Текст книги "Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) (СИ)"

Автор книги: Натали Карамель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

Глава 42: Шутка, перевернувшая мир

Их совместные «инспекции» постепенно расширяли границы. Теперь под предлогом проверки безопасности До Хён появлялся не только в библиотеке или аптекарских покоях, но и в других местах, куда его должность обязывала наведываться. В тот день это были главные дворцовые кухни – шумное, душное царство пара, ароматов и кипящих котлов.

Ари следовала за ним, стараясь не отставать, в то время как Сохи робко жалась к ней, широкими глазами впитывая непривычное зрелище. Ким Тхэк, как всегда, был их тенью, его бесстрастный взгляд скользил по полкам с припасами, отмечая малейшие несоответствия.

Повара и слуги замирали в почтительных поклонах, едва завидев темный ханбок принца. Воздух был густым и влажным, пахнувшим бульоном, специями и дымом. До Хён двигался неторопливо, задавая короткие вопросы о запасах зерна, качестве соли и свежести мяса. Все было чинно, официально и скучно предсказуемо.

Главный повар, пышущий гордостью, с церемониальным видом преподнес им особый деликатес – большую фарфоровую миску, доверху наполненную живыми, извивающимися вьюнами. Существа, похожие на мелких угрей, метались в прозрачной воде, сверкая серебристыми боками.

– К сегодняшнему ужину Его Величества, Ваша Светлость, – почтительно промолвил повар. – Самые свежие, только что доставлены из горной речки.

Все замерли в ожидании одобрения принца. Ари смотрела на это зрелище с отстраненным научным интересом. В ее прошлой жизни она бы, возможно, содрогнулась. Но сейчас, после всего пережитого, вид готовящихся к смерти существ вызывал лишь странную, горькую иронию. Вся ее жизнь здесь была одним большим «вьюном в миске» – попыткой выжить в чужой, враждебной среде.

«Мы все здесь – вьюны, – промелькнуло у нее в голове. – Мечемся в своих стеклянных мисках протокола и иерархии, делая вид, что от нас что-то зависит».

Ирония была настолько горькой и точной, что требовала выхода. И в этот миг она посмотрела на напряженную спину До Хёна и подумала: «А он-то кто? Самый большой вьюн в самой большой миске». И эта мысль показалась ей до смешного правдивой.

Мысль пришла спонтанно, рожденная усталостью, стрессом и тем чувством свободы, которое дарили ей эти прогулки с ним. Прежде чем разум успел ее остановить, слова уже сорвались с губ. Она сказала это абсолютно невозмутимым, почти задумчивым тоном, глядя на извивающихся созданий:

– Выглядит так, будто они еще не поняли, что игра окончена. – Она сделала небольшую паузу, давая словам просочиться в сознание окружающих. – Может, предложить им карты для утешения? Чтобы скрасить последние моменты.

Сначала наступила гробовая тишина. Повар побледнел, как полотно, решив, что его деликатес оскорбил высокую гостью. Придворные, сопровождавшие До Хёна, застыли с каменными лицами, не веря своим ушам. Служанка осмелилась шутить? И над едой, предназначенной для Императора? Это было неслыханно. Ким Тхэк не шелохнулся, но его взгляд стал острее.

Ари почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. «Господи, что я наделала? Я перешла все границы. Сейчас он…»

Она рискнула взглянуть на До Хёна. Он смотрел на нее, и на его лице читалось не гнев, а полное, абсолютное изумление. Его брови поползли вверх, губы дрогнули. Он, казалось, переваривал ее слова, переводя их с языка абсурда на язык реальности.

Сначала он издал сдавленный звук, похожий на попытку сдержать кашель. Плечи его задрожали. Затем этот звук вырвался наружу – короткий, хриплый взрыв смеха. Сдержать его было невозможно. Голова До Хёна запрокинулась, и по всей кухне, оглушительно, громогласно прокатился его смех. Настоящий, громовой, грудной хохот, от которого, казалось, задрожали медные котлы на стенах.

Это был не тот сдержанный смешок, что она слышала раньше. Это был смех человека, которого по-настоящему, до слез, разобрало. Он смеялся так, как не смеялся, возможно, с детства. Звук был настолько непривычным и мощным, что все присутствующие онемели еще сильнее, глядя на принца, будто на призрака.

Сохи, стоявшая за спиной Ари, тихо ахнула и вжалась в ее спину, но в ее глазах, полных страха, читалось и смутное восхищение: ее госпожа смогла рассмешить самого грозного принца!

Ари стояла, чувствуя, как ее лицо горит огнем, но в груди расцветает странное, ликующее чувство. Она видела в его глазах не гнев, не осуждение, а чистый, безудержный восторг. Восторг от неожиданности, от абсурда, от этой щепотки сумасшедшего здравомыслия, которое она привнесла в его строго регламентированный мир.

Ее, как удар током, пронзила память. Она вспомнила, как однажды, после тяжелого родительского собрания у Артема, они с Дмитрием шли домой. Учительница отчитала их за «недостаточное внимание к воспитанию», и, чтобы снять напряжение, увидев на дороге нахохлившегося воробья, язвительно бросила: «Смотри, твой коллега. Тоже, наверное, на собрании был, теперь дуется».

Дмитрий не просто хмыкнул. Он обернулся к ней с раздражением, которое копилось годами.

«Вот видишь, Рита, в этом вся твоя проблема. Вместо того чтобы серьезно проанализировать ситуацию, ты превращаешь все в шутку. Ты не хочешь взрослеть».

Ее шутка была для него не спасательным кругом, а еще одним камнем на дне их общего несчастья. Он не просто не понял – он осудил сам механизм ее психической самозащиты.

А здесь… здесь ее самая дурацкая, отчаянная шутка была встречена таким искренним, оглушительным хохотом, что, казалось, сдвинулись стены дворца. Разница была настолько разительной, что на мгновение ей перехватило дыхание. Она чувствовала себя не осужденной, а… празднуемой.

– Карты… для утешения… – проговорил он наконец, с трудом переводя дух и вытирая выступившую на глазах влагу. – О, Небеса… Хан Ари, твой ум… он неиссякаемый источник сюрпризов.

Ким Тхэк видел не просто смех. Он видел политическое землетрясение. Его мозг, выверенный до мелочей, мгновенно проанализировал последствия.

«До этого момента ее влияние было основано на полезности. Теперь оно будет основано на уникальности. Полезного слугу можно заменить. Уникального человека, способного рассмешить Железного Принца, – нет».

Он видел, как меняются лица придворных: от ужаса к замешательству, а затем к робкому подражанию – несколько человек уже неуверенно ухмылялись, глядя на смеющегося повелителя.

«Она только что изобрела новый вид власти при дворе – силу личного обаяния, столь сильного, что оно отменяет иерархию. Это опаснее, чем любое зелье. И контролировать это невозможно».

«С сегодняшнего дня, – холодно констатировал он про себя, – ее враги станут яростнее, а союзники – преданнее. Одни увидят в этом непростительную фамильярность, другие – знак высочайшего доверия. Равнодушных не останется. И мне придется пересмотреть все планы ее защиты».

Повар, видя, что принц не в гневе, а в прекрасном расположении духа, робко улыбнулся. Напряжение в воздухе сменилось недоуменным, но облегченным оживлением.

Эта шутка, брошенная в душном царстве кухни, вмиг облетела дворец. К вечеру история обрастала деталями. В одной версии Ари не просто пошутила, а загадала Принцу загадку, которую тот не мог разгадать три дня. В другой – Принц Ёнпхун смеялся так, что у него пошла кровь носом от напряжения. Но суть была едина: Хан Ари обладала магией, способной растопить лед в сердце самого недоступного человека в королевстве. Для одних это делало ее святой, для других – колдуньей. Но для всех без исключения она теперь была не просто травницей, а Феноменом. И этот статус был прочнее любого официального назначения, потому что был выкован не указами, а человеческим смехом – самой редкой и ценной валютой в стенах дворца.

Позже, когда они покидали кухню, До Хён, все еще с легкой улыбкой на губах, сказал ей тихо, на ходу:

– Ты сегодня не только проверила запасы, но и вдохнула в этот каменный мешок немного… жизни. Не переставай удивлять меня, госпожа Ари.

Ари шла рядом, и ее сердце пело. Она понимала, что позволила себе слишком много, перешла все мыслимые границы. Но в его глазах она видела не гнев, а то, чего, возможно, боялся и жаждал больше всего – человека, который видел в нем не только принца, но и того, с кем можно поделиться абсурдной, неуместной, но такой живой шуткой.

В тот день она не просто укрепила свои позиции. Она перевернула незыблемый уклад, доказав, что даже в тени дракона можно сеять семена юмора и человечности. И эти семена, как она поняла, взошли в самой неожиданной и благодатной почве – в душе Ким До Хёна. Ее «цветущие руки» принесли новый, неожиданный плод – смех, который стал для них обоих самым ценным и опасным сокровищем.

Лежа той ночью, она понимала, что случилось нечто большее, чем просто успешная шутка. Они прошли новый рубеж. Раньше их связь строилась на серьезных вещах: на доверии, на интеллектуальном родстве, на сдерживаемом влечении. Теперь к этому добавилось нечто легкомысленное и оттого еще более человеческое – совместное веселье.

Умение смеяться над одним и тем же абсурдом – это особая форма близости, доступная лишь тем, кто понимает друг друга с полуслова. Она поделилась с ним не только своим умом и сочувствием, но и своей глупостью. И он принял и это.

В мире, где каждое ее слово было взвешено и подконтрольно, она нашла человека, с которым могла позволить себе быть немножко дурочкой. И в этом, как ни парадоксально, заключалась ее величайшая победа и самая страшная уязвимость, потому что потерять это теперь было бы в тысячу раз больнее.

Глава 43: Исповедь в сумерках

Сумерки были их временем. Время, когда дворец затихал, готовясь к ночи, а дневная суета отступала, уступая место тихому гулу цикад и шелесту листьев в саду. Сегодня они сидели на небольшой западной веранде, скрытой от посторонних глаз разросшимся жасмином. Воздух был теплым и густым, пахнущим влажной землей и цветами. Ким Тхэк удалился в тень, давая им иллюзию уединения, а Сохи, убаюканная монотонным стрекотом насекомых, дремала, прислонившись к колонне.

До Хён откинулся на подушки, его поза была непринужденной, какой Ари видела его лишь здесь, в эти заветные часы. Он смотрел в сад, но взгляд его был обращен внутрь себя. Долгое время царила тишина, комфортная и насыщенная, но сегодня в ней чувствовалось напряжение невысказанного.

– Знаешь, – начал он вдруг, и его голос прозвучал тише обычного, почти приглушенно, – иногда мне кажется, что я до сих пор тот мальчишка, который прячется за портьерой в тронном зале.

Ари не проронила ни слова, давая ему говорить. Она понимала, что это не просто разговор. Это было доверие.

– Моя мать… – он сделал паузу, подбирая слова, – была служанкой. Не знатного рода. Просто… женщина. С красивой улыбкой, как мне рассказывали. Я почти не помню ее лица. – Он замолчал, и в его глазах мелькнула тень давней, детской боли. – Отец признал меня. Дал фамилию, образование, титул. Но всегда существовала невидимая стена. Я был не совсем принцем. Не совсем своим.

Он повернулся к ней, и в его взгляде читалась та самая уязвимость, которую он так тщательно скрывал ото всех.

– Я всегда находился между мирами. Аристократы смотрели на меня как на выскочку, простолюдин с кровью правителя. Придворные – как на угрозу или инструмент. Даже брат… – он запнулся, – даже Ли Хён, при всей его любви, видит во мне в первую очередь опору трона. Главу Амгун. Всевидящее око. Никто не видит просто… человека.

Его слова нашли в душе Ари самый живой отклик. Они эхом отозвались в ее собственном сердце, в ее собственной, куда более сложной и невозможной ситуации. Она была не между мирами – она была чужой в этом мире. Вечной актрисой, играющей роль, которой не существует.

Она ощущала свой обман с мучительной остротой. Он делился с ней самыми сокровенными ранами, а она не могла ответить тем же. Ее правда была похожа на диковинное, опасное растение, которое можно было показывать лишь маленькими, высушенными фрагментами, боясь предъявить его живым, с корнями и почвой другого времени. Она боялась, что он, такой проницательный, увидит в ее глазах не просто метафору, а буквальный ужас перемещения между эпохами.

В горле у нее встал комок невысказанной правды. Ей до боли захотелось положить голову ему на плечо и выдохнуть все: про автобус, про дождь в Сеуле, про лица Егора и Артема в аэропорте. Вывалить перед ним этот груз безумия и попросить: «Помоги. Скажи, что это сон». Но она лишь сжала пальцы под складками ханбока, чувствуя, как ее тайна тяжелеет с каждым его откровенным словом. Он доверял ей свою самую уязвимую правду – правду мальчика из-за портьеры. А ее правда могла разрушить все. Он мог решить, что она безумна, или, что хуже, – одержима злым духом. Его доверие было хрустальным мостом над пропастью, и она не могла рискнуть, ступив на него со своим невыносимым грузом.

Она не могла рассказать ему правду. Не могла сказать: «Я понимаю тебя, потому что я из будущего, я жила другой жизнью, у меня были сыновья, и я тоже застряла между двумя реальностями». Но она могла сказать правду о своих чувствах. Ту правду, что была доступна Хан Ари.

Говорить с ним было похоже на хождение по лезвию ножа. С одной стороны – бездна откровенности, куда она могла сорваться, выдав свою главную тайну. С другой – пропасть лжи, в которую превратилась бы их связь, если бы она все время притворялась. И она шла по этому лезвию, балансируя, рассказывая правду своих эмоций, но скрывая причину их возникновения. «Да, я чувствовала себя чужой». Но не «потому что я из другого времени». «Да, я носила маску». Но не «потому что мое настоящее имя – Рита». Это была сложнейшая духовная алхимия – отделять симптом от болезни, чтобы подарить ему исцеление, не раскрывая источника яда.

– Я понимаю, – тихо сказала она, и ее голос был таким же мягким, как вечерний ветерок. – Не вашу ситуацию, Ваша Светлость. Но чувство… чувство, что ты не на своем месте. Что смотришь на мир из-за невидимого стекла.

Его поразила не столько схожесть их чувств, сколько источник ее одиночества. Его неприкаянность проистекала из известных всем обстоятельств – низкое происхождение матери, статус сводного брата. Ее же одиночество казалось более... фундаментальным. Она была чужаком не по положению, а по самой своей сути.

«Откуда в тебе эта глубина отчуждения? – размышлял он, всматриваясь в ее лицо. – Ты – аристократка, хоть и из обедневшего рода. Твои корни здесь. Но ты говоришь так, будто тебя вчера принесли с Луны. Будто ты не просто за стеклом, а смотришь на наш мир через толщу воды, с самого дна». Эта загадка делала ее откровение еще более ценным. Ее понимание было не заученной формальностью, а выстраданной истиной, и оттого оно било в самую цель.

Он неожиданно для себя увидел преимущество. Она не была вписана ни в одну из дворцовых клик, не отстаивала интересы своего рода. Ее чуждость делала ее единственным по-настоящему чистым, незамутненным влияниями человеком в его окружении. Ее понимание было ценным именно потому, что оно шло не из его мира, а откуда-то извне, словно свежий ветер с моря.

Он смотрел на нее, затаив дыхание, и она видела, как в его глазах загорается огонек надежды – надежды быть понятым.

– Когда я впервые попала во дворец, – продолжала она, глядя на свои руки, сложенные на коленях, – мне казалось, я попала в гигантский, прекрасный муравейник. Все движутся по своим тропинкам, все знают свои роли. А я… я была букашкой, которую занесло сюда ветром. Я не знала правил. Не понимала, почему нужно кланяться под таким углом, а не другим. Почему одно слово может вознести, а другое – убить. И самое страшное было… одиночество. Одиночество в самой гуще толпы. Когда тебя окружают сотни людей, но ты знаешь, что ни одному из них нельзя доверить ни мысли, ни взгляда.

Она подняла на него глаза, и в ее взгляде была такая глубокая, выстраданная искренность, что у него перехватило дыхание.

– Я научилась молчать. Научилась улыбаться, когда страшно. Надевать маску, которую от тебя ждут, пока она не прирастет к коже так, что ты сам начинаешь забывать, какое у тебя настоящее лицо. Но внутри… внутри всегда жила та самая букашка, которая не понимает этих правил, которая просто боится и хочет домой, даже не зная, где он и есть ли он вообще.

Они сидели в сгущающихся сумерках, и между ними повисло понимание, более глубокое, чем любая страсть. Это было узнавание двух одиноких душ, нашедших друг в друге родственное отражение.

«Рядом с ней, – думал До Хён, глядя на ее профиль, озаренный последними лучами солнца, – я могу быть просто собой. Не Принцем Ёнпхуном, не правой рукой Императора, не главой тайной канцелярии. Я могу быть тем мальчишкой, который боялся, тем юношей, который злился, тем мужчиной, который устал. И она не испугается. Не использует это против меня. Она просто… поймет».

Эта мысль была для него откровением. За свою жизнь он не позволял себе подобной роскоши – быть уязвимым. Это было опаснее, чем идти в бой без доспехов. Но с ней… с ней это чувствовалось как единственно верное состояние.

– Спасибо, – прошептал он.

– За что? – удивилась она.

– За то, что не боишься быть букашкой со мной, – он произнес это с легкой, почти невесомой улыбкой.

Он медленно, почти нерешительно, протянул руку и накрыл ее ладонь своей. Его пальцы были теплыми и твердыми, а ее рука – хрупкой и прохладной. Это был не страстный жест, не порыв. Это было молчаливое скрепление договора. Договора о том, что в этом жестоком мире они нашли друг в друге тихую гавань, где можно не носить масок.

Ари не отняла руку. Она чувствовала, как по ее телу разливается тепло, но на сей раз это было тепло не смущения, а глубочайшего покоя. В его прикосновении была не страсть, а признание. Признание того, что их души, израненные и одинокие, говорят на одном языке.

«Рядом с тобой, – думала она, смотря на их соединенные руки, – я перестаю быть букашкой. Я становлюсь… собой. Пусть не той Ритой, что была, и не той Ари, которой должна быть. А той, что я есть здесь и сейчас. И этого достаточно».

Они сидели так, пока сумерки не сменились настоящей ночью, и на небе не зажглись первые звезды. Никто не нарушал их уединения. Даже Ким Тхэк, бесшумный страж, понимал, что в этот миг он охраняет не просто людей, а хрупкое, зарождающееся чудо – место, где два одиночества нашли друг друга и перестали быть одинокими.

Ким Тхэк, недвижимый в тени, видел это рождение понимания с леденящей душу ясностью. Он видел, как его господин, всегда несший себя как живое оружие, наконец-то опустил клинок. И он видел, как в сердцевину этой новой, хрупкой уязвимости теперь можно было нанести смертельный удар.

«Они строят свою крепость из доверия, – думал старый евнух. – Но стены ее – из воздуха. Любой сквозняк зависти, любой холодный ветер доноса развеет ее в прах». Он мысленно составлял новый список: усилить наблюдение за Лекарем Паком, проверить слуг, допущенных в этот уголок сада. Он охранял уже не просто роман. Он охранял душу своего повелителя, которая, против всякой здравой логики, решила ожить.

И Ким Тхэк, к своему собственному удивлению, понимал, что готов сжечь половину дворца, чтобы этот странный, тихий сад доверия уцелел. Потому что в его сердце, отвыкшем от чудес, теплилась крамольная надежда, что именно такая хрупкая вещь, как это понимание, может в конечном счете оказаться прочнее любой стали.

В тот вечер, возвращаясь в свои покои, До Хён чувствовал странную легкость. Тяжесть власти, вечная ноша на его плечах, казалась чуть менее невыносимой. У него теперь было тайное убежище. Место, где его не оценивали, не боялись и не пытались использовать. Место, где он мог быть просто человеком.

А для Ари эта исповедь в сумерках стала еще одним шагом к примирению с собственной судьбой. Она не могла вернуться домой. Но, возможно, она могла построить новый дом здесь. И фундаментом этого дома стало не что иное, как взаимное понимание двух потерянных душ, нашедших пристанище в глазах друг друга.

Глава 44: Борьба с чувствами

После исповеди в сумерках воздух между ними стал иным – плотным, насыщенным невысказанным, но прекрасным и опасным, как цветок дикого персика, чей аромат дурманит, а сок может быть ядовит. До Хён ловил себя на том, что ищет взглядом Ари в толпе придворных, что его слух обостренно выхватывает звук ее голоса, даже когда она говорила тихо. И это пугало его с силой, равной той, с какой его влекло к ней.

Он пытался бороться. Он отдалялся, проводил целые дни в канцелярии, погружаясь в бумаги и донесения, пытаясь утопить зарождающееся чувство в чернилах и официальных печатях. Но оно было живучим, как корень целебного женьшеня, пробивающийся сквозь камень.

Сны стали его главными предателями. Он просыпался среди ночи с ее именем на губах, с памятью о призрачном прикосновении ее руки, с таким навязчивым ощущением ее присутствия, что ему приходилось вставать и обливать лицо ледяной водой, чтобы прогнать наваждение. Его собственное тело стало полем битвы: учащенное сердцебиение при виде ее силуэта, сухость во рту, когда их взгляды встречались, дрожь в пальцах, которую он прятал в складках ханбока. Этот внутренний разлад был для него хуже открытого противостояния – он не знал, как сражаться с врагом, который был частью его самого.

Однажды после полудня, возвращаясь с доклада к императору, он свернул в малый сад, надеясь, что прохлада под сенью кедров прогонит навязчивые мысли. И замер.

На поляне, залитой пятнами солнечного света, сидела Ари. Рядом с ней, подобрав под себя ноги, пристроилась юная Сохи. Перед ними на разостланной грубой ткани были разложены грибы – всевозможных форм и оттенков, от бледно-песочных до насыщенно-коричневых.

– Смотри, Сохи, – голос Ари был спокоен и терпелив, как у матери, учащей ребенка ходить. – Этот, с толстой ножкой и скользкой шляпкой, – съедобный. Его можно варить, жарить. А вот этот, вонючий, с белыми пятнами у основания – ядовит. Даже один может причинить сильный вред. Запомнила?

– Запомнила, госпожа! – восторженно кивала Сохи, впитывая каждое слово, как губка.

– А теперь сама. Раздели их на две кучки, – мягко подтолкнула ее Ари.

До Хён наблюдал, скрытый стволом старого дерева. Он видел, как Ари поправляла непослушную прядь волос, выбившуюся из прически Сохи, как ее пальцы, ловкие и уверенные, бережно переворачивали гриб, показывая девочке пластинки под шляпкой. Ее доброта была не показной, не расчетливой. Она исходила из самой глубины ее существа, как родник, бьющий из-под земли. Она учила служанку не для того, чтобы заручиться поддержкой, а потому что видела в ней человека. Потому что сама знала, что такое быть одинокой и беспомощной.

И в этот миг его сердце, закованное в броню долга и самоконтроля, сжалось от боли и нежности. Острая, сладкая дрожь прошла по всему телу, заставив пальцы непроизвольно сжаться в кулаки.

Это было сильнее его. Сильнее доводов рассудка. Она стала для него наваждением, сладкой болезнью, от которой не было противоядия. Он пытался выжечь ее образ из своего сознания работой, как каленым железом прижигают рану, но ее образ прорастал в нем вновь, подобно упрямому корню, питаемому тайными соками его души. Ее присутствие было подобно огню в ледяной пустыне его жизни – он тянулся к нему, зная, что может сгореть, но уже не в силах жить без этого тепла.

Внезапно его охватило дикое, почти животное желание. Охватившее его желание было диким, всепоглощающим. Он хотел не просто смотреть на нее – он хотел стереть дистанцию, ощутить не призрачное, а реальное тепло ее присутствия, вдохнуть ее аромат, смешанный с запахом земли, прикоснуться к той самой непослушной пряди волос, чтобы убедиться, что она настоящая. Мысль о возможности такого прикосновения ударила в виски горячим вихрем.

Ему захотелось стереть с ее рук следы земли своим прикосновением, не как господин, а как равный, как мужчина, жаждущий единственного разрешенного ему прикосновения. Мысль об этом ударила в виски горячим вихрем, заставив кровь быстрее бежать по жилам. Он почувствовал сухость во рту и легкий звон в ушах, как будто перед решающей атакой. Мир на мгновение сузился до нее одной, до точки на ее шее, где пульсировала жилка. Он хотел дышать одним воздухом с ней, слышать, как его имя срывается с ее губ не в почтительном шепоте, а в страстном вздохе.

«Она – дочь Хан Чжун Хо», – ударило в висках, как набат. «Из обедневшего рода, впавшего в немилость после провальной интриги. Позор, который не смыть. Близость с ней – вызов всему этикету, плевок в лицо всему двору. Это риск. Риск для ее и без того шаткой репутации. Риск для моей позиции. Я – глава Амгун, правая рука императора. Мое имя не может быть запятнано связью с опальной фамилией».

Логика выстраивала железные аргументы, холодные и неоспоримые. Он должен быть сильным. Сильным, как сталь его меча. Он должен отдалиться. Пресечь эти встречи, эти взгляды, эту опасную игру с огнем.

«Я должен».

Но когда он смотрел на нее, на ее лицо, озаренное внутренним светом, когда видел, как уголки ее губ тронула улыбка в ответ на радостное восклицание Сохи, все эти «должен» рассыпались в прах. Они казались пылью, поднятой ветром, рядом с мощным, живительным стволом того чувства, что пустило корни в его душе.

«Но когда я с ней...» – мысль была тихой, но от этого не менее властной. «Когда я с ней, все эти правила кажутся такими мелкими, такими неважными. Она смеется, и дворец перестает быть тюрьмой. Она смотрит на меня, и я перестаю быть принцем Ёнпхуном. Я – просто мужчина. И она – просто женщина, чья доброта заставляет мое окаменелое сердце биться вновь».

Борьба была мучительной. Долг и рассудок кричали одно. Сердце, которое он так долго считал молчащим, рвалось на части, требуя другого. Он не мог отдалиться. Не хотел! Мысль о том, чтобы добровольно лишить себя этого света, этого понимания, была невыносимее, чем мысль о возможном скандале.

Его ум, привыкший к многоходовым комбинациям, внезапно заработал в новом направлении. «А что, если… не отступать, а атаковать? Что, если ее «невыгодное» происхождение – это не слабость, а сила? У нее нет могущественного клана за спиной, а значит, она будет верна только мне. Ее не будут использовать в своих интригах другие. Она – чистый лист. И я… я достаточно силен, чтобы поднять ее имя из грязи. Сделать его уважаемым. Сделать ее своей – не тайной наложницей, а…» Он не смел додумать эту мысль до конца, но она уже упала в его сознание, как семя.

Внезапно Ари подняла голову, словно почувствовав его взгляд. Ее глаза встретились с его, и в них не было ни страха, ни подобострастия, лишь тихое, вопрошающее узнавание. Она увидела его. Увидела не маску сановника, а смятение в его глазах, напряжение в его позе.

В этот миг все его «должен» рассыпались в прах. Он почувствовал головокружение, как будто почва уходит из-под ног, а единственной точкой опоры в рушащемся мире был ее спокойный, вопрошающий взгляд.

Внезапно он почувствовал себя не могущественным принцем, а капризным мальчишкой, у которого хотят отобрать единственную дорогую игрушку.

«Нет! – закричало внутри него что-то первобытное и неподконтрольное. – Я не отдам! Она – моя!»

Это было эгоистично, безрассудно, глупо. Но это было честно. Логика отступила, сметенная этой волной инстинктивного, яростного желания обладать, защищать, не отпускать.

Он не смог отвести взгляд. Не смог сделать то, что велел долг – кивнуть холодно и пройти мимо. Он стоял, пригвожденный к месту, чувствуя, как стены его сопротивления рушатся под тихим напором ее взгляда.

Сохи, заметившая своего господина, испуганно ахнула и бросилась ниц. Но Ари лишь медленно поднялась с земли, отряхнула руки от сора и сделала ему легкий, почтительный поклон. В ее движении не было ни капли подобострастия, лишь естественная грация и то самое, невысказанное понимание. Она видела напряжение в его плечах, сжатые челюсти – она читала его тело так же легко, как он читал секретные донесения. И в ее поклоне была не только почтительность, но и молчаливая поддержка, принятие его борьбы, какой бы она ни была.

До Хён сделал шаг из-за дерева. Его лицо снова стало непроницаемой маской, но он знал – она видела. Видела его борьбу. И, возможно, понимала ее причину.

– Продолжайте, – произнес он, и его голос прозвучал чуть хриплее обычного. – Полезное знание. Умение отличать полезное от ядовитого… крайне ценно в наших краях.

Он говорил о грибах, но взгляд его говорил о другом. О придворных интригах, о лести, о скрытых угрозах. И о них самих.

Он резко развернулся, чтобы уйти, пока не сделал чего-то непоправимого – не заключил ее в объятия здесь, на глазах у притихшей от страха Сохи. Каждый шаг от нее давался ему с нечеловеческим усилием, будто он отрывал от сердца кусок живой плоти.

Но, отойдя на несколько десятков шагов и скрывшись за поворотом галереи, он остановился, тяжело дыша. Кулаки его были сжаты до белизны в костяшках.

«Нет, – прорычал он сам себе, и в этом слове не было сомнений. – Я не отступлю».

План начал выстраиваться в его голове с четкостью военной операции. Во-первых, найти старые долги или заслуги рода Хан, которые можно представить императору в выгодном свете. Во-вторых, нейтрализовать Главного Лекаря Пака, самого яростного клеветника Ари. В-третьих, постепенно, через доверенных лиц, распускать слухи о ее незаурядном уме и преданности, готовя почву для ее возвышения. Это займет месяцы, возможно, год. Но у него есть время. И теперь есть цель.

Он не будет отдаляться. Он не позволит условностям и страхам украсть у него это хрупкое, едва распустившееся чувство, которое стало для него дороже власти, дороже одобрения двора, дороже, пожалуй, самой собственной жизни.

«Я решусь на этот шаг, – пообещал он себе с тихой, стальной решимостью. – Я сделаю все возможное. Все, что в моих силах. Я выстрою вокруг нее такие стены, такие крепости, что ни один ядовитый взгляд, ни одно злое слово не достигнут ее. Я превращу ее уязвимость в нашу силу».

Он не знал, как именно он это сделает. Но он знал, что будет защищать это светлое, теплое, пугающее и прекрасное чувство, что поселилось в его груди. Защищать ее. Защищать их. Пусть даже для этого ему придется перевернуть с ног на голову весь этот прогнивший дворец. Решение было принято. И с ним пришло странное, давно забытое чувство – предвкушение битвы, ради которой стоило жить. Его внутренняя война закончилась. Теперь начиналась война за нее. И он был готов объявить ее целому свету.

Он выпрямил спину, и его взгляд, прежде полный смятения, теперь стал ясным и острым, как отточенный клинок. Возвращаясь в свои покои, он уже не видел вокруг себя безликих стен и придворных. Он видел поле будущей битвы. И на этом поле он был уже не защитником трона, а завоевателем, идущим на приступ ради одной-единственной цели. С этого дня его жизнь обрела новый, ослепительный смысл. Все, что было до этого, казалось ему лишь подготовкой, долгим и унылым ожиданием. Теперь ожидание закончилось. Началась эра Хан Ари.