европы. Даша повадилась лазать под стол, обнаружив ящик с просроченными шоколадными батончиками. Шоколад был сладкий, бледный и липкий, начинка отдавала химией. Но гаже всего оказался малиновый чай в пластиковых банках: подкрашенные кристаллы едкой кислоты. Я почти перестал бывать дома. Приходил – дети уже спали. Как они теперь оценивали папу – не слыхал. На лето отвезу их в костромскую деревню. Избу купил за гроши на первые торговые заработки. Так и так детей не вижу.

КАТЯ

И вот я томлюсь в деревне. Детей едва замечаю. Весь день с чердака вглядываюсь за овраг: что делается в соседней деревне Вражки. Приехал! у них на дворе две взрослых фигурки. Не к дочери Лизе и не к жене – ко мне! Ссыпаюсь с лесенки (только бы ноги не переломать). Спешно моюсь, тру пемзой измазанные в огороде пятки. Мою голову, трясу ею, как собачка, и на чердак. Едет! по крайним амбарам скользнула тень велосипедиста. Дети аукаются на опушке в малиннике – я выбегаю его встречать. Четвертый ребенок мой будет похож на Лизу.

СЕРЕЖА

Мне так хотелось еще раз пройти через это ожиданье. (Господи, Сережа, тебе что, мало было троих? – Выходит, мало, Вадим Анатольич.) С рожденьем Оли я ушел из деканской мастерской, открыл свою торговую точку. Старшие дети спят, маму мы отпустили в театр. Сижу один на один со своим долгожданным ребенком. Маленькое Рождество – приход нового человека. На земле мир, в человецех благоволенье. Придите, волхвы! одарите нас. Катя задумала менять московскую квартиру на очень большую в Балашихе, возле наших деревенских друзей Валентина с Аней – у них дочка Лиза. Пусть, ее квартира – ее решенье. Торговые связи с Балашихой у меня есть, передислоцируюсь туда. Не Бог весть как сложно. Безумно жаль Москвы, ее культурного слоя. Но я с ним уже распростился. Только Катя пользуется. Раз она ради детей готова на такую жертву…

ВАДИМ

Несчастные! на дворе девяносто третий год. Мария и Россия разуверились в Ельцине. В стране неладно, в семье неладно. Какой к чертям собачьим четвертый ребенок? На кой ляд тридцатитрехлетней Катерине, разлюбивши мужа, имея троих детей школьников, старший сын подросток, на кой ляд ей снова-здорово? (Вадим, не ворчи. Как живут, то и ладно. Они ведь сами их кормят-растят. Их дело. – Женщина, ты городишь вздор. Чтоб человек вез свою поклажу, недостаточно его согласья. Нужно, чтоб у него были на то силенки. Тебе не страшно, хотя бы эгоистически? Ты, корректор эфемерного издательства! они на тебя свалятся, если что. – Страшно, еще как. Всякий раз боюсь, не померла бы Катя родами. – По крайней мере честно ответила, демократка…) Сами видите, наши с Марией идиллические отношенья подходят к концу. Всё когда-нибудь кончается. Пятидесятитрехлетняя, худая, фанатичная, она меня раздражает. Бесит ее поворот на сто восемьдесят градусов – теперь она костит Ельцина почем зря. И деваться мне некуда. Дочь Татьяна, едва ей стукнуло восемнадцать, безо всяких объяснений ушла из дому. Отец Антонины, для разнообразия, помер, не вынесши перемен, партийный-распартийный. Антонина тут же подала на развод, осталась вдвоем с терпеливой матерью в двухкомнатной хрущевке. На что-то надеется. Я захватил в Марииной квартире большую комнату-фонарь, оставив ей маленькую (не расписан, не прописан). Зажил отдельно, включив старенький холодильник «Саратов» с морозилкой на три ромштекса (забыл, как они выглядят). Приходи ко мне, Глафира! Мария в себе не замкнулась, но завела новых, вовсе чокнутых друзей – пишет теперь вместе с ними на всех заборах, какой подлец Ельцин. Народ бунтуется, Белый дом горит – я перевожу из Вордсворта и плевать хотел.

СЕРЕГА

Три года Лерин отец дал мне на разворот, и то спасибо. Хмыкал встречая, но разговора не заводил. Я знал от его парней, что Лера замуж не вышла – закрутилась в часто сменяемых романах. Мы с ней были два сапога пара. Побольше бы денег да чуть поспокойней жизнь – я б ее удержал. Ну и что б я с ней делал? детей нарожал? нет, спасибо. Пусть братец Сережа старается. На четвертый год тесть меня вежливенько попер. Почти сорокасемилетний, в мальчики я не годился, а двигать дальше – рылом не вышел. Точнее характером. (Гордый ты черт, Серега. И ленивый – жуть.) Младший мой товарищ Игорь Звягин тоже вылетел по подозренью (честно говоря, не лишенному основанья) в шашнях со мной. Да-да, женщины после прокола с Лерой долго вызывали во мне тошноту. Вдвоем с Игорем устроились мы охранниками в институт связи: сидели за пуленепробиваемым стеклом, студбилетов не проверяли – рисовали кто во что горазд, он даже лучше меня. Наша нравственность никого не интересовала. Мы своих воззрений в студенческой среде не распространяли. За непарадной дверью виднелись березовый парк и спортплощадки. Некурящие, выползали мы в зарешечённый загон для куренья – дышали, пока звонок не прозвенит. На перемене туда вваливались студенты, а мы убирались в стеклянную будку заканчивать рисунки. Годится и такая жизнь.

КАТЯ

Сережу я уговорила как всегда легко – мы переехали в Балашиху. Напрасно. ОН приходил только с женой, та ждала второго ребенка. Никаких намеков не понимал, никаких таких разговоров не поддерживал. После рожденья сына они и вовсе уехали в Германию. А я с детьми в деревню из ненавистной опустевшей Балашихи. И никого рядом не было, кроме шестнадцатилетнего сына.

АЛЕША

Мамай обезумел. Я испугался ее воспаленного взгляда, и скорее на сеновал – остальные уже легли. Она за мной – в июньской белесой мгле явились пронзительные глаза. Столкнула лестницу – нечаянно или нарочно? Я спрыгнул на кучу рассыпавшегося сена, услужливо поставил ей лесенку, сам же в горницу – и на щеколду. Подвинул сестренку, лег к стенке. Не спал: Мамай в сенях всю ночь шибался о притолоку. Два дня я без Паши ни за какой нуждой не ходил. Потом в нижний дом приехал восемнадцатилетний худой очкарик Олег – недоучка, отъявленный тунеядец. Там дело пошло. Мы кормим и поим его, он мелет вздор, а я слушаю. Только бы не сбежал – у ней не поехала крыша. Мне теперь десять лет приходить в себя.

ВАДИМ

Я не видел Таньку два года. Два года, как ей исполнилось восемнадцать. Два года как я, обрадовавшись, перестал с натянутым лицом приносить Антонине постоянно меняющиеся числом и внешним видом деньги. Два года, как Танька исчезла из дому, не оставив неинтересной матери никаких концов (мобильных телефонов тогда еще не было). И вот мы с Серегой сидим на траве в Коломенском. Выдергиваем пожелтевшие травинки, жуем, говорим о том, какая живучая скотина человек. Вдруг Серега поднялся, замахал мне руками: пойдем. И показывает на молодого человека с девушкой. Сидят обнявшись чуть впереди нас. Я поначалу упирался, не хотел вставать. Потом до меня дошло: его Юрка, которого я видел считанные разы, и моя Танька – ее тоже видел не часто. Вскочил как ошпаренный. И где познакомились? знают ли, что их отцы вроде как побратимы? Жизнь нас с Серегой повязала. Погодите, это еще не всё.

ТАНЯ

Где познакомились, где познакомились. Всему виной редкая фамилия Заарканов. Мария Заарканова – мамина разлучница, старая дрянь. Сделала из моей матери мрачную стерву, когда я еще пешком под стол ходила. С такой матерью я прожила до восемнадцати лет – повидала кузькину мать. И вот девяносто третий – всё кувырком. Висят невинные плакаты: ФЛАГИ 900-00-00. Плати – и вперед. Я уже студентка филфака МГУ: отец подготовил втайне от матери. Оказался умным, но чудаковатым. Сентябрь, я только-только осмотрелась. Возле вечного огня на Университетском проспекте митинг. Посреди небольшой кучки ребят парень с красным флагом и волосами, забранными сзади резинкой. Подошла спросила: кто? ответили: Юрий Заарканов с пятого курса истфака. Заарканов… Мария Заарканова… моя мама преподает историю. Судьба ходила рядом мов гроза. Когда стихли крики, протиснулась к нему. Говорю: а Мария Заарканова… а ее сын Сергей Заарканов? Зачехливши знамя, отдал товарищу. Обнял меня за плечи: пойдем… мой отец – Сергей Заарканов, только другой… мерзавка Мария Заарканова под носом у моей покойной бабки родила от моего деда своего Сергея… тоже, туда же. Тут я бросилась Юрия целовать: мерзавка… именно так… она увела моего отца у моей матери – мне едва год сравнялся. Юра поцеловал меня в ответ.: забудь! забей! гляди вперед! Долго мы бродили по чуть тронутой осенью Воробьевке, потом неореволюционер отвел меня в богатенькую советскую квартиру, из которой его крутая мать выехала, купив более современную. Рок наших семей настиг нас. Юра перевез на собственной машине мои немногочисленные шмотки. Маме я оставила записку без адреса и телефона. Юрины разведенные родители за два года не наведались к нам ни разу. Звонили редко, и если подходила я, моим именем не интересовались. Юра иногда забегал к кому-нибудь из них за подачкой и еще работал: компьютерная помощь. Обычное дело. С хвостиком расстался – обрился наголо. Расстался и с нелегальным комсомолом после трудной победы Ельцина на вторых выборах, итоги коих из великодушия не поставил под сомненье. Сказал: если ровно половина населения против – я не стану настаивать. Гражданская война пятьдесят на пятьдесят обернется гибелью для России. Победителей не будет. Закончив истфак, работы по специальности не нашел, зато стал русофилом, как и мой невменяемый отец, который теперь наконец отыскался.

ВАДИМ.

Не отыскался – сам нашел дочь после двухлетней, нет, двадцатилетней разлуки. Отдышавшись от бегства в Коломенском, сообразил спросить у Сереги Юрин телефон. Я знал, что малый живет в бывшей кооперативной квартире, некогда купленной для Сереги с Людмилой, на Людмилино, конечно же, имя. Трубку поднял Юра – выслушал меня, и я появился у них на Фрунзенской. Там ругали Марию, и мне, упрямому, всё ясней становилось ее благородное бескорыстие. Отмалчивался, но угрызался: снять в Москве комнату становилось всё дороже, и получалось, что я Марию граблю. Никого я не полюбил за бурное и бестолковое время с нашего одностороннего разрыва, а она подозрительно хорошела. Причина скоро обнаружилась: Серега беспечно разбросал по прихожей и ванной свои хорошо знакомые мне вещи. Наши судьбы снова пересеклись – мистика. Кругом виноватый перед Марией, я не решился делать замечания Сереге относительно его нелогичных поступков.

СЕРЕГА

Конечно, нелогичных. Всегда ненавидел, ни разу не видавши, плаксу Марию, а после развода с Лерой женщин вообще. Но нас с молодым моим другом Игорем из экономии стали назначать на дежурство по одному, в очередь. Он отвыкал от меня, менял на глазах ориентацию в окруженье молодых людей обоего пола. Мне показалось – он прав. Шрамы от нанесенных Лериными когтями царапин побледнели. Я воскресал для нормальной жизни. Стал как прежде внимательно поглядывать по сторонам. Но молодые девчонки все прикинулись Лерой. Они, как когда-то в армии, были почти идентичны. Кукла Барби в разных нарядах. А вот идет женщина, глаза глубоко посажены, смотрят в себя, не вовне. Кудрявые стриженые волосы с проседью спадают на хрупкий выпуклый лоб, подсвеченный тайной мыслью, точно особняк в центре Москвы – мягким ненавязчивым светом. Я ей: Вы куда? Объясняет: созвонилась с Мариной Всеволодовной (заведует институтским издательством)…. им корректор нужен. – Ваш паспорт? – Пожалуйста… Заарканова Мария Васильевна. – Идите… всё равно я номер набрал какой попало. Посмотрела на меня без удивленья и укоризны. Я испугался: вдруг отлучусь – она проскользнет на выход без меня. Поспешил открыться: я Сергей Леонидыч Заарканов-старший… зайдите ко мне в каптёрку на обратном пути. Корректором ее не взяли. Хотели что-то издавать, не сладилось. Зато у нас сладилось: договорились – я пишу ее портрет. Интереснейшая модель, в жизни такой не встречал. Всё вру: любовь зашевелилась. По всем параметрам неподходящий кадр. Но любовь зла. Я понял и отца покойника, и Вадима: в тихом омуте черти водятся. Ну, чего ты, Вадим? тебе-то она нравилась? почему мне не должна нравиться? получается, сам не гам и другом не дам? (Возразить нечего.)

СЕРЕЖА

Да, мамми похорошела. А у меня пошла черная полоса. Алеша уже студент энергетического института, но с ним что-то не то творится: он меня буквально уничтожает. Ниспровергает на глазах. С Катей тоже странное: науськивает Алешу, натравливает на меня – низводят вдвоем. Вадим Анатольич, смурной, как и я, притащился, говорит Кате: знаешь, сколько было таких королев, что хотели короновать выросшего сына при живом отце? Или при мертвом, добавил я про себя – читай балладу Алексея Константиныча Толстого: Эдвард. Эдвард… Учитель же мой привел строку из Эдуарда Второго – Марло в обработке Брехта: и с головы отца короны не снимай. Алеша повернулся к нему задницей в блеклых рваных джинсах и сел за компьютер. Катя слиняла из дому, как она это себе в последнее время позволяет, оставляя четырехлетнюю Олю на наше коллективное попеченье. Поговорили, называется. Вадим Анатольич ходил по комнате, посадив Олю на закорки, и декламировал:

Что за педант наш учитель словесности,

Слушать противно его.

Всё о труде говорит да о честности,

А о любви ничего.

ВАДИМ

Серега с Марией меня не выгоняют. Я продолжаю прятать сырые котлетки в допотопную морозилку персонального, персонально мне тарахтящего холодильника «Саратов» – потом жарить на кухне в их отсутствие. Серега пишет с Марии безобразную обнажёнку и развешивает на стенах ее комнаты (как будто есть моя комната – это всё Мариино или, может, Сергея младшего). Делаю вид, что не замечаю. Дохожу до точки кипенья. И зачем я ее оставил, уступил не долюбивши? Торчу подольше на работе, когда надо и когда не надо. Преподаю на полную ставку в педагогическом университете – сейчас всё университеты да академии, негде плюнуть. Ставка маленькая, никому не жалко. Устав от бессмыслицы своей жизни, смываюсь на Фрунзенскую к Юре с Таней. Прячусь в обстановке юношеской доброты, которой я, блудный отец, ничем не заслужил. (Папа, тебе покрепче или послабей? – Как получится.) Прячусь, прячусь – и вдруг обнаруживаю со скрытым облегченьем, что Серега ушился от нас с Марией (как будто существуем мы с Марией). Эта ни в какие ворота не лезущая любовь у него получилась даже длинней чем обычно. Ну, до очередной весны. А та немного запоздала. Еще в полях белеет снег.

СЕРЕЖА

Мамми угасла как свечка – Катерина полыхнула, хоть бей в набат. Когда я редко-редко выбираюсь в деревню, младшая дочка называет меня «дядя Олег». Поделом мне, надо было иначе селить семью. В запакощенном, перенаселенном Подмосковье. В коттеджном поселке, средь общего архитектурного убожества – спроектировать самому. Некогда, и денег не хватит. Если не расширяешь торговли – неуклонно дрейфуешь к разоренью. Расширяешь – зашиваешься и деградируешь. Любить во мне уже нечего. Спрятал жену в деревню как в сейф. Вскрыли. Я стал попивать – вор вышел из тени на свет. Пил со мной, распоряжался в моем доме со знаньем дела. Сажал на колени Олю – та обнимала его за шею. Мы пораньше в Москву – он за нами. Алеша его кладет на свой диван, сам ложится на пол. (Господи, да я на потолок лягу, лишь бы он не переметнулся – у ней крыша не съехала. Хожу с ним по военно-патриотическим клубам, надеваю галифе, участвую в акциях. Лишь бы забыть этот сеновал. Презираю слабого своего отца. Пусть спивается! мы пойдем другим путем.)

МАРИЯ

Сергей Заарканов-старший! я думала, деется чудо. Оказалось: человек, не пропускающий ни одной юбки, включил меня в свой список. Поставил галочку и пошел дальше. Мужчина так запрограммирован: он должен всех охватить. Как хороший бульдозер, вытащил меня из старости, куда столкнул Вадим. Раньше времени столкнул или вовремя, не знаю. Лучше пораньше. Блажен, кто откажется от мира прежде чем мир откажется от него. Что теперь будет со мною? стану смешна, как все молодящиеся женщины. Люди будут тыкать меня носом в мой возраст. Брехтовская недостойная старая дама. Начну таскаться по тусовкам (их еще надо найти) и уходить опустошенной. Скорее сдаваться. Хотела приручить Олю – не вышло. Сижу унылая, молчу, и там еще какой-то Олег. Бог с ним, мне хватит своих горестей. (Мамми, я гибну. Взгляни на меня, мамми. Ты можешь что-нибудь сделать, мамми? Не смотрит, не слышит. Я гибну.)

ВАДИМ

Она так убивалась, Мария – она земле предавалась. Должно быть, ей еще тяжелей было в моем присутствии. Но деваться мне было некуда, а она слишком деликатна, чтоб попросить меня вон. Кирпичную пятиэтажку на Татищевской улице, где я вырос, давно надстроили, приделав снаружи лифт. Там живет в однокомнатной квартире мая мать со вторым мужем. Прописан я у Антонины. Ее мать умерла – уходят, освобождают место для нас, а стоит ли? Антонина наконец взяла себе какого-то из Благовещенска, тот извлекает из земли кабели перед новой застройкой, командует бригадой узбеков. Я опоздал. (Мог не спешить, у тебя не было шансов. Живи со своей столетней красоткой.) Я и живу. Вру. Живу рядом с Марииным горем. Ночами слушаю, как встает, возит тапками по коридору. Утром тащится на работу: держит корректуру в крохотном издательстве, что возникают и лопаются подобно мыльным пузырям. Почки за окном тоже лопнули – затяжная весна перешла в наступленье. Идет-гудёт зеленый шум, зеленый шум, весенний шум. Но Мария, прошаркав в который раз на бессонное свое ложе, всякий раз запирает дверь: Серега привинтил накладной английский замок – от меня, от друга. От беспардонного бесплатного Марииного постояльца, некогда знавшего, как сделать ее счастливой. Ушло оживленье, находившее на меня при виде ее. Умолкло, заглохло, остыло, иссякло.

ТАНЯ

И чего они такие несчастные? у нас с Юрой всё о'кей. Жениться теперь никто не женится: boy friend, girl friend. Меня лично замуж не тянет: хорошую вещь браком не назовут. Повсюду плакаты против СПИДа: верная любовь – единственная гарантия. Это не про меня, про кого-то другого. А я полюбила потому что полюбила. На филфаке отучилась, работы по специальности, как и Юра, не нашла. Юра сказал: ништяк… пять лет потусовалась – и хватит. Я утешилась. В офисе за компьютером место всегда найдется, если хорошо выглядишь. Здесь как раз тот самый случай. Сижу в офисном вертящемся кресле. Люди тут смешные: старательно выдерживают неведомо кем заданный стандарт – в одежде, в речи, в поведенье. На меня, новенькую, накинулись: то да сё, да что Вы пьете. Потом видят – я на них не западаю, свалили в туман. Юра тоже в чьем-то офисе. Что конкретно делает – я не въезжаю. Сейчас всюду так: повинуйся непосредственному начальнику и не задавай лишних вопросов. Его уже повысили, дали двоих подчиненных. Парней или девчонок – я не интересовалась. Денег нам хватает, живем на яркой стороне: фитнес, боулинг, Канары. Папа приходит – пятидесятилетний, седой, неухоженный. Зарабатывает втрое меньше, чем его студенты-второкурсники подрабатывают по мелочам. Само собой, они ему бедности не прощают: диктуют оценки, грозят пожаловаться, берут на испуг. Особенно платники. У нас он с порога за свое: Помнишь, Таня, рязанскую деревню? дом, где я был единожды, перед твоим рожденьем, а ты много раз? – Помню, папа. Варенье из лесной малины, засохшее в трехлитровой банке. Ковыряли, ломая алюминиевые ложки. Лишь бы не разбить. Солнце садилось на том краю поля в тучку. – Вспоминай, вспоминай. Под мамой в то лето изгородь подломилась. – Папа, я этого помнить не могу, я тогда еще не вылупилась. – Должна помнить, под тобой подломилось. Запомнила, как туман лежал на лугу? утром, как выглянешь с сеновала в окошко, затянутое паутинкой? (Только не про сеновал!! – Алеша, не встревай… тебя здесь нет. – Откуда Вы знаете, Вадим Анатольич? Может, я незримо присутствую. – В самом деле, откуда мне знать? Когда действительность перестает удовлетворять человека, ее рамки незаметно раздвигаются. Лиха беда начало.) – Папа, Юра уснул. Мы его заговорили. – Нет, я не сплю. Просто закрыл глаза и вижу твою деревню. Низкий дом с голубыми ставнями. – Ага, верно. Папа, он и правда видит. – Стыдитесь, филологи. Это Есенин. – Что я, не догнала? Просто он неотделим от российской сверхдействительности. Так мы на Канары, Юра? лезь в интернет.

СЕРЕГА

Туманная Вадимова Мария, накрывшая меня с головой точно облако, чуть было не оказалась моей последней реализованной любовью. Расставшись с ней без прощания, я прокололся второй раз в жизни на первой же девчонке. Без труда поставил себе хорошо знакомый диагноз и занялся самолеченьем. В это время у девчонки обнаружили СПИД. Прогресс пошел семимильными шагами – скоро носа нельзя будет высунуть. Девчонка сдала всех кого знала. У меня СПИДа не нашли. Долго искали: по сопоставленью дат мог быть. Леденящее прошелестело рядом – аж волосы встали дыбом. Вырвавшись в конце концов из лап медиков, убедился на опыте, что я полнейший нуль. Психофизическое следствие произошедшей передряги. И все традиционные болезни разом навалились на меня, раздолбая. Андромед! андромед! висели объявленья на всех столбах. Теперь это меня касалось. Кусалось! еще как кусалось!

КАТЯ

Собрались к вечернему чаю – мы с Олегом и дети. Рассаживаемся, наблюдаем в оконце, как Алеша на травке возится с самоваром. Внес, поставил на стол. Вытянувшаяся Даша первому налила дяде Олегу. Подвинула к нему пирог с капустой, стараясь поймать его одобрительный взгляд. Не дождалась, села. Паша спросил Олега: что такое дефолт? Ответил Алеша: это С

емья присвоила транш – валютное перечисленье наших заимодавцев, и правительство объявило о национальном банкротстве. Пили молча. Даша уже убрала со стола – приехал отец, испуганный, дрожащий, заикающийся. Олег ушел ночевать не к себе в нижнюю развалюшку – за овраг, к Леокадии. Та меньше стеснена в деньгах. Ненавижу мужа.

СЕРЕЖА

Меня спас от разоренья оголтелый патриотизм. Липкий швейцарский шоколад внушил мне стойкое отвращенье к формально более выгодному импортному товару, и я худо-бедно перебивался на отечественном долгоиграющем молоке и отечественной ламинированной корейке. В момент резкого падения рубля я не только выжил, но сменил свои три контейнера на маленький магазинчик. Однако Катя после дефолтной паники перестала скрывать презренье ко мне, и сон отлетел от меня, как от андерсеновского китайского императора. Только я засыпать – мощный разряд, словно на электрическом стуле, сотрясал мои члены, и я возвращался к невыносимому бодрствованью. На другом конце Москвы не спала моя мать – старая женщина, мучимая фантомом любви, для нее уже невозможной. Она, единственный человек, которому я доверял после глобальной измены жены и детей, была выведена из строя диверсией моего полного тезки. Сергея Леонидыча Заарканова. Я знал эту историю – Вадим Анатольич рассказал в общих чертах. Но и ему я теперь не доверял, после его разрыва с матерью и оккупации им злосчастной комнаты. Представлял себе, как тяжело сейчас для мамми такое принудительное соседство. А еще чаще представлял себе облачные замки, выстроенные в вечном небе Великим Архитектором, и откровенно мечтал о побеге туда. О грехе самоуправства я, несостоявшийся религиозный реформатор, убежденный в потенциальном мессианстве едва ли не каждого рождающегося человека, вовсе не думал. Наступал белый день, тесня ночные виденья. Чужая женщина спала вблизи меня, не рядом со мной, на трехспальном нашем ложе. А за стеной Даша, ранняя пташка, страстная фольклористка, выводила деревенским белым звуком:

Э-э-эээх, зеленейся, зеленейся,

Мой зелененький садочек.

Э-э-эээх, вы воспойте, вы воспойте,

Мелки пташки да во садочке.

Э-э-эээх, взвеселите, взвеселите

Мого гостя дорогого,

Э-э-эээх, мого гостя дорогого,

Мого батюшку родного.

И заходилась в беспрерывном причитанье:

Э-э-эээх, он не часто в гости ходит,

Поманенечку гостюет,

Одну ноченьку ночует,

Под оконцем спать ложится,

Ему ноченьку не спится.

И заканчивала сокрушенно:

Э-э-эээх, то не зоренька зоряе –

Дочка батьку спровожае.

Молодой дублер не вытеснил отца из подсознанья: Даша любила меня безотчетной генетической любовью.

ВАДИМ

Я с самого начала попросил разрешенья не говорить о том, как ушел Сережа. Мария боялась подойти его поцеловать – повисла на шее у Таньки. Нашла на ком повиснуть! Через четверть часа я перевесил Марию на себя, разняв ее худые руки. Мужчин хватало и без меня: Серега, Юра, Алеша, Паша. Справятся. Олег уехал – сказал, насовсем – в город Тутаев к одной своей хорошей знакомой: Катину семью теперь надо было поддерживать, а это не по его части. Таня с Юрой не то чтоб простили Марию – скорей закрыли глаза на ее прошлые вины. Фигура Сергея-младшего, отступая к горизонту, казалась мне, а может и еще кому из присутствующих, огромной и всё заслоняла. Слова, оброненные им в теченье короткой жизни, сейчас выстраивались в моей памяти единым ученьем, никем же ранее не возвещенным: случившееся в первом веке нашей эры не единично… мессианство в природе человека… он подобие Божье в большей степени, чем мы думаем… почти всякий пришедший в мир потенциальный Христос… воспитанье, втискивая человека в социальные рамки, убивает его божественную сущность… лишь воспротивившийся принужденью имеет шанс на бессмертье… оно избирательно, бессмертье... сказано – не позволяй душе лениться. Собравшиеся молчали, не смея взглянуть друг на друга. Что-то висело над нами, мешающее судить распорядившегося собою, а заодно и висящую на мне, не умеющую распорядиться собою мать его. Истинно говорю вам: кто захочет душу свою сберечь, тот ее потеряет. Даже печаль казалась неуместной. Наконец пришел чуждый чарам распорядитель и втиснул происходящее в рамки ритуала.

КАТЯ

Я вдова. Позвонила ЕМУ на мобильный в Германию. Не приехал, но устроил Алешу на хорошие деньги в филиал ихней фирмы – здесь, рядом. Всё остальное шло мимо меня: фиктивная смена миллениума, ученье Паши на первом курсе МАИ и Оли в приготовительном классе. Я очнулась лишь с новой любовью: слышу, кто-то целует меня в хрустальном гробу. И я встала.

АЛЕША

Мамай, конечно, спал фигурально выражаясь. Бегала – задние ноги обгоняли передние. Долго не работала – моего организованного дядей Валентином заработка хватало на пятерых. Магазинчик она сразу упустила, слишком доверяя миловидному приказчику. Переходила из веры в веру, из общины в общину. Ездила в Саратов на православные семинары – спала там на гимнастических матрацах – и в Питер на мистические бденья. Клевала что ни посыпь, только бы быть на людях. Наконец пошла работать. Освоила компьютерное проектированье жилых зданий. Хорошо освоила – приходила домой к полуночи. Учил ее некий женатый мужчина – тут Мамай встал из хрустального гроба, и началась новая история нашей семьи. Как потом оказалось, счастливая история: дядя Витя на редкость здравый человек. Не нужны нам зааркановские сложности. Боюсь в себе этого гена, борюсь с ним.

СЕРЕГА

Я не боюсь в себе зааркановского старобольшевистского гена. С гордостью несу его по жизни. И смерти не боюсь: умел родиться – умей помереть. На войне как на войне. Старости не боюсь (вру). Не может быть в жизни одно хорошее – должно быть и хорошее, и плохое. Нет на земле моего полного тезки. Нет и не будет. (Так это было твое лучшее я, Серега. У людей оно внутри, а у тебя разгуливало само по себе, как нос поручика Ковалева.) Возможно, Вадим прав. Я же его, свое лучшее я, и хоронил. И сын мой Юра с Вадимовой дочкой Таней. Как они на травке тогда сидели в Коломенском! И сам Вадим. И Мария, такая старая, такая страшная, что мне стыдно стало за прежнюю свою любовь. Хорошо, никто не знает, окромя Вадима, а он не болтлив. (Неправда – я рассказал Сереже, и он унес с собой в могилу твою тайну, твое имя и оба твоих таланта.) Да, с талантами дело плохо – с тех пор, как я ушел из большого секса. Или меня комиссовали – я путаюсь. В общем, с тех пор как я ни с кем не путаюсь, с тех пор как меня к женщинам не тянет – меня не тянет ни к перу, ни к мольберту. Полная неспособность. Да ладно, сейчас пробиться очень трудно. Все ломанулись – кто в живопись, кто в поэзию. Не протолкнешься. Можно и передохнуть. Утих, положил себя в долгий ящик. Время течет надо мной. Самое время вспомнить о вечных ценностях. И я отправился в бывшую нашу с Людмилой, то есть Людмилину кооперативную квартиру, втиснутую в фешенебельный район, на Фрунзенскую набережную, к Юре-Тане. Застал там Вадима и обрадовался. Он тоже не пишет – жизнь затюкала. Мне стало обидно за нас двоих, и я придумал новый финт. Пошел к Марии, посидел у нее, поглядел в упор – на меня поперла мощная волна энергии, прямо цунами. Дома взялся за кисть – получается. Потом за перо – выходит. Мне патент: я открыл механизм творческого вампиризма. От Марии не убудет: она черпает непосредственно из космоса. Есть такие инопланетяне. Искать пассионарных Марий, околачиваться возле них, раз сам выдохся. Теперь я знаю, что значат слова. «вдохновить на созданье» или «она была его музой». Нужно расшевелить импульсивную женщину – это нетрудно. После круто развернуться и бежать с поля любовного сраженья, унося с собой порцайку ее энергии. Попробуйте, мастера культуры – скажете мне спасибо. Я задействовал свои датчики и взял след пианистки лет сорока – у ней сильный удар. (Между прочим, Серега, так живет маньяк-убийца. Убивая, он похищает недоиспользованную энергию жертвы. Некоторое время ходит спокойный и довольный, потом у него начинается депрессия, ломка. Мается, ищет новую жертву. Находит по неформальным критериям: с кем он может справиться, или кому и так жизнь не мила – смелая мысль мне стукнула в голову. Замочит, и опять какое-то время смирный, благостный.) Но я-то не для себя, Вадим. Я человечеству отдаю. (Брось, Серега. Человечество как-нибудь перебьется. Мы его заколебали своей художественной самонадеянностью.) Да ну тебя, Вадим. Бабы сами напрашиваются. Это такой народ – их только ленивый не подоит. На женщину не нужен нож – ты ей немного подпоешь, потом покажешь медный грош, и делай с ней что хошь. (Циник ты стал, Серега.)