Текст книги "Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) (СИ)"

Автор книги: Натали Карамель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)

Глава 19: Вопрос и ответ

Тишина была не отсутствием звука, а живым, плотным существом. Она пульсировала в такт сердцам, осязаемая, как предгрозовой воздух. Этот хрупкий, невидимый кокон отгораживал их от всего мира. Даже птицы в саду замолкли, завороженные немой сценой. Эта тишина стала их общей территорией, страной, в которую они ступили, и законы которой еще только предстояло определить.

Двое старших чиновников, уже почти скрывшихся за поворотом, почувствовали нарушение ритма и обернулись. Их каменные лица выражали сначала недоумение, а затем – стремительно нарастающее неодобрение. Они увидели, как принц Ёнпхун, правая рука императора, человек, чье равнодушие было легендой, замер, уставившись на плачущую служанку.

Для них это было все равно что увидеть, как скала внезапно заплакала или солнце взошло на западе. Это было настолько вопиющим нарушением всяческих норм, что их мозг отказывался это обрабатывать. Они видели нарушение субординации. Они не видели того, что происходило на самом деле – столкновение двух одиноких душ, нашедших друг друга в неподходящем месте и в неподходящее время.

Свита До Хёна, всего два человека, замерла в двух шагах позади него. Они переглянулись, в их глазах читался немой вопрос и страх. Что привлекло внимание их господина? Что могло вывести из равновесия человека, видевшего заговоры и казни, не моргнув глазом?

Они были как тени, внезапно осознавшие, что их хозяин – живой человек, и это открытие повергло их в ужас.

Ари видела их – эти осуждающие, непонимающие взгляды, буравящие ее со всех сторон. Она чувствовала себя зверем, загнанным в угол сворой псов. Это знакомое многим чувство – когда на тебя смотрят десятки глаз, и ты понимаешь, что совершил что-то не то, но не можешь остановиться, потому что это «не то» – и есть твое единственное «правильно» в данный момент.  Единственным щитом был тот самый взгляд, что все еще держал ее. Он был ее якорем и гирей одновременно.

Она стояла на эшафоте, и единственным человеком, который мог ее казнить или помиловать, был тот, кто смотрел на нее не как палач, а как соучастник.

И тогда он сделал шаг.

Один-единственный. Почти неслышный, он прозвучал в тишине громче пушечного выстрела. Расстояние между ними сократилось до расстояния вытянутой руки. Теперь она видела тончайшую вышивку на его ханбоке, игру света в глазах, напряженность в уголках губ. Пространство между ними наполнилось током, как перед грозой. Она чувствовала его тепло и едва уловимый запах сандала и чего-то холодного, как запах заснеженного поля.

Этот шаг был пересечением границы. Он вышел из своего мира статуса и власти и вошел в их общее, хрупкое пространство, созданное взглядом.

Его свита непроизвольно двинулась было за ним, но он едва заметным движением пальца остановил их. Он был сосредоточен только на ней.

Этот жест был таким же властным, как и его шаг. Он говорил: «Это мое дело. Не ваше». И в этом жесте была уже не просто сосредоточенность, а собственничество.

И он заговорил. Его голос был низким, бархатным, но в нем была стальная твердость. Он резал тишину, как отточенное лезвие, и каждое слово падало в эту тишину, как камень в гладь воды.

– Разве цветение сливы может заставить время замереть?

Он не просто задал вопрос. Он бросил ей веревку, перекинул через пропасть мост из слов. И от того, ступит ли она на него, зависело все.

Вопрос повис в воздухе, абсурдный и парадоксальный. Он не спрашивал, кто она, что она здесь делает, почему плачет. Он не требовал объяснений, как положено по чину. Его вопрос был обращен не к служанке, а к душе, стоящей перед ним. Это был ключ, вставленный в замок ее самой потаенной памяти. Это был вопрос, который мог бы задать любой человек, на мгновение остановленный красотой или горем, вопрос, стирающий границы между эпохами и сословиями.  Это была не вежливость, а вызов. Поэтическая загадка, брошенная через пропасть условностей.

Ари почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Весь ее внутренний уклад, все правила выживания, вбитые в нее за полгода, кричали в один голос: «Голову вниз! Прошепчи извинения! Упади на колени!».

И ведь так и нужно было поступить. Так поступил бы на ее месте любой нормальный человек. Но разве ее ситуация когда-либо была нормальной?

Внутри нее шла гражданская война. Хан Ари, вышколенная служанка, сражалась с Ритой, женщиной, которая знала цену своему «я». И в этот миг Рита взяла верх не силой, а тишиной. Она просто перестала слушать голос страха.

Ее разум метался, как загнанная мышь, но душа, та самая, что помнила и храм, и сыновей, и свое право на существование, стояла недвижимо. И в этой внутренней тишине после метаний и родился ответ.

Ее захлестнула волна, против которой не было защиты. Это была не просто память о храме. Это было ощущение, будто она знала этот голос всю свою жизнь – в обеих своих жизнях. Будто он звучал в шуме московского дождя за окном и в шепоте ветра в корейских соснах. Это был голос из ее снов, тех самых, что она не могла вспомнить, просыпаясь.

И ее современная, не скованная условностями сущность, та самая Рита, что спорила с начальством и ставила на место мужа, прорвалась наружу, сметая осторожность Хан Ари. Ее ответ родился не в голове, а в самой глубине сердца, отозвавшись на его странный вызов.

Это был тот самый момент, когда сердце говорит, а разум молчит, и ты следуешь за этим внутренним голосом, даже не понимая до конца, почему.

Она не опустила глаз. Она смотрела прямо на него, и в ее взгляде, еще не высохшем от слез, вспыхнул огонек ее подлинного «я». Ее голос, тихий из-за долгого молчания и волнения, прозвучал тем не менее четко и ясно, отчеканивая каждое слово:

– Нет. Но его аромат может вернуть давно забытые сны.

Она не просто ответила. Она завершила стих, который он начал. Она вступила с ним в танец, ритм которого знали только они двое.

Она ответила ему на том же языке – языке поэзии и тайны. Она не оправдывалась, не унижалась. Она парировала его вызов, бросив ему свой. Она не просто сказала слова. Она обнажила перед ним рану своей тоски, сделала его своим соучастником в этом мгновенном, болезненном путешествии в прошлое.

Она сказала то, что чувствовал в тот момент любой, кто когда-либо тосковал: что прошлое не вернуть, но его можно ощутить – остро, болезненно и прекрасно.  Она сказала, что время не остановить, но можно, пусть на миг, вернуть то, что казалось навсегда утраченным. Точно так же, как аромат сливы вернул ей сегодня память о детском смехе.

Ее ответ был философией изгнанника, философией того, кто живет с призраками. И он понял это, потому что, возможно, и сам был таким же изгнанником в своем мире.

Эффект был мгновенным и сокрушительным.

Его глаза, и без того темные, расширились, вобрав в себя все окружающее пространство. Легкий, едва заметный шок прошелся по его лицу, сгладив на мгновение все его суровые черты. Он замер, словно получил ответ на вопрос, который задавал всю свою жизнь, даже не надеясь услышать ответ.

Он ждал шепота, а услышал гром. Он искал тень, а нашел солнце.

Такой ответ от девушки ее статуса был немыслимой дерзостью. Это была не просто дерзость – это была глубокая, почти еретическая философия, подрывающая саму основу мироустройства, где все было предопределено и закреплено. Он ожидал покорности. Но получил диалог равных.

В его взгляде вспыхнул целый калейдоскоп эмоций. Изумление. Интерес, острый и живой, как удар тока. Замешательство человека, чей тест дал совершенно неожиданный результат. И что-то еще... что-то теплое и признательное, будто он нашел не просто загадку, а родственную душу, способную понять его собственные, невысказанные мысли. Ведь каждый из нас в глубине души надеется встретить того, кто поймет наш самый странный, наш самый настоящий внутренний вопрос.

В этом взгляде была благодарность. Благодарность за то, что она не испугалась, не сломалась, а оказалась достойной его вызова.

Уголок его рта дрогнул, пытаясь сложиться в ту самую скудную, редкую улыбку, что была ему свойственна. Он не позволил ей родиться, но тень ее осталась в его глазах. Это была обещающая, опасная тень.

Эта несостоявшаяся улыбка была страшнее и многообещающее любой открытой улыбки. Она была знаком того, что для нее он сделал исключение из всех своих правил.

Тишина вокруг них сгустилась еще больше, но теперь она была иной. Она была наполнена не осуждением, а изумлением. Чиновники и свита замерли, не в силах постичь смысл этого диалога, но понимая, что стали свидетелями чего-то выходящего за рамки их понимания. Они видели, как их господин, неприступная крепость, нашел перед своими воротами не осаждающее войско, а один-единственный, странный цветок, растущий прямо из камня, и склонился над ним, забыв о войне.

Они были свидетелями чуда. И, как все свидетели чуда, они не знали, радоваться им или страшиться.

Он не сказал больше ни слова. Он смотрел на нее, и в его взгляде теперь читалось не только узнавание, но и уважение. Уважение к смелости, к глубине, к той силе, что скрывалась за слезами. В этом взгляде было обещание: «Это не конец». Оно было написано не на языке слов, а на языке вселенной, и Ари поняла его без перевода.

Он не просто смотрел. Он присваивал. Ее ответ, ее смелость, саму ее. Отныне она была его загадкой. Его собственностью. И в этом был ужас и освобождение.

И в этот миг Ари поняла, что все изменилось. Она только что перешла невидимую черту. Она больше не была невидимой служанкой. Она стала Загадкой. А разгадывание, как известно, требует времени и близости.  И человек, стоявший перед ней, выглядел так, будто нашел единственную загадку в своей жизни, которую жаждал разгадать. И она, к своему собственному ужасу и восторгу, уже не хотела оставаться неразгаданной.

Она сожгла все мосты. И смотрела на пламя с чувством освобождения, которого не знала никогда. Пусть ее ждет огонь. Но хотя бы это будет ее собственный огонь.

Глава 20: Последствия

Тишина, длившаяся вечность, лопнула. Ее разорвал резкий, пронзительный голос одного из старших чиновников. Он был полон того самого неодобрения, что копилось все это время, и теперь вырвалось наружу, как гной из нарыва.

– Какой ужасающий промах! – его слова, острые и обжигающие, как плеть, обрушились на Ари. Он сделал шаг вперед, его лицо искажено гримасой гнева и брезгливости. – Ничтожная служанка! Как ты смеешь поднимать глаза на принца Ёнпхуна? И отвечать его милости с такой… с такой наглостью! Ты опозорила не только себя, но и госпожу Чо, которой служишь! Где твое смирение? Где твоя покорность?

Казалось, сама галерея вторит ему, возвращая ее в суровую реальность, где ее поступок был не поэзией, а преступлением. Каждое слово впивалось в нее, как игла. Ари инстинктивно сгорбилась, снова превращаясь в мишень. Ее руки сжали сверток так, что кости побелели. Весь ее кратковременный триумф испарился, уступая место леденящему ужасу перед реальностью. Этот человек мог уничтожить ее одним щелчком пальцев. Приказать высечь. Вышвырнуть из дворца. Или того хуже.

Но прежде чем он успел сказать что-то еще, возможно, приказать своей свите схватить ее, До Хён поднял руку.

Всего лишь руку. Легкое, почти небрежное движение. Пальцы, сложенные вместе, поднялись на уровень груди и замерли.

Это был не жест. Это был приказ, облеченный в абсолютную тишину. Приговор, вынесенный без единого звука.

Чиновник тут же умолк, его рот остался приоткрытым. Гнев на его лице сменился растерянностью, а затем – подобострастным страхом. Власть До Хёна была настолько безраздельна, что даже его молчаливая воля была законом.

В этот момент взгляд Принца Ёнпхуна снова вернулся к Ари. Он смотрел на нее еще одну долгую секунду. Это был взгляд, который говорил: «Я не забыл. И мы не закончили». Его лицо снова стало непроницаемой маской, но в глубине глаз, тех самых, что видели ее душу, все еще тлела искра – искра того самого интереса, признания и невысказанного вопроса. Но было и нечто другое. Что-то первобытное и неуместное. Краткий, сокрушительный спазм в животе, теплота, разлившаяся по жилам и упершаяся в кончики пальцев. Такого он не чувствовал никогда. Ни к одной женщине.

Затем он кивнул.

Это был едва заметный кивок, короткий и резкий, предназначенный только для нее. В нем не было ни одобрения, ни обещания. Это был знак. Знак того, что их странный диалог окончен, но не забыт. Знак того, что он принял ее ответ к сведению и взял ситуацию под свой контроль. И этим жестом он невольно сделал ее своей. Отныне любой, кто тронет ее, бросит вызов его молчаливой воле.

Не сказав больше ни слова, он развернулся. Темно-зеленый шелк его ханбока взметнулся, и журавль на его спине словно взлетел. Его движение было решительным и полным неоспоримой власти. Он пошел прочь по галерее, его шаги отмеряли четкий, безразличный ритм.

Его свита, бросив на Ари последние, полные ненависти и зависти взгляды, ринулась за ним. Старшие чиновники, еще мгновение назад готовые растерзать ее, теперь, согнувшись в почтительных поклонах, поспешили следом, их спины выражали полную покорность.

Ари осталась стоять одна.

Опустошенная. Дрожащая. И как будто ее только что встряхнули за плечи с нечеловеческой силой.

Она вся дрожала, но теперь она понимала, что это не от страха. Это была не просто дрожь испуга. Это был резонанс. Словно каждая струна в ее теле, натянутая до предела за годы несчастья, была тронута рукой мастера и издала звук, который она и сама в себе не подозревала. Ей вдруг до боли захотелось снова ощутить тот взгляд на своей коже, как прикосновение. Это желание испугало ее больше, чем гнев чиновника. Вернее, не только от него. По ее жилам бежал адреналин, горький и пьянящий. Ее сердце колотилось, выстукивая дикий, ликующий и одновременно ужасающий ритм. Она сделала это. Она посмотрела в глаза демону и не отступила. Более того, она бросила ему вызов. И он… он не раздавил ее.

«Он защитил меня. От своих же людей». Эта мысль ударила в голову с новой силой. Он мог позволить тому чиновнику унизить ее, наказать – и это было бы нормально. Но он остановил его.

«Он не разгневался», – пронеслось в ее голове, ярко и ослепительно. «Он был заинтересован. Как это возможно? Кто он?»

Воспоминание о его взгляде, полном шока и признания, обжигало ее изнутри сильнее, чем любое порицание. Она пережила не унижение, а нечто гораздо более опасное и волнующее – она была увидена. И тот, кто увидел, оказался не просто знатным вельможей. Он был существом из иного мира, из того самого сна наяву, в котором она оказалась. И он, казалось, узнал в ней свою.

Она медленно, на негнущихся ногах, сделала шаг от колонны. Ее руки дрожали так, что шелк внутри свертка зашуршал, словно испуганная птица. Она должна была идти. Выполнить поручение. Вернуться к госпоже Чо. Сделать вид, что ничего не произошло.

Но как сделать вид, что земля ушла из-под ног? Как притвориться, что небо, бывшее серым и низким, вдруг раскололось и показало иную, ослепительную реальность?

Но что-то внутри нее безвозвратно сломалось. Или, наоборот, встало на место. Страх перед людьми вроде того чиновника растворился, сменившись гораздо более древним и мощным страхом – страхом перед Судьбой, которая, похоже, вовсе не закончила с ней свои расчеты.

Ким До Хён шел по коридорам дворца, не видя ничего вокруг. Его шаги были отмерены и безупречны, спина – прямая, как клинок. Никто не видел, как под тяжелым шелком ханбока напряглись мышцы его плеч, будто он сдерживал невероятный порыв – обернуться, подойти, схватить ее за плечи и требовать ответа.

«Кто ты? Почему ты преследуешь меня даже в моей реальности?» Но он был Принцем Ёнпхуном. И потому он просто ушел, унося с собой бурю, запертую под ледяным панцирем Отражение его фигуры скользило по отполированному до блеска дереву пола, но он не видел и его. Перед его внутренним взором стояло другое лицо – бледное, влажное от слез, с огромными глазами, в которых жила вселенная тоски и непонятной, железной силы.

Его свита и чиновники шли на почтительной дистанции, боясь нарушить его молчание. Они видели лишь его непробиваемую спину и чувствовали исходящий от него холод. Они не знали, что творилось у него внутри.

«Она была испугана. Но не мной. Она была испугана правдой, которая прорвалась наружу вместе со слезами. Какую такую правду может хранить служанка?»

«Откуда в ней эта грусть?» – думал он, его шаги были мерными и быстрыми, будто он пытался убежать от самого себя. «Такая глубина отчаяния… и такая же глубина мужества. Она смотрела на меня не как на принца. Она смотрела на меня как на…»

Он не находил слова. Как на равного? Нет. Как на кого-то знакомого. Как на того, кого она ждала. Как на потерянную часть самого себя.

«Нет. Но его аромат может вернуть давно забытые сны».

Эти слова звенели в его ушах, вытесняя все другие звуки. Такой ответ… Это была не натасканная ученость придворной дамы. Это была мудрость, выстраданная. Мудрость, оплаченная болью. Кто она? Простая служанка? Ложь. Он видел слишком много глаз – глаза лжецов, предателей, подхалимов, жертв. Эти глаза были иными. В них была правда, от которой свело сердце.

«Я видел эти глаза… Я видел их. Но где?»

Он не просто видел эти глаза. Он помнил их. Они приходили к нему в лихорадочном бреду после ранения, они смотрели на него из густого тумана утренних снов, в которых он оставался наедине с тишиной. Они были его тайным утешением и самой мучительной загадкой. И вот они здесь, во плоти. И принадлежат никому не известной служанке. Это было невозможно. А значит, это – правда, которую он обязан раскопать.

Он лихорадочно перебирал в памяти лица – придворных, служанок, наложниц, врагов. Ничего. Это ощущение было иным, не от мира сего. Оно пришло из снов, из тех смутных видений, что посещали его в редкие моменты усталости, между долгом и одиночеством. Видение женщины с глазами, полными тоски и силы.

И сегодня это видение обрело плоть. И спросило его о времени и снах.

Он чувствовал, как что-то сдвинулось. Не во дворце, не в политике. В нем самом. В самой ткани его бытия. Судьба, которую он всегда считал предопределенной и состоящей из долга и служения, сделала первый, совершенно непредсказуемый ход. Она подбросила ему загадку, завернутую в лохмотья служанки. И эта загадка пахла цветущей сливой и горькой тоской.

Он не знал правил этой игры. Не знал ее целей. Но он чувствовал одно – игра началась. И он, всю свою жизнь бывший игроком и стратегом, внезапно оказался пешкой перед лицом чего-то бесконечно большего. И самая большая опасность заключалась в том, что ему это начало нравиться.

А пока что ему нужно было найти ответ. Кто она? Откуда она взялась? И почему ее взгляд преследовал его с той же настойчивостью, с какой он преследовал ее?

Он вошел в свои покои, и дверь закрылась за ним, отсекая внешний мир. Но образ девушки с глазами, видевшими его насквозь, остался с ним, как клеймо. Как обещание новой боли и, возможно, единственного в его жизни утешения.

Глава 21: Беда во дворце красоты

Воздух в покоях наложниц был густым и сладким, как испорченный мед. Обычная, размеренная жизнь здесь, построенная на шепотах, улыбках и скрытой ревности, была грубо нарушена. Сквозь ароматы дорогих благовоний и цветочных духов пробивалась едкая нотка страха и отчаяния.

Беда пришла к той, чье положение казалось незыблемым – к госпоже Ынхэ, «Ясной Росе», любимой наложнице Императора. Она была воплощением утонченной, хрупкой красоты, ее кожа сравнивалась с белым нефритом, а лицо было столь совершенным, что поэты слагали о нем стихи. Теперь же это самое лицо было обезображено. Щеки, лоб и шея покрылись алыми, воспаленными пятнами и мелкой, зудящей сыпью. Белила, которыми она тщетно пыталась скрыть катастрофу, лишь подчеркивали ужас, ложась неровным, комковатым слоем на поврежденную кожу.

Ари, стоявшая в толпе служанок, непроизвольно сжала ладони. Ее собственная кожа, гладкая и ухоженная благодаря ее же тайным экспериментам, вспомнила другое ощущение – жгучий стыд и песчаную шершавость высыпаний на лице в подростковом возрасте. Она помнила, как прятала лицо от одноклассников. А здесь, в этом мире, где женская судьба висела на волоске красоты, такая болезнь была равносильна смертному приговору.

– Уберите их! Все зеркала! – ее голос, обычно мелодичный, как перезвон колокольчиков, срывался на визгливый крик. Осколки дорогого бронзового зеркала устилали пол. – Я не могу! Я не могу это видеть!

Госпожа Чо, приходившаяся Ынхэ покровительницей, сидела в сторонке, и ее обычно невозмутимое лицо выражало редкое беспокойство. Падение ее фаворитки било по ее собственному влиянию. Ее тонкие пальцы теребили шелковый шнурок веера.

– Успокойся, дитя, – ее голос звучал сухо, без настоящего утешения. – Лекарь найдет причину.

Но придворный лекарь, старый Пак, лишь бессильно разводил руками. Он, человек, привыкший лечить от сглаза и «вредоносных ветров», был в ступоре.

– Это… неблагоприятное сочетание стихий в крови, – бормотал он, избегая встречаться взглядом с истеричной наложницей. – Внутренний жар, выходящий наружу. Необходимы охлаждающие компрессы и отвар из корня лотоса…

Но компрессы не помогали. Сыпь лишь расползалась, а отчаяние Ынхэ перерастало в ярость. Она обвиняла всех: служанок, лекаря, даже злых духов. Дворец гудел, как потревоженный улей. Шепотки о беде «Ясной Росы» ползли по всем уголкам, и в них слышалось не столько сочувствие, сколько злорадное любопытство.

Ари, находившаяся среди прочей прислуги, исполнявшей мелкие поручения, наблюдала за этой паникой со смешанным чувством страха и пронзительного узнавания. Она видела это отчаяние. Не здесь, не в Корее, а в своей прошлой жизни. Маленький Егор, его нежная кожа, покрытая ужасным диатезом… Он плакал по ночам от зуда, а она, Рита, перелопатив кучу информации, нашла спасение – простой крем с календулой и алоэ. Она помнила, как аккуратно, с молитвой в душе, наносила его на красные щечки сына, и как постепенно, день за днем, кожа очищалась.

Образ Егора, такого маленького и беззащитного, на мгновение затмил собой роскошные, но уродливые от страха покои. Эта память была ее самым большим сокровищем и самой острой болью. И сейчас она стала мостом между двумя мирами, между знанием матери и отчаянием наложницы.

Ее мысли были прерваны тихим, но цепким прикосновением к рукаву. Это была Чжин Хи, та самая девушка, которой Ари помогла от бессонницы. Ее лицо было серым от страха.

Пальцы Чжин Хи были ледяными и влажными, они дрожали, впиваясь в рукав ханбока Ари с силой утопающего. В ее расширенных зрачках читался не просто испуг, а предчувствие неминуемой катастрофы, которая, как лавина, вот-вот накроет их всех.

– Агасси Ари, – ее шепот был похож на шелест опавших листьев. Она оттащила Ари в глубь ниши, за тяжелую драпировку, где пахло пылью и старой древесиной. – Вы слышали?

Ари кивнула, не в силах вымолвить слово.

– Это конец, – в голосе Чжин Хи слышались слезы. – Лекарь Пак только разводит руками. Говорит про «вредоносные ветра» и «дисбаланс ци». Он готовит какое-то зелье из корня пиона и змеиной желчи! – Чжин Хи с отвращением передернула плечами. – Госпожа Ынхэ не ест, не пьет. Она разбила все зеркала. Если Император увидит ее такой... он отвернется. А госпожа Чо... вы знаете, что бывает с теми, кто связан с опозорившейся фавориткой? Нас всех могут сослать в прачечные, а то и хуже!

В ее словах не было простой жалости. Был животный, цепкий страх за собственную шкуру, который Ари понимала лучше любого другого чувства в этом дворце.

Ари слушала, и в ее голове складывался пазл. Новая пудра. Неизвестный компонент. Аллергическая реакция. Это был не «внутренний жар», а химический ожог, раздражение. То, с чем древняя медицина справиться не могла, но с чем могла справиться она.

Идея, дикая и опасная, ударила в голову, как молния. Мысль была не просто дикой. Она была обретенной. Всплыли картинки из интернета, статьи о фитотерапии, которые она читала ночами, спасая сына. Масляная основа, чтобы смягчить и создать барьер. Календула – мощный антисептик и противовоспалительное средство. Алоэ – чтобы успокоить, снять зуд и ускорить заживление. Рецепт был до смешного прост для ее времени и казался волшебством – для этого.

«Календула. Алоэ. Они должны быть здесь. Я видела эти растения в саду. Нужно сделать простейшую мазь».

Но следом за идеей накатила волна леденящего страха.

«Это безумие. Полное безумие. Если я ошибусь, меня обвинят не просто в неумелости. Меня обвинят в попытке отравить фаворитку Императора. Меня казнят. Меня четвертуют. Это не служанка с прыщиками, это любимая наложница!»

Она представила себе цепь событий: ее дерзкое предложение, подозрительные взгляды, первую же неудачу – и смерть. Быструю и безжалостную. Ее «сеть цветущих рук» не спасла бы ее здесь.

Но потом она посмотрела на истеричную Ынхэ, на ее заплаканные, полные ужаса глаза. И в этих глазах она увидела не избалованную аристократку, а женщину, чья единственная ценность в этом мире – ее красота – рушилась на глазах. Это было отчаяние, которое она понимала слишком хорошо. Отчаяние быть ненужной, непривлекательной, выброшенной за борт. Отчаяние, знакомое Маргарите Соколовой.

И тогда мысль пришла другая, более мощная и тревожная: «Но если у меня получится…»

Это был не просто шанс на продвижение. Это был шанс перестать быть невидимкой в глазах сильных мира сего. Не для того, чтобы получить власть, а для того, чтобы ее знание, ее «я», перестало быть призраком, живущим в подполье. Чтобы доказать самой себе, что Рита, с ее опытом и умениями, не просто выживает в этом древнем мире, но и может влиять на него. Чтобы ее современная сущность снова стала чем-то значить.

Риск был смертельным. Но награда… награда была шансом обрести себя.

Голос разума, голос выживальщицы, кричал: «Сиди тихо, не высовывайся! Ты всего лишь тень, деревянная кукла!». Но другой голос, голос Маргариты Соколовой, той, что провела восемнадцать лет в роли удобной тени за спиной мужа, где ее заботливую руку путали с прислугой, а мнение – с тихим фоном, возражал тихо, но уверенно: «Ты не тень. Тенью ты была там, в той жизни, растворяясь в чужих ожиданиях. Здесь же твой разум – это факел, который может осветить тьму невежества. Ты – женщина со знаниями, которых нет ни у кого в этой эпохе. Твое оружие – не красота, а разум. Используй его, или так и останешься «Деревянной Куклой» навсегда, как осталась бы вечной, удобной супругой в мире, где тебя перестали видеть.

И этот внутренний спор разрешился одним-единственным образом: она представила, как опускает глаза и отступает в тень. И поняла, что этот поступок убьет в ней что-то более важное, чем физическую жизнь. Убьет ту самую сущность, что позволила ей выжить в обоих мирах.