Текст книги "Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) (СИ)"
Автор книги: Натали Карамель
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)
В ту же ночь, в своих покоях, он развернул перед собой чистый свиток. Но это был не доклад для Амгун и не прошение Императору. Это был его личный, тайный манифест. Надпись, выведенная твердыми, решительными иероглифами, гласила: «Стратегия возвышения рода Хан и нейтрализации противников».
Он обмакнул кисть в тушь, и его рука не дрогнула ни разу. Сомнения остались в том саду, за стволом кедра. Теперь здесь, в тишине его кабинета, рождался не просто план. Рождалось будущее. Его будущее. Их будущее. И он не позволит никому и ничему встать у него на пути.
Глава 45: Немая просьба
Решение, принятое До Хёном, не принесло мгновенного покоя. Напротив, оно обострило каждое чувство, сделало каждый взгляд, каждое мимолетное касание мучительным и сладким осознанием того, что теперь между ними существует тайный заговор. Он больше не отводил глаз. Его взгляд теперь задерживался, насыщенный тихим, всепоглощающим смыслом.
Ари чувствовала эту перемену каждой клеткой своего существа. Она была не глупой девочкой, а взрослой женщиной, и этот новый, сфокусированный голод в его взгляде был ей знаком до мурашек. Рита Соколова мгновенно распознала в нем чисто мужское, не замаскированное более уважением или любопытством, желание.
«Он смотрит на меня как на женщину, – пронеслось в голове с одновременным трепетом и страхом. – Он решил, что я – его цель».
Прошлая жизнь, сыновья, долг перед самой собой – все это отступало перед простым, животным фактом: она была желанна. А она, если отбросить все условности, тоже желала. Его сила, его ум, та самая уязвимость, которую он открывал только ей – все это будило в ней не просто отклик, а голод. Голод, который она давно в себе похоронила, считая его предательством по отношению к своей старой жизни. Но здесь, сейчас, под его взглядом, это предательство казалось единственно возможной правдой.
Эта мысль обожгла ее изнутри, вызвав странную смесь паники и запретного торжества. Она не понимала, что именно подтолкнуло его к этому решению, но не могла не заметить, как изменилась атмосфера. Исчезла напряженная отстраненность из сада. Ее сменила новая, хищная энергия, словно тигр, уставший выслеживать добычу и перешедший в открытую атаку. И она, Ари, была в центре его внимания. Это пугало и волновало с силой, которую она давно в себе не признавала.
«Стоп, Рита, – сурово одернула она себя. – Ты здесь не для этого. Ты – Хан Ари. Твои сыновья, твоя прошлая жизнь... это моветон. Полнейший моветон – поддаваться на чары корейского принца, словно героиня дешевого романа».
Но другая часть ее, та, что годами жила в браке без страсти, та, что тосковала не только по детям, но и по простому человеческому прикосновению, смотрела на него и видела не принца, а мужчину. Сильного, одинокого, желающего именно ее. И этот взгляд был наркотиком, от которого кружилась голова и предательски теплело внизу живота. Она приняла свое новое имя и судьбу, но не ожидала, что в этой судьбе найдется место для такого острого, запретного и всепоглощающего чувства.
Он работал за своим столом в библиотеке, разбирая кипу донесений. Солнечный свет, пробивавшийся через сандаловое дерево, выхватывал из полумрака его сосредоточенный профиль, напряженные плечи. Ари, переставлявшая свитки на дальней полке, наблюдала за ним краем глаза. Она видела, как он потирает переносицу, как его пальцы с силой сжимают виски, пытаясь прогнать усталость. Он был похож на тугой лук, готовый лопнуть от напряжения.
И у нее в сердце что-то сжалось. Острая, материнская нежность смешалась с чем-то более глубоким, более личным. Она вспомнила, как в прошлой жизни готовила успокаивающие сборы для Артема перед экзаменами. Простой, бытовой жест заботы.
Не дав себе времени на сомнения, она подошла к своему столу, где лежали образцы трав для новых настоек. Быстрыми, привычными движениями она смешала в ладони щепотку сушеного шалфея для ясности ума, лепестки хризантемы для успокоения нервов и каплю эфирного масла сандала, чей стойкий, древесный аромат должен был отгонять навязчивые мысли. Все это она бережно завернула в квадрат тончайшего шелка небесного цвета и перевязала шелковой же нитью, создав маленький, плоский мешочек.
Сохи, сидевшая в углу изучая свойства женьшеня, замерла. Ее глаза, большие и наивные, с любопытством следили за каждым движением госпожи. Она видела, как та подошла к столу принца, и затаила дыхание.
С этим мешочком в руке она подошла к его столу. Он поднял на нее взгляд, и в его глазах не было вопроса, лишь глубокая, бездонная тишина, в которую она могла провалиться.
– Ваша Светлость, – ее голос прозвучал тише обычного, нарушая торжественную тишину библиотеки. Она протянула ему шелковый сверток. – Это не лекарство. Просто… смесь трав. Их аромат помогает сосредоточиться и отогнать усталость. Его следует носить на груди, под одеждой. Тепло тела поможет травам раскрыться.
Он не взял его сразу. Его взгляд скользнул с маленького мешочка на ее лицо, выискивая подвох, скрытый смысл, но найдя лишь тихую, искреннюю заботу.
Тишина между ними зазвенела, как натянутая струна. Ари видела, как расширились его зрачки, как замедлилось его дыхание. Она чувствовала исходящее от него тепло и почти физический вес его внимания. В ее сознании мелькнула дерзкая, откровенная мысль:
«Он хочет прикоснуться не к этому мешочку. Он хочет прикоснуться ко мне».
И от этой мысли ее собственное дыхание перехватило. Она видела в его глазах не вопрос, а молчаливое, но яростное признание. Он искал не подвох, а подтверждение того, что этот жест – больше, чем просто знак внимания служанки.
– Вы всегда несете бремя других, – продолжила она, и в ее словах не было лести, лишь констатация тяжелого факта. – Позвольте хоть чему-то малому позаботиться о вас.
Сердце До Хёна сжалось. За годы службы ему преподносили дорогие дары – золото, драгоценные клинки, редких соколов. Ничто не трогало его. Этот же простой, сшитый вручную мешочек, пахнущий лесом и покоем, был дороже всех сокровищ империи. Потому что это была первая вещь в его жизни, подаренная без расчета, просто потому, что он устал.
Он медленно поднял руку. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча или держать кисть для написания указов, с неожиданной бережностью коснулись шелкового узелка. Но он не забрал его. Вместо этого его рука переместилась выше, и его пальцы на мгновение – теплое, шершавое, живое прикосновение – закрыли ее руку, все еще державшую подарок.
В этот миг с противоположного конца зала, из глубокой тени, где он стоял недвижимо, будто часть интерьера, Ким Тхэк стал свидетелем этой немой сцены. Он увидел, как плечи его господина, всегда напряженные, на мгновение обмякли. Он увидел, как та самая каменная маска, за которой До Хён скрывался годами, дала трещину, открыв голую, беззащитную нежность. И сердце Ким Тхэка сжалось от странной смеси радости и леденящего ужаса.
«Точка невозврата пройдена», – беззвучно констатировал его аналитический ум. Он видел не просто прикосновение. Он видел публичное, пусть и перед двумя слугами, признание. Политический акт величайшей глупости и величайшей смелости.
И тут его острый слух уловил сдавленный вздох Сохи. Девушка, забыв про женьшень, прижала руки к груди, а на ее лице расцвела восторженная, счастливая улыбка. Она видела не опасность, а чудо. Суровый принц и добрая госпожа… это была самая прекрасная история на свете!
Ким Тхэк мгновенно оценил обстановку. Его господину нужна была эта минута. Всего одна минута без посторонних глаз. Даже их глаз. Не меняя выражения лица, он бесшумно ступил вперед.
– Маленькая мышка, – его голос прозвучал тихо, но властно, заставив Сохи вздрогнуть. – Пойдем. Нужно проверить новые поставки сушеных плодов для императора.
Сохи порывисто вскочила, на мгновение растерянно посмотрев на Ари и принца, но безропотно последовала за ним. Ким Тхэк увел ее, оставив их в звенящей тишине библиотеки, но его последний взгляд, брошенный на спину До Хёна, был красноречивее любых слов. Это был взгляд человека, который только что принял на себя новую, куда более сложную миссию.
«Один я не справлюсь, – думал он, уже составляя в уме список проверенных людей. – Мне понадобятся дополнительные руки. Чтобы охранять его. И… возможно, будущую сесси».
Слово «сесси» пришло ему на ум естественно, как единственно возможный термин для официальной супруги принца королевской крови. Это был не просто титул, это был политический статус, дающий определенные права и привилегии, но и накладывающий огромную ответственность. Мысль о том, что простая травница могла бы занять такое положение, была еретической. Но Ким Тхэк уже перестал удивляться решениям своего господина. Если тот выбрал ее, значит, он увидел в ней нечто, достойное этого высокого звания.
Ари замерла. Электрический разряд прошел от точки соприкосновения по всему телу, заставив кровь прилить к щекам. Его прикосновение было нежным, но в нем чувствовалась стальная сила, не позволяющая ей отступить. Он не сжимал ее руку, он просто покрывал ее своей ладонью, словно пытаясь вобрать в себя само ощущение ее кожи, запомнить его форму и температуру.
Они стояли так в наступившей тишине. Воздух в библиотеке стал густым и тягучим, как мед. В нем висело все, что они не решались сказать вслух. Ее просьба позаботиться о нем. Его молчаливый ответ – принятие этой заботы и нежелание отпускать ее руку, источник этого утешения.
В этом мгновении не было ни принца, ни служанки. Были только мужчина и женщина, разделенные сантиметрами воздуха и целыми мирами условностей, связанные лишь этим хрупким, горячим мостом из прикосновения.
Он смотрел ей в глаза, и она видела в его взгляде не привычную суровость, а тихую, безмерную благодарность и то самое, яростное желание, которое он больше не пытался скрывать. Он говорил с ней без слов: «Я принимаю твою заботу. Я ношу ее здесь, у сердца. И я хочу, чтобы ты знала – это значит для меня все».
Наконец, его пальцы разжались. Он забрал мешочек, и его прикосновение исчезло, оставив на ее коже воспоминание о своем тепле. Ари опустила руку, чувствуя, как она немеет и горит.
– Благодарю тебя, госпожа Ари, – произнес он, и его голос был низким и глухим, будто прошедшим сквозь слои шелка и трав. Он разжал пальцы и посмотрел на маленький сверток, лежащий на его ладони. – Я… я буду хранить его.
Он не сказал «буду носить». Он сказал «буду хранить». И в этом слове был весь смысл. Слово «хранить» прозвучало как обет, данный не ей, а самому себе. Оно было тяжелым и значимым, как государственная печать. «Я не просто приму твой дар, – словно говорил он. – Я возьму его под свою защиту. Как и тебя». Ари поняла это с первого же звука. И этот скрытый смысл заставил ее сердце упасть и взлететь одновременно. Он не просто флиртовал с ней. Он заключал с ней молчаливый договор, последствия которого могли быть невообразимыми.
Затем он медленно, с некой новой, обретенной целеустремленностью, развязал шнур своего ханбока у горла и бережно поместил мешочек за ткань, прямо на грудь, над сердцем. Шелк мягко коснулся кожи, и тонкий, едва уловимый аромат сандала и шалфея поднялся к его носу.
– Я чувствую его действие уже сейчас, – тихо сказал он, и уголки его губ тронуло что-то почти невидимое, но безошибочно узнаваемое – начало улыбки.
Ари смотрела на этот жест, и ее собственное сердце забилось в унисон с его, как будто теперь их связывала не только немая договоренность, но и эта трава, согреваемая теплом его тела. Она подарила ему кусочек покоя, а он принял его как самую ценную из наград.
Он снова взялся за кисть, но его движения стали плавнее, увереннее. И Ари, возвращаясь к свиткам, ловила на себе его взгляд, больше не скрываемый. Он был горячим и влажным, как летний воздух перед грозой. И Ари, ловя этот взгляд, больше не отводила глаз. Взрослая женщина в ней трепетала и оценивала риски. А та, что была просто женщиной, – отвечала ему тем же, давая молчаливое разрешение на то, что уже началось и что ни она, ни он, похоже, не были в силах остановить. Она подарила ему кусочек покоя, а он принял его как вызов и как обещание. Игра изменилась, и они оба это знали.
Глава 46: Яркая бабочка
Дворец напоминал расписанный шелковый свиток, оживший под звуки музыки и приглушенный гул голосов. По случаю дня рождения одного из старших министров в главном павильоне «Прохладной яшмы» был устроен пышный прием. Воздух был густ от ароматов дорогих духов, жаркого из фазана и сладкой хурмы.
Ари стояла в стороне от основного потока гостей, в группе придворных лекарей и аптекарей. Ее новый статус «Помощницы в аптекарских покоях» даровал ей право находиться здесь не как прислуге, а как специалисту, чье присутствие на случай недомоганий кого-либо из высокопоставленных гостей было разумной предосторожностью. На ней был не грубый холст служанки, а скромный, но качественный ханбок из светло-зеленого шелка, подчеркивавший ее новый статус. В руках она держала не поднос, а небольшую шелковую суму с экстренными снадобьями.
Перед приемом к ней подошел До Хён. Его взгляд был твердым и властным.
– Запомни, ты носишь титул, дарованный лично Императором. Твое место – среди специалистов, а не прислуги. Ты не должна и не будешь никому прислуживать. – В его голосе звучала не просто констатация факта, а приказ, облеченный в заботу. Он не позволял двору унижать ее.
Его забота была подобна крепостной стене, которую он возводил вокруг нее. И хотя часть ее, закаленная независимостью Риты, возмущалась такой опекой, другая, уставшая от постоянной борьбы, тайно радовалась этому чувству защищенности. «Он видит меня не как слабую, – думала она, – а как ценность, которую нужно оберегать». И в этом было тонкое, но важное различие.
Теперь, стоя среди лекарей, она чувствовала себя чужестранкой в обоих мирах. Она уже не принадлежала к миру прислуги, но и в кругу аристократии была чужой. И она ловила себя на том, что ищет в толпе один-единственный силуэт.
Он появился, как всегда, без лишнего шума. Ким До Хён в парадном ханбоке темно-синего цвета, расшитом серебряными драконами, был воплощением сдержанной мощи. Он не нуждался в кричащих красках, чтобы привлекать взгляды. Его присутствие само по себе было центром тяжести любого зала.
И почти сразу же к нему, словно мотылек на пламя, устремилась она.
Леди Хан Со Рён была дочерью одного из самых влиятельных военачальников. Молодая, ослепительно красивая, с лицом, точно выточенным из фарфора, и дерзким блеском в глазах. Ее ханбок был из алого шелка, а в высокую прическу были вплетены нити жемчуга и золотые шпильки. Она двигалась с такой уверенностью, будто весь дворец был ее личной собственностью.
– Ваша Светлость, Принц Ёнпхун! – ее голос был звонким, как колокольчик, и нарочито громким, чтобы привлечь внимание окружающих. – Как давно мы не виделись! Вы, кажется, совсем забыли дорогу в наши сады. И проигнорировали мое последнее послание с тем самым сортом чая, что вы, как мне казалось, так хвалили. – На ее лице играла кокетливая улыбка, но в глазах читался стальной расчет. Эта женщина вела осаду, и ни один жест, ни одно слово не были случайными.
Она подошла к нему так близко, что шелк ее рукава коснулся его руки, и, смеясь, легонько хлопнула его по предплечью веером. Жест был фамильярным, граничащим с неприличным.
До Хён вежливо склонил голову, его лицо оставалось непроницаемым.
– Леди Хан. Вы, как всегда, сияете.
– А вы, как всегда, пытаетесь отделаться вежливостью, – парировала она, играя веером. – Неужели подарок от моего отца – тот самый белый нефрит для вашей печати – тоже не заслужил хоть слова личной благодарности? – Ее настойчивость была притчей во языцех. За последний год она закидала его подарками – от дорогого оружия до изысканных яств, а ее отец, генерал Хан, все чаще намекал на «выгодный для государства союз». – А вы, как всегда, немногословны, – парировала она, играя веером и глядя на него с вызовом. – Помните, как мы в детстве гоняли по этим самым галереям, а вы спасли моего котенка с дерева? Каким вы были тогда героем!
Она залилась мелодичным смешком, наклоняясь к нему, чтобы поделиться этим «секретом». Ее духи – тяжелые, цветочные, с душком мускуса – ударили ему в ноздри.
«Как сильно она пахнет», – промелькнула у него первая, невольная мысль. «Словно пытается заглушить что-то. После тонкого аромата трав от Ари... это как удар камнем».
Он вежливо улыбнулся, давая стандартный ответ:
– Детские шалости. Вы слишком любезны, что помните об этом.
Его ум, привыкший вычислять риски, мгновенно оценил ситуацию. Открытый отпор вызовет скандал и разозлит ее влиятельного отца. Слишком теплый прием будет воспринят как согласие на брак. Оставался лишь один путь – ледяная, безупречная вежливость, создающая непреодолимую дистанцию. Но сегодня эта тактика давалась ему с трудом. Каждая секунда, проведенная рядом с этой женщиной, казалась предательством по отношению к той, что стояла в тени.
Но внутри его ум работал с четкостью лезвия, проводя безжалостные параллели. Его взгляд на мгновение отвлеченно скользнул по залу, показывая Со Рён, что его внимание рассеяно, и сам того не желая, нашел Ари. Она стояла спокойно, наблюдая за происходящим с тихим, немного отстраненным выражением лица. Рядом с ней аптекарь что-то ей говорил, и она кивала, ее пальцы невольно поправляли складки ее лечебной сумы.
«Ее смех... он такой громкий. Искусственный. Он режет слух. А когда смеется Ари... это похоже на тихий перезвон фарфоровых колокольчиков. Ее смех идет из глубины души, а не выставлен напоказ».
Его внимание, до этого рассеянное, стало острым, как клинок. Молодой аптекарь. Слишком молодой. Слишком оживленный. Он стоял слишком близко к Ари, склонив голову в доверительном жесте, и что-то говорил с улыбкой. Ари в ответ улыбалась своей тихой, застенчивой улыбкой, которая сводила До Хёна с ума.
«А это еще кто? – закипело у него внутри. – Почему он позволяет себе такую фамильярность?»
Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.
«Он смеет? Смеет подходить так близко, говорить с ней, вызывать ее улыбку?» Холодная ярость, острая и незнакомая, проснулась в нем.
«Нет, он мне не нравится. Ни капли. Надо сказать Ким Тхэку, чтобы он узнал о нем все к утру. Все. От происхождения до мыслей, которые он осмеливается думать в ее присутствии».
Его взгляд, выхватывая любую потенциальную угрозу в ее сторону, упал на другого человека. У стены, прислонившись, стоял один из гвардейцев, изрядно выпивший. Его лицо было раскрасневшимся, а взгляд, мутный и наглый, был прикован к Ари. До Хён вспомнил, как час назад этот же солдат подходил к ней, жалуясь на головную боль, и она, выполняя свой долг, вручила ему маленький пузырек с микстурой. Но сейчас в его взгляде не было благодарности. Было откровенное, пьяное вожделение.
«И этот тоже смеет на нее смотреть?» – холодная ярость закипела в нем с новой силой. Казалось, каждый мужчина во дворце внезапно стал врагом, покушающимся на его собственность.
Со Рён продолжала флиртовать, касаясь его руки, бросая многозначительные взгляды. Она была красива, как идеальная картина. И так же безжизненна. Ее уловки, ее намеки, ее томные вздохи – все это были заученные приемы, отточенные на десятках таких же приемов.
«Она говорит много, но не говорит ничего. Слова Ари... они всегда весят больше золота. Она может молчать, и эта тишина будет насыщеннее, чем вся болтовня этой... яркой бабочки. Она пытается продать себя, выставить напоказ каждую ресницу. А Ари... ее ценность в том, что она этого не делает. Она просто есть. И в этом ее невероятная сила».
Он смотрел на тщательно подведенные глаза Со Рён, на идеальные алые губы, и видел за этим лишь расчет. Маску, за которой не было ничего, кроме амбиций и жажды статуса.
«Ари... ее красота в другом. В лучиках у глаз, когда она улыбается. В ямочке на щеке, когда она задумывается. В том, как она хмурит брови, сосредоточившись на своем травнике. Ее красота живая. Она не пытается ее продать. Она даже не подозревает, насколько она прекрасна».
Желание быть рядом с Ари стало в этот момент физической болью, ноющей и острой. Ему опостылел этот шум, эти маски, этот фарс. Ему до смерти надоела эта яркая, пахнущая потом и духами бабочка, которая так и кружила вокруг него.
«Я хочу туда, где тихо. Где пахнет травами и шелком. Где можно просто сидеть и молчать. Или говорить о чем-то важном. Или просто смотреть ей в глаза...»
Мысль о ее глазах – таких ясных, глубоких, словно в них можно было увидеть отблеск другой, настоящей жизни – заставила его сердце сжаться. Ее глаза никогда не лгали. В них можно было утонуть.
– Ваша Светлость, вы меня не слушаете! – капризно надула губки Со Рён. – Вы совсем где-то витаете. Мой отец говорит, что пора бы вам обзавестись хозяйкой в своих покоях. Кто-то должен наводить там порядок. И, полагаю, вы знаете, кого он имеет в виду. – Ее тон был игривым, но в нем звучала неумолимая настойчивость. Для нее и ее клана он был уже почти что обрученным женихом, дело оставалось лишь за формальностями.
Она сделала шаг вперед, сокращая и без того малое расстояние между ними. Ее веер скользнул по его рукаву, а затем она, притворно оступившись, легонько ухватилась за его предплечье, чтобы «удержать равновесие». Ее пальцы сцепились на его руке с неестественной силой.
– Ой, простите, Ваша Светлость! – она заглянула ему в глаза, и в ее взгляде был открытый, дерзкий вызов. – Кажется, я потеряла голову от вашего присутствия. Или, может, от осознания, что мы будем прекрасной парой? – Она произнесла это почти шепотом, но так, чтобы он точно расслышал. Идея стать принцессой Ёнпхун была ее навязчивой идеей, и она не собиралась отступать.
Его лицо стало не просто отстраненным, а холодным, как лед. Он отступил на шаг, создавая между ними непреодолимую дистанцию, и его голос прозвучал резко и бескомпромиссно, без тени прежней вежливой снисходительности.
– Леди Хан, будьте осторожны. Вы можете упасть. Что касается планов... – он сделал небольшую паузу, чтобы его слова прозвучали со всей четкостью, – мои планы уже составлены. И они не подлежат обсуждению на публичных приемах.
Он видел, как удивление, а затем обида и гнев отразились на ее лице. Но ему было все равно. Единственное, что имело значение, – это тот тихий, понимающий взгляд, который он надеялся увидеть в глазах Ари, когда, наконец, сможет к ней подойти. Ему нужно было немедленно все исправить.
И тут его будто окатило ледяной водой. Он резко, почти отшатнулся, высвобождая руку. Не из-за ее наглости, а потому что его взгляд снова метнулся к Ари.
«Видит ли она это? – пронеслось в голове с панической ясностью. – Она стоит там, смотрит... Что она думает? Она видит, как эта... особа вешается на меня, и может решить, что я... что мне это нравится. Что я поощряю это».
Мысль о том, что Ари может неправильно его понять, что эта картина может ранить ее или оттолкнуть, вызвала в нем приступ настоящего, животного страха. Он не мог допустить этого. Никогда.
С другой стороны зала, неподвижный, как скала, Ким Тхэк видел и сцену с леди Хан, и последующий, полный паники взгляд своего господина, устремленный на госпожу Ари. Уголки его губ подернулись едва заметным подобием улыбки.
«Он не просто желает. Он боится ее потерять. Теперь он уязвим по-настоящему. А значит, его решимость будет железной».
Ким Тхэк мысленно отметил, что леди Хан Со Рён и ее могущественный клан отныне стали не просто неудобством, а прямой угрозой, подлежащей нейтрализации. Война была объявлена, и он с готовностью вступал в нее на стороне своего господина.
