355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Наталия Ипатова » Имперский Грааль » Текст книги (страница 14)
Имперский Грааль
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 23:35

Текст книги "Имперский Грааль"


Автор книги: Наталия Ипатова



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Цель их была очевидна – прорваться в круг и расстрелять тех, кто укрылся там. Если на Авалоне нет колонии НН, нет и предмета для спора. Сквозь наш воздушный щит они прошли, как свет через стекло. Тут у нас вторая линия: прошедших встретил плотный заградительный огонь. Взгляд сверху выхватил Морган: даром что разжаловали, на ее духе это ничуть не сказалось. Стояла, широко расставив ноги, и палила по машине, что перла на нее. Та пронеслась поверху, низко, а Морган, не переставая стрелять, упала навзничь и была вознаграждена – очередь вспорола поджарое брюхо, и чудовище, испуская маслянистый дым, свалилось в лесок.

Они смертны.

Мы тоже. Отец на своем месте, вел смертный бой – я готов поспорить! – в теле «реполова». Механики, когда Норм отдал соответствующий приказ, проточили втулки винтов, и пулеметы стреляли сквозь них. Ты палишь в того, на кого прешь. Там, где важны миллисекунды, чем проще, тем эффективнее. Он выжмет из своей эффективности все, он дирижирует боем, как симфоническим оркестром. Все Эстергази очень музыкальны. Это генетическое. У меня это тоже наверняка есть.

– Брюс!

– А?…

Это Норм протолкался к нему.

– У меня больше никого нет, – крикнул он снизу. – Прикрой с воздуха, пока мы уведем их в лес.

– Я? Эээ?

– Ты сам знаешь. Должен знать. Поднимай их! Командуй. Все!

– Да, пап… Слушаюсь, командир, чиф!

Высокая нота Брюса перешла в ультразвук. Вот оно, когда дошло до дела… Не фермеру же с Сизифа вести боевых Мамонтов!

Норм смотрит на это иначе, я это позже пойму. Не наконец-то позволили отличиться и погеройствовать, а именно что «больше никого нет», и еще – «что я скажу матери?». Но сейчас мозги у Брюса работали в другую сторону. Честно говоря, сейчас Брюс вообще не помнил, есть ли у него мозги.

– Саяна, сцепы долой! Груз – долой!

Прижимаясь к тюкам, ответственная за груз Голиафа девушка поползла вдоль низкого бортика платформы, отцепляя тросы, и тщетно попыталась сбросить или столкнуть хоть один тюк…

– Не парься, щас я их свалю! Спрыгивай. В лес, говорю! Андерс, слышишь меня?! Переключай на «вверх»!

Это все оралось в динамик, но для верности Брюс высунулся наружу и просемафорил Андерсу сжатыми кулаками, большие пальцы оттопырив вверх. Андерс из своей кабины высунулся точно так же.

– Ага, я понял!

А «понял» значит «пошел».

Заработал репульсор, кабина налилась дрожью, и это была совсем другая дрожь, нежели обычная для Мамонта рабочая вибрация. Эта пронзительнее и выше, у нее другая частота, от которой ломит зубы. Брюс взял левую ручку на себя, это – вверх, и утопил до упора левую педаль, инициируя крен-самосвал. Голиаф оторвался сначала правой гусеницей, ссыпая наземь все, чем был гружен, затем взмыла вся туша, Брюс перебросил на грудь перекрестье ремней – на марше он ими пренебрегал. Уже в воздухе, с чуточным опозданием гироскопы выровняли бульдозер. Инерция колоссальная, кажется, будто эта штука на тебе надета и ты сам ворочаешь ей все шестеренки. Так принято – считать свою технику особой противоположного пола. И любить. У папы была Тецима, а у мамы – Назгул. Промахнулся, дурак, или повелся на Грозного Германа от Андерса Деке. Германа-то поди Андерсова бабушка именовала. Надо было Большой Бертой звать. И… ой, какие ассоциации. Ой, да какие уж тут ассоциации!

Мальчик, как твоя фамилия?

Земля провалилась вниз: глянув туда, Брюс разглядел только Морган, застывшую с поднятым к небу лицом и, кажется, с открытым ртом, и помахал ей исключительно из удальства. Остальные торопились в сторону леса, держась преимущественно врассыпную: один зажигательный снаряд на полусотне метров площади все, что горит, превращает в очаги мелких возгораний. Все, что не горит, – тоже. Бойцы ССО ободряли гражданских и понукали их. И отстреливались.

Норм вскочил к Андерсу в момент, когда тот отрывался, и палил, стоя на подножке, с одной руки, другой держался. Он щурился, ветер сек ему лицо колючей снежной крупой.

Если продолжить музыкальную ассоциацию, в бой вступили валторны.

До сих пор Брюс думал, будто бы поражающая сила Мамонтов, летящих по небу клином, воздев отвалы – исключительно в том, чтобы довести противника до смерти от хохота. Наверное, этот фактор тоже сыграл свою роль.

Конечно, никакой тебе маневренности. Зайти истребителю в зад и треснуть его отвалом по хвосту со всей дури можно только в шутку, да и то во сне. Истребитель не дурак и уж настолько-то моргать не будет.

Из всех компьютерных игрушек в детстве своем Брюс более всего любил ролевые, ну и еще – стратегии, и жизненно оскорбился, когда Харальд взялся обучать его пространственным крестикам-ноликам. Дед, однако, объяснил, что пока у тебя в этой клетке стоит крестик, противник не нарисует в ней свой нолик. Разве только собьет. Иными словами, управляя из своего УССМ всем клином и при необходимости перегруппировываясь, Брюс поставил на пути врага стену, которую ни обойти, ни перепрыгнуть.

Разумеется, по ним стреляли. Стрелок Ротрок палил в ответ через щель полуопущенного оконца и жалобно чертыхался, когда в пластике появлялась очередная оплавленная дырка. Брюс непрерывно орал в динамик, кому налево, а кому вверх, и кто кого прикрывает, и почти не обращал на Ротрока внимания.

Делал что мог! Мамонт может быстро падать и медленно подниматься, а еще важно и неторопливо вальсировать на одном месте, подставляя заходящему на цель стервятнику могучую непробиваемую задницу. Он ведь, заходящий, тоже имеет для обстрела несколько удобных секунд, а после ему приходится заходить на второй круг. Пространство его маневра как раз и ограничено нашими «крестиками», грамотно – ну, я надеюсь! – размещенными в достаточно тонкой воздушной прослойке меж твердой землей и нависшей тучей.

Извечное противостояние меча и щита в авиации разрешилось безоговорочной победой первого. Защита истребителя – его скорость, кто быстро летает, на том нет брони, а металлопластики и отражающие напыления пробиваются кинетической пулей на раз, только попади. Сейчас, правда, мало кто использует кинетику. Луч тоже работает, но луч энергоштуцера тонкий, как вязальная спица, а у этих – автоматические лучеметы с призматическими насадками, сектор поражения не сравнить, даже на земле оставляют за собой оплавленную дорожку-строчку.

О том, что и на него найдется управа, Брюс Эстергази не думал ровно до тех пор, пока Голиафу не выбило гироскоп. Ну, это называется – повезло. Ротрок слабо и матерно пискнул и повис на ремнях, Брюс его понял. Голиаф тяжело заваливался налево, притягивая к себе планету. Бочку на этой штуке… не выполнить. И даже не страшно, а удивительно как-то. Вроде того, что – так вот как это бывает?

У него два репульсорных сопла вниз, гироскоп манипулировал ими автоматически, когда был жив. Еще четыре по бокам, для маневрирования в воздухе: ими правит правая ручка, разбалансируя тяги, но не о них сейчас речь.

– Меня подбили, – говорит Брюс в динамик. – Сажусь. Прикройте.

Голиаф уходит вниз, строй смыкается над ним. Попробуем вручную.

Мать безумия, как это, оказывается, трудно! Педали двигаешь по миллиметру, а многотонная туша сопротивляется тебе всей своей инерцией – ей, понимаешь, хочется набок! А пережал – в другую сторону завалился.

Ощущение такое, словно сидишь в ухе пьяного великана – центр равновесия, говорят, именно там, в ухе! – и пытаешься удержать его от падения.

С высоты пяти метров мы просто упали, рухнули, взметя рыхлый колючий снег вперемешку с комьями желтого глинозема. Гусеницы рассыпались от удара, катки перемешало и смяло. Ремни пришлось резать. Ротрок выпал на живот. Все, этот Мамонт больше никуда не пойдет – груда исковерканного железа. Внезапно Брюс испытал острое чувство потери. Ненависть растет на таких чувствах, а на ненависти – цветы зла, и Брюс собрал разом целую охапку. Ушибленный планетой. Космическому истребителю не понять.

– В лес, в лес, не стойте на виду.

Наверное, он был оглушен, потому что не помнил, как его подхватили под руки и увлекли под прикрытие деревьев. И в общем, вовремя, потому что зажигательная ракета превратила павшего Голиафа в клубок вонючего черно-красного пламени.

Воздушный бой быстротечен. Он, в первую очередь, ограничен боезапасом, который приходится весь нести на себе, но бог бы с ним, с боезапасом – лазер много не весит. Заряд батарей и топливо, каковое в поле тяжести планеты приходится жечь непрерывно – они рассчитываются на «долет-улет» плюс небольшое время на саму акцию. Торпед тоже всего две, а на хорошую ковровую бомбардировку ходят машины принципиально другого класса. Так что вне зависимости от степени исполнения задачи время, отведенное на нее, истекло. Машины противника, внезапно перегруппировавшись, взмыли ввысь и скрылись за облаками. Мамонты один за другим опускались в снег, из кабин выпадали обалдевшие пилоты.

– Это мы их, получается, отогнали? Мы? Их?!!

Один только Норм был не столь весел. Лицо его покраснело от верхового ветра, веки отекли. Во-первых, эти ушли, когда сами захотели, и, когда захотят, придут снова. Во-вторых, этим полетом мы посадили батареи на УССМах, а зарядить их прямо сейчас нам негде и нечем. Думать надо, что можно использовать в качестве источника, благо механики и физики под рукой, но пока мы думаем, машины стоят стадом, беспомощные и превосходно видимые сверху. Оставаться подле них – безумие. На ходу только две машины – Абигайль и Китри, которым в самом начале велели сидеть на земле, чтобы не путали строй.

– Не будем терять времени. Перераспределяйте груз на этих двоих. Только еду, палатки, питьевую воду. Аккумуляторы? Нет, ими придется пожертвовать. Замаскируйте все, что не сможем взять, потом вернемся… если еще будет за чем возвращаться. База недалеко, пара пеших переходов. Да, пеших! Поедут больные и дети, прочие пойдут своими ногами. Да, личные вещи на себе. А вы хотите здесь выжить?

* * *

Они меня вычислили! Один прицепился на хвост, словно у него ко мне бог весть какое личное. Строчит как заведенный, и ни сбросить его, ни потерять, и попадает, вот что неприятно. Толковый мальчик, Назгулом бы я с ним потягался, а «реполов» – птица мелкая, можно сказать, безобидная. Пушка у меня одна, смотрит вперед, да и ту недавно поставили. Чужая она этому телу, как третья нога.

Страсть истребителей пристраиваться сзади породила множество шуток, в основном неприличных, но факт есть факт – ты его не видишь, а когда видишь, уже слишком поздно. Это если ты человек, а «реполов»-то сам по себе видит больше, чем сообщают пилоту его системы.

Такие кренделя выделываю, был бы человеком – забыл бы дышать. Негодую и восхищаюсь: у этого парня вестибулярного аппарата нет вообще? Был один такой, в позатой жизни, Улле Ренн, светлая ему память. Одного я добился, увел его за собой, этого братца-поганца. Увлекся он, вот и ладушки, пококетничаем.

Игра, однако, становилась опасной. Волк превосходил «кукурузник» и мощью двигателей, и маневренностью, и вооружением. Несколько раз «реполова» весьма чувствительно обожгло: способностей Назгула хватало настолько, чтобы не подставлять самые уязвимые места. Я делаю все, на что способна эта машина, я знаю про это больше, чем пилот или даже механик… Больше, чем спроектировавший ее инженер, потому что я сам – машина.

Возможно ль, чтобы этот знал свою не хуже?

Под крылом проносилась вся местная топография: пороша, сметенная ветром в долины, коричневые ребра скал, холмы, распадки, эти черные скелеты, сгруппированные в рощи, куски зелени правильной формы, проглядывающие сквозь снег. Вдали проблескивало стальное море, вспыхивая опалом там, где сквозь разрывы туч его касалось солнце. Рубен так и не привык, что можно лететь и рассматривать под собой планету, для него это было так же странно, как ходить пешком. Только на Авалоне он начал находить в атмосферных полетах своеобразную прелесть: лететь, например, над водой, почти ее касаясь и оставляя за собой белый бурунный след – от воздуха, выдуваемого турбиной; или в шатрах света, розовых утром и золотых в предвечерний час, в разбросанных по небу перьях фламинго или в бегущем, размазанном ветром пожаре.

Прежде я в глупом своем высокомерии почитал природу лишь удачным, но дополнительным штрихом к романтическим отношениям, чем-то таким, чему человек позволяет быть от щедрот душевных: я, мол, всемогущ, но добр. Здесь, в хрустальной прозрачности Авалона, стало вдруг ясно, что все это существует само по себе и больше тебя, мошки, во столько раз, во сколько вечность длиннее мгновения.

Человек, не созерцающий природу, пуст. Я был пуст, но я исправлюсь.

Сейчас было не до пейзажей. При прочих равных используй голову, истребитель! Помнится, тогда я сбросил Улле, укрывшись от него в дюзе маточного авианосца. Молчи, Фрейд, молчи.

Как назло, ничего этакого не придумывалось. Воображение было переполнено картинкой медленно поднимающейся стаи бульдозеров. Чувство глубокого восторга, переходящее в шизу: нет, на орбиту эта штука, конечно, не выйдет, но в целом я не додумался бы так разломать нападающим строй.

Какое странное ощущение. Неизъяснимое родство с тем, вторым. Как это может быть: я никогда не расстреливал мирных фермеров и детей, и… и даже машина на хвосте совершенно иной марки! У нас, у Тецим, было некое чувство… да, братства. Фронтового или серийного – не суть. Что может быть между нами общего?

А не такой же – там?

Будучи первым рабочим объектом или жертвой – это как посмотреть! – имперского проекта «Врата Валгаллы», Рубен задумывался не раз, какова была дальнейшая судьба уникальной технологии. Кирилл божился, будто бы обрезал все нитки и все концы спустил в воду: документацию уничтожил, носителей оригинальной идеи – тоже. Но Кирилл, по сути, ничего другого просто и не мог утверждать, исходя хотя бы из самосохранения. Он и про Назгулов твердил, будто пустил их под пресс без всякой жалости, чтобы только не искали. А все равно искали и ищут до сих пор. Кирилл представляет собою ценность отнюдь не как отставной император Зиглинды – река течет, а эта утекла далеко! – но как ключ к технологии, способной обеспечить мировое владычество.

Он это знает и именно поэтому сидит в тюрьме. В хорошей такой симпатичной тюрьме с хорошей репутацией, он ее сам выбрал, когда подставлялся таможенным войскам.

Кто поручится, что где-нибудь в гараже, на окраине Галактики не шарятся на ощупь, варварски, не клепают новых Назгулов, уничтожая для этого высококлассных пилотов? Машины, в которых заточены души, для которых летать и стрелять – единственный способ чувствовать себя живыми? Как только первый эксперимент завершился удачей – а себя Рубен самоуверенно считал удачей! – над головами лучших навис дамоклов меч. В телах Тецим они были родине несоизмеримо полезнее. Он не был уверен насчет всех своих собратьев: тему «как ты умер» их разговоры старательно обходили.

Пошел бы на это Кирилл? Не знаю. Есть Кирилл, которого я способен воспринимать как друга, однокурсника и командира, с которым нас связывают отношения долга, причем взаимного, когда-то даже брата, и мне не хочется думать, что есть другой Кирилл.

Почему он, который сзади, не может быть таким же?

Да ни почему!

Вдали мелькнул вонзенный в небо шприц кислородной башни, характер атмосферных течений неуловимо изменился. Для «реполова» как раз уловимо, а для этого парнишки следом – ни разу. Сама башня – это пушка, она выстреливает в атмосферу озон. Но башня не существует вне инфраструктуры, а важнейшей частью ее инфраструктуры является ветер.

Тут много ветров, целый клубок или, вернее, слоеный пирог из ветров. Возьмешь чуть выше, и тебя потащит-повлечет к башне – это работает засасывающая система. Метров на десять ниже – и отбросит с силой выдуваемым кислородом. Этим системам башня как таковая вовсе не нужна: преобразование происходит в капсулах-кавернах, каковых множество заложено вокруг башни, и по виду не отличить, какие из них работают на забор, а какие – на подачу. У техников есть схема. А у крошки-«реполова» – только шкура и крылышки. И крошка-«реполов», не задумываясь, ныряет в эти потоки.

Я словно лист на ветру, но это бы ладно. Ветер перебрасывает меня с ладони на ладонь, а того, второго, крутит, как щепку в водовороте. О, да, у нас тут воронки и еще целый букет вибраций разных частот.

Весело ль тебе?

Мне – в самый раз, если только крылья не вырвет. Очень неудобно получится перед телом в кабине, оно не переживет. Дорого оно мне? Ну как сказать, учитывая, что оно более не есть необходимое условие жизни… Для чего оно мне так уж нужно? Разве для любви? Женщины, правда, обладают необъяснимой способностью любить весь семантический спектр: как истребителей, так и истребители, правду говорю, сам видел. Первая… ну не так, чтобы совсем уж первая, но первая из тех, кто имел значение, вошла в жизнь под нестерпимое сияние «Nessun Dorma». Моя Турандот… ладно, уже не моя. Меня всегда тянуло к тем, кто задает загадки. Поэтому вторая – как «Призрак оперы», пламя под слоем льда, свет во тьме и тень на свету, разгон и отрыв, если кто понимает. И кодовое слово, обладающее надо мной волшебной властью: «Зиглинда». Но «Призрака» поют вдвоем. Но-но, это кто тут Призрак? И значит ли это, что где-то ходят мои «Зеленые рукава» или «Siuil a Ruin»?

Почему всю дорогу меня преследует «Полет Валькирий»? Ну не люблю я Вагнера! Эй! Ты в белый свет стреляешь от отчаяния или прицельно?

Ну ладно, парень, сам виноват, мог бы и оторваться без ущерба для чести, я тебе полно возможностей предоставил. И то сказать, держать меня за хвост занятие более благородное, чем расстреливать фермеров на косогоре. Доброй тебе кармы.

«Реполов» мысленно вздохнул и выключил двигатели. А тот, что следом, не успел.

Зацепило обоих. Выносимый ударной волной на облаке черно-красного дыма, «реполов» оглох и ослеп, и потерял верх и низ. Нет, кислород, конечно, сам не горит, но с какой радостью он вступает в громкий и роскошный «бум» со всем, что воспламеняется так легко, как партия подготовленных к вывозу азотных удобрений, ждущих только искры! Я нарочно шел над ними низенько, почти траву стриг.

Неправда, я об этом не думал. Я пришел в себя в пяти метрах от разбитой машины, корпусом наполовину в кустах. То есть я еще не пришел в себя, потому что совсем не помнил, кто я нынче, и ко второй машине, лежащей на боку и смятой взрывом, словно стрекоза – бейсбольной битой, подскочил, даже не прихлопнув тлеющий на груди комбинезон, и припал к фюзеляжу с криком:

– Сестра!

– Медленно, – прошипел ему голос в висок, – руки вверх, чтобы видно.

А холодный раструб лучемета под ухо придал этим словам убедительности.

* * *

Рубен забыл о лучемете, стоило ему увидеть петлицы и нарукавный шеврон. Молот Тора на фоне золотой луны – он сам носил такие две вечности назад. Военно-космические силы Зиглинды. Родина тянется ко мне обеими руками? Мудрено ль, что все эти руки – женские?

Впрочем, женские – это сильно сказано. Девчонка в возрасте Брюса, белые волосы все в копоти и в грязи, длинные. Крупные черты лица, большой нос: а все вместе смотрится совсем неплохо.

Лейтенант? В этом возрасте?!

– Я не знал, что против нас играют зиглиндианские войска.

– Теперь знаешь. А что бы это изменило? – Она перехватила оружие другой рукой.

– Не знаю. Добавило бы сожаления и горечи, наверное.

Девица пожала свободным плечом. Она не знает, о чем он говорит.

– Как тебя зовут?

– У меня лучемет, а у тебя – нет. Значит, вопросы задаю я.

– Ну, задавай.

Она подавилась смешком: видно, ей нравилось быть хозяйкой положения.

– Сейчас задам. Ну… и как тебя зовут, «кукурузник»?

– Рубен, – сказал он. – Р. Эстергази.

– Сука! – И спустила курок.

Рубен невольно зажмурился. В нем самом, в сознании образовалась черная дыра, и он подумал было, что в нее глядится старая знакомая – смерть. Но она смотрела так долго, что стало ясно: не в этот раз.

– …но счастливый, – хмуро признала девушка, встряхивая лучемет, в котором что-то заклинило. – Положим, я психанула. Повторяю вопрос, только теперь попрошу без дурацких шуточек.

– А он не выстрелит, – сказал Рубен, до которого начало доходить, какими возможностями он располагает, если воспользуется хоть малой толикой воображения. – Даже хуже. Эта штука начнет стрелять, когда я разрешу. Так что вопрос, кто тут сука, предлагаю решать в более комфортной обстановке.

– Что за бред?

Вместо ответа Рубен кивком указал на ближайшее черное «дерево». Незнакомка встала в полоборота, раздраженным жестом отбросив волосы с лица. По взгляду, брошенному искоса, Рубен понял, о чем она думает: о возможности быстро развернуться, и еще – а не прыгнет ли он. Беда с молодежью. Понятие о чести исключительно теоретическое.

– Брось, – сказал он ласково. – Это ничего не даст. Я знаю планету лучше, чем ты. Без меня и без крыльев тебе не выжить, даже если ты все тут пожжешь.

– Меня будут искать!

– Меня тоже.

Больше для соблюдения уговора она спустила курок, ветка, воздетая в небеса, вспыхнула и прогорела, осыпаясь наземь искрами, как от сварки. И только сейчас стало ясно, что темнеет. Кажется, это первая ночь, которую придется провести здесь без крыши над головой.

– Работает. Только не грузи мне вакуум!

– Не буду. Так как твое имя, валькирия?

– Меня зовут Миранда Гросс.

– А… отец твой уважаемый – не замминистра? Она поджала губы. Ясное дело, дети шишек – по определению заложники. Что ж, я не удивлен. Она должна быть старше Брюски на год, рожденная на Зиглинде под бомбами. Девчонке нужна бездна характера, чтобы встать наравне с парнями в элитных войсках, и никакие папы тут не помогут: по себе знаю. А получить лейтенанта во… сколько?., девятнадцать, прикинув на пальцах? У нас, я помню, за красивые глаза…

Громоподобный треск швырнул обоих наземь: совершенно военное и исключительно рефлекторное действие. Показалось – рушится одно из черных «деревьев», но то была лишь тень «дерева», скользнувшая через поляну. Само дерево, узловатое и когтистое, не сдвинулось, но «почки» его раскрылись и выстрелили в небо лиловым фейерверком, а после – еще и еще: взрывалось одно, а потом те, что вокруг. Огни летели вокруг и осыпались пеплом.

– Магний, – пробормотала Миранда черными от копоти губами. – Или марганец? Кто из них горит фиолетовым? Они что, сдетонировали? Или это – тоже ты?

Угу. В романе-фэнтэзи меня назвали бы Великим Магом. Вот так мы и производим впечатление на девушек.

– Это они так цветут. – В рот набился пепел, и захотелось сплюнуть, но при дамах не приучен. Да и вообще на АВ не поплюешься куда ни попадя, а Назгулы тоже как-то физиологически не приспособлены… – Фейерверками. Прежде не видел, должно быть, какие-то условия активировали флориген. Это такой ген, обычно он находится в спящем состоянии, но когда он включается, растение зацветает. Как-то так, правда, меня уверяли, что эта штука – не растение. На чем мы остановились?

– Мой отец министр, – буркнула Волчица. – Уже, – и по голосу было ясно, что извиняться она не привыкла и что ее не интересуют ни генетика, ни тем более ботаника. Как их нынче учат? Ни групповых стратегий, ни командной психологии – только сбивать? Так-то оно проще, да. Каждый был бы просто чемпион…

– И что ты ему расскажешь? Как на бреющем расстреливала мирных фермеров?

– Мирных, ой! У вас ар-ми-я! Скажешь, нет?

У нас эскадрилья летающих комбайнов… сиречь бульдозеров, которые сгодились ошеломить вас на раз, а в другой раз мы еще что-нибудь придумаем.

– Вот придем к нашим, я тебе покажу, что это за армия. Водители, строители и подсобные рабочие моложе тебя. Хм… эту планету следовало назвать не Авалоном, но Аламо.

– Есть такая штука, игрушка. Приказ. Его надобно выполнять: вон из шкуры, кровь из носу.

– А если бы тебе приказали… залить плазмой деревню, в которой либо есть партизаны, либо их нет? Нажать на пульте кнопку и превратить планету в астероидный пояс? Расстрелять… ну… огромную обезьяну, засевшую на шпиле небоскреба – чудо природы, которое больше нигде и никогда? Есть такая штука, дитя, – стыд. Я знаю, каково это: перекрестье прицела, и у него тоже пушка, и правила игры известны обоим. Между чьим-то исходным интересом и гашеткой множество преград. Между твоим пальцем и гашеткой – только твоя совесть. Однажды оказывается, что это не компьютерная игра.

– Сразу видно, что ты не солдат.

– Я… просто довольно сильно ценю жизнь.

– Извини. Они не должны были тебя так называть. Ты классно летаешь, видимо, заточен под это, игрушка, но это ж не повод… А тебя для мальчика делали или для его мамы?

Рубен засунул руки в карманы и отвернулся в нелепом возмущении. Обалдеть. Писюха сравнивает меня со мной. Не в мою пользу!

– Во мне половина его генов. Я клонирован с его сына. Как меня назвать – его дело и его право.

А вот про маму не будем, ладно?

– Назвать могли, если у мальчишки ума нет, но ты не должен так называться. Это святотатство. Эстергази для Зиглинды слишком большое слово. Он герой. Сама смерть поставила его лишь на одно колено, если ты понимаешь, хотя прочих она кладет на лопатки. Если бы Зиглинде нужен был бог, то вот он.

– Эстергази такие же люди, как все. Им так же больно и страшно умирать.

Волчица скорчила мину.

– Мне абсолютно наплевать на Эстергази. Кто они такие? Империя кончилась, и их родина – вместе с ней. Все свободны, всем спасибо. Жалкие бездомные обломки. Ничего. Найдется кто-нибудь, ужо научит их родину любить.

– Не ты ли, красавица? Найдешь себе подходящего Эстергази и будешь его учить, а?

Она скорчила мину.

Вот она, новая Зиглинда. Нравится? Не жила при империи ни дня, но уверена, что все там было плохо. И попробуй только возразить. Имя ей мое не нравится, хорошее дело. То есть имя-то как раз нравится. Рубен мысленно хмыкнул. Даже слишком. Интересно, а если бы я назвался Р. Назгул?

Славный сын Зиглинды, символ ее и бог. Большой Гросс чтит мою память, с него станется. Что бы сказали на родине, если бы узнали, что этот бог – воскресающий?

* * *

Утром Брюс видел разбомбленную колонию, сейчас в сиреневых сумерках он имел возможность наблюдать разбомбленное общество. Люди – приличные, современные, большей частью интеллигентные! – до них только теперь начало доходить, что они погибли. Редкий десантник выживет, сказал как-то Норм, если отобрать у него консервы, биотуалет и запас питьевой воды.

Мы не будем двигаться ночью, чтобы не включать фар. Мы, вообще говоря, к вечеру уже вообще не способны двигаться, учитывая, что утром были спешены.

Когда решали, что взять, что оставить, Норм велел забрать палатки, термоодеяла и спальные мешки. Предполагается, что самым страшным врагом будет ночной холод. Днем-то на марше Брюс под вещмешком вспотел, а вечером, прохаживаясь по лагерю из конца в конец и ища, не нужен ли кому, почувствовал, как мороз подбирается к нему.

На первом же привале Норм распределил ССО, приписав каждого бойца к группе гражданских. «Ты – к медикам!» Брюс сперва хотел возразить: мол, негероично, а я сегодня весь из себя – ты меня на бульдозере видел, нет? – и что у нас, девчонок на эту должность не хватает, но передумал, когда отчим сказал вполголоса, что «им больше нужно». Это сейчас нет больных, а после – будут. Кому их ворочать? У них до черта груза, у медиков, и это тот груз, который мы не можем бросить. Неизвестно, насколько это все затянется, будем надеяться на лучшее и готовиться к худшему. Пересчитать консервы, ввести паек. Раздать обеззараживающие таблетки, чтобы можно было пить местную воду. Да, я знаю, что вирусов и бактерий, совместимых с нашим организмом, тут нет. Вы ручаетесь, что это могут пить дети? Нет? Тогда у вас есть полчаса – подумать. Что у нас тут можно есть из подножного? Я знаю, что только нами же и посаженное/ выпущенное плодиться и размножаться. Морган съела первое яблоко, значит – теоретически возможно. Да, безбашенная дура, но тем не менее опыт есть и этот опыт – положительный.

Мари Люссак упала в обморок, когда Норм бросил ей на колени кролика: как можно употреблять естественные протеины? Можешь не употреблять, желающие найдутся, твое дело сказать, из нашей ли он пищевой цепочки, этот несчастный кролик. Заодно таким нехитрым образом Норм рассчитывал наладить учет левых пищевых продуктов. Мало ли кто поймает кролика, птицу или рыбу: он или съест ее на свой страх и риск, или же, принеся ее в колонию, включит ее в общий рацион, потому что консервы только для детей. Мы все здесь цивилизованные люди, прошедшие в школе курс ОБЖ. Психологически – они будут проверять. Морган, оказавшаяся поблизости, предложила дать барыньке понюхать носок, однако встретила неудовольствие чифа, и инициатива ее увяла.

На первый взгляд весь табор превратился в один большой ССО. Всем раздали куртки защитного цвета, с подогревом, стеганые брюки и непромокаемые походные ботинки, а также шапки-шлемы с застежкой на подбородке. Над стоянкой натянули камуфляжную сеть.

Подогрев. Это будет сложно. Подогревом велено пользоваться только в случае непосредственной опасности для жизни, когда придется выбирать: обнаружить себя или насмерть замерзнуть. Сбившаяся в кучу колония, включившая свои спальники и куртки, в инфровизоре будет полыхать, как вулкан. Немного, правда, помогут нам армейские палатки: их отливают из легкой и прочной синтеткани – в кармане можно унести! – поглощающей тепловые излучения. Естественный фон человека они, скажем, скроют, и даже активированный спальник, но злоупотреблять не стоит.

Тело способно нагревать пространство, внушительно сказал Норм. Используйте этот ресурс прежде других. Другие ограничены.

Гражданские растеряны. Аккумуляторные печи мы даже и брать с собой не стали, не говоря о том, чтобы на себе тащить, а готовить на открытом огне цивилизованный гражданин не умеет. Кое-как вскипятили воду и сейчас бранятся – чаем обожглись! Ну да, в цивилизованной кухне ты сам задаешь удобную для тебя температуру готовой пищи, а как указать ее дикому огню? Как можно это давать детям?

Словом, решение есть с открытого огня понимания у народа не вызвало. Утешались лишь тем, что это ненадолго.

Брюс вновь посмотрел в вечернее небо. Прояснилось – это к морозу. Отец все еще не вернулся. У него давно уже нет топлива. Мари, наверное, тоже беспокоится. Она в палатке одна, с ней Рог, инфочипы, записи. Кролика, она сказала, можно есть, но сама не стала. Кэссиди по этому поводу заметил, что это дурной знак, что подозрения с нее до сих пор не сняты, и если она перетравит тут всех, то, может, это и есть ее задача. Норм на это ответил ему, что лично он вообще ни с кого тут еще не снял подозрений. В последний раз Брюс видел тушку в руках Морган: подвесив ее на ручку бульдозера за задние лапы, та проводила принудительный мастер-класс для ССО и всех, кому интересно, как надо. Сперва обдираем шкуру – нет, ее не едят! – после разделываем на куски и жарим на палочке. Лучше, правда, сварить, потому что при жарке выход уменьшается, а от вареного кролика будет еще и бульон. Это важно. Обрезаем шкурку на лапах по кругу, от лап к анусу делаем разрез, и стягиваем кожу вниз, к голове, чулком, лишь чуть подрезая острым ножиком, где не идет. Шкура у него на пленочке, снимается легко, видите, мясо под ней нежное, розовое, аппетитное. Крови нет, если только вот эту и эту жилы не заденете. Кровь будет после, когда мы распорем брюхо по осевой, чтобы выпотрошить… зная, что слово у Морган не расходится с делом, Брюс поспешил ускорить шаг. Прочих заметно тошнило. А вот Андерс остался: никак не хотел смириться, что у Первых командир круче.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю