Текст книги "Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) (СИ)"

Автор книги: Натали Карамель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)

Глава 47: Горечь на языке

Ари наблюдала. Сначала с легким любопытством, затем с нарастающим холодком внутри. Она видела, как молодая девушка порхает вокруг До Хёна, касается его руки, заглядывает в глаза. Видела, как та, притворно оступившись, вцепилась в его руку. И видела... что он не оттолкнул ее сразу.

«Он позволяет ей», – промелькнула первая, острая, как игла, мысль.

Ари видела, как лицо той девушки озарено обожанием и уверенностью в своем праве. Эта девушка принадлежала этому миру. Ее род, ее красота, ее дерзость – все было частью дворцовой игры, правилам которой Ари только училась.

И тогда внутри нее что-то сжалось. Сначала просто неприятное ощущение, будто проглотила что-то тяжелое и холодное. Потом это что-то начало расти, разливаясь по жилам ледяной горечью. Она попыталась отогнать это чувство, сосредоточившись на разговоре старших аптекарей о новых поставках женьшеня, но ее взгляд снова и снова непроизвольно возвращался к ним.

Он стоял неподвижно, его лицо было маской. Но он не уходил. И этот факт резал ее по живому.

Горечь на языке стала отчетливой, едкой, как пепел. Эта горечь была не метафорой. Она чувствовала ее на языке, как будто разжевала корень полыни. Ком подкатил к горлу, горячий и невыносимый. Ей вдруг стало трудно дышать, словно парадный ханбок сдавил не только грудь, но и легкие. Она сглотнула, пытаясь от нее избавиться, но тщетно. Тело отказывалось подчиняться разуму, реагируя на душевную рану физическим спазмом. И тогда пришло осознание, ясное и беспощадное, как удар ножом, от которого на мгновение потемнело в глазах.

«Ревность. Это же самая обыкновенная, дурацкая ревность».

Она мысленно рассмеялась над собой, но смех вышел горьким и беззвучным. Рита Соколова, мать двоих детей, пережившая развод и крушение всей жизни, ревнует корейского принца к юной аристократке. Абсурд. Комедия. И все же это не делало боль менее реальной.

«Боже, да я же это уже проходила, – с горьким прозрением подумала она. – С Дмитрием. Та же неуверенность, те же мучительные сравнения себя с другими женщинами, которые казались более подходящими, более «правильными» для него. Тот же самый яд, только в другой упаковке».

Самое унизительное было в том, что урок, казалось, не пошел впрок. Тогда, с Дмитрием, это была медленная, хроническая боль от недолюбленности. Здесь же – внезапный, острый приступ, как отравление. От этого было еще больнее: осознавать, что твое взрослое, много повидавшее сердце способно на такую же детскую, неконтролируемую реакцию.

И это делало ее боль вдвойне унизительной. Неужели она, вынесшая столько уроков, ничему не научилась? Неужели ее сердце, этот вечный простак, снова ведется на ту же удочку?

«Ну да, конечно. Кто я и кто она? – мысленно сказала она себе с той самой беспощадной прямотой, которую выработала за годы несчастливого брака. – Я – чужак. Бывшая служанка. Дочь опального рода. А она – цветок этого общества. Ее клан – опора трона. Их брак был бы стратегическим союзом. А что я могу предложить? Знание о том, как смешать шалфей и хризантему? Он называл мой ум ясностью. А что стоит этот ум против армий ее отца? Против золота ее приданого? Мои «цветущие руки» могут исцелить сыпь, но не смогут вылечить его репутацию от пятна связи со мной. Я – приятное развлечение. Она – разумное вложение».

Стыд присоединился к ревности, создавая гремучую, ядовитую смесь. Она чувствовала себя глупо. Наивной девочкой, которой подарили немного внимания, и она уже начала строить воздушные замки.

Самое ужасное было не в самой боли, а в том, что она выставила себя дурой. Перед ним. Перед самой собой. Она, опытная женщина, позволила втянуть себя в эту игру с заведомо проигрышным финалом.

«Он, наверное, все это время просто забавлялся, – пронеслось в голове со жгучим стыдом. – Смотрел, как провинциальная простушка краснеет от его внимания. А теперь, когда появилась настоящая леди, он с облегчением вернулся в свой мир».

Мысль о том, что его нежность была лишь снисхождением, а его интерес – любопытством к диковинке, была мучительнее, чем прямая обида.

«Надо перестать. Перестать строить ему глазки, вздыхать при встрече. Что я вообще себе позволяла? На что рассчитывала? Запудрила мальчику мозги своими травами и несчастными глазами, а теперь удивляюсь, что он не может отказать знатной невесте?»

Она резко отвернулась, больше не в силах смотреть на эту сцену. Ее пальцы с такой силой сжали шелковую сумку со снадобьями, что костяшки побелели. Она чувствовала, как горит лицо, и надеялась, что никто не заметит ее смятения.

В этот момент к ней снова обратился молодой аптекарь. Его звали Ыйчжин. Недавно прибывший из провинции, племянник одного из старших лекарей, он был полон энтузиазма и с нескрываемым восхищением относился к знаниям Ари.

– Госпожа Хан Ари, – обратился он, слегка поклонившись. – Я слышал, вы использовали корень горечавки в смеси от несварения вместо более дорогого импортного ревеня. Это блестяще! Не могли бы вы объяснить принцип?

Обычно его интерес радовал бы ее. Но сейчас она ухватилась за его вопрос как утопающий за соломинку. Любая отвлеченная беседа была спасением.

– Конечно, – ее голос прозвучал чуть хрипло, и она прочистила горло. – Дело в концентрации горечи. Она стимулирует...

Она углубилась в объяснения, говоря быстро и подробно, заставляя свой мозг работать только на этом. Она чувствовала на себе взгляд Ыйчжина – живой, заинтересованный, чистый. И это было проще. Гораздо проще, чем встречаться глазами с До Хёном, в чьем взгляде она боялась сейчас увидеть равнодушие или, что хуже, жалость.

Она говорила о горечавке, и ирония ситуации была настолько горькой, что ей снова захотелось смеяться. Вот она, настоящая горечь – не в корне, а в душе. И никакое снадобье от нее не поможет. Она вдохнула полной грудью, изображая увлеченность, и ее голос зазвучал увереннее. Она была актрисой, играющей роль компетентного специалиста, в то время как внутри нее была лишь маленькая, униженная девочка.

Но ее тело, ее нервы были настроены на него. Она чувствовала его присутствие в зале, как компас чувствует север. И ей безумно, до физической боли, хотелось обернуться. Увидеть, подошел ли он к ней после ухода той девушки? Смотрит ли на нее?

Она запретила себе. Сжав зубы, уставившись на добродушное лицо Ыйчжина, она продолжала рассказывать о свойствах горечавки, вкладывая в этот монолог всю свою силу воли. Она улыбалась ему в ответ, и эта улыбка была такой же натянутой и фальшивой, как смех той леди, но она надеялась, что со стороны это выглядит естественно.

А что, если он смотрит? Что, если он, отбившись от назойливой бабочки, ищет ее взгляд? Пусть видит. Пусть видит, что она не замирает в тоскливом ожидании, а живет своей жизнью. Что ее внимание не его монополия. И ее улыбка, адресованная другому мужчине, пусть и самому обычному, стала внезапно оружием. Острым и опасным.

«Смотри, – мысленно бросила она ему вызов, поворачиваясь к Ыйчжину еще более оживленно. – Смотри, как мне хорошо и без тебя. Видишь? Я не твоя вещь, чтобы терпеливо ждать, пока ты соизволишь обратить на меня внимание. У меня есть своя ценность, и ее признают другие». Это была детская, мелкая месть, но в данный момент она давала ей опору, чтобы не рухнуть на месте.

А в душе бушевала буря. Горечь ревности смешивалась с горьким вкусом правды. Правды о ее месте, ее положении, о непреодолимой пропасти, разделяющей их миры. Она подарила ему мешочек с травами, а он, возможно, видел в этом лишь милую шалость служанки, не более.

«Хватит, – приказала она себе. – Сегодня же вечером выбросишь из головы эти глупости. Твоя задача – выжить. Все остальное – иллюзия».

Но, произнося эти мысленные слова, она с ужасом понимала, что уже не верит в них. Пропасть, которую она пыталась преодолеть, оказалась не между эпохами, а в ее собственном сердце. И она боялась, что уже упала в нее.

Это было самым страшным признанием. Она боролась за выживание, строила планы, создавала себе новую личность. Но все это – знание, статус, уважение – оказалось карточным домиком, который рухнул от одного вида другой женщины рядом с ним. Ее сила была иллюзорной. Ее истинной уязвимостью было не происхождение и не положение, а это новое, всепоглощающее чувство к нему. И теперь, когда картина До Хёна с девушкой врезалась в сознание, она поняла: падение уже произошло. Она не стояла на краю пропасти. Она уже летела в ее темную, холодную глубину, и единственное, что оставалось – ждать удара о дно.

Глава 48: Анализ чувств

Ночь опустилась над дворцом, густая и бархатная, не приносящая утешения. Ари лежала на своей твердой постели, уставившись в темноту, в которой плясали остаточные образы дня: алое платье, его темно-синий ханбок, улыбка на лице Ыйчжина и ледяная маска на лице До Хёна. Воздух в ее скромной комнатке был тяжелым и неподвижным.

Сон бежал от нее, как преследуемый зверь. Каждую попытку забыться прерывала острая, режущая память: его рука, к которой прикасались чужие пальцы. Его плечо, на котором осталась алая нить. Его лицо, не выражающее ничего.

И внутри снова поднималась та самая едкая горечь.

«Что со мной? Ты же не девочка-подросток, чтобы рыдать из-за первого встречного принца. Твои сыновья, возможно, плачут по тебе в другом времени, а ты тут разнюнилась из-за мужчины, который по определению не может быть твоим. Соберись, тряпка!»  – пронеслось в тишине ее сознания, звуча отчаянно и беспомощно. – «Почему мне так больно? Это же просто внимание мужчины. Временное. Обусловленное обстоятельствами. Я же взрослая женщина, я должна быть мудрее».

Терпеть эту внутреннюю бурю стало невыносимо. Словно на автомате, движимая давней привычкой заливать раны работой, она отбросила одеяло и спустилась с постели. Ноги сами понесли ее к небольшой треноге в углу комнаты, где стояли ее личные запасы трав. Если разум не мог унять боль, то тело сможет. Она нуждалась в ритуале, в знакомом, успокаивающем действии, которое вернуло бы ей хоть тень контроля.

Она попыталась найти рациональное объяснение, притупить остроту чувства логикой.

«Потому что он мой друг? Единственный человек здесь, кто меня понимает? Кто видел мою уязвимость и не воспользовался ею?»

Мысль показалась ей жалкой и фальшивой. Друг? Разве от потери друга сжимается горло и холодеет в груди? Разве при виде друга с другой женщиной мир окрашивается в цвет ядовитой зелени?

«Нет... Не поэтому».

Она закрыла глаза, и перед ней снова всплыла картина: легкий, фамильярный жест леди Хан, ее пальцы на его руке.

«Потому что она может. Может свободно к нему прикоснуться, посмотреть в глаза, сказать все, что захочет. Ее не осудят. Ее не назовут наглой служанкой. А я...»

Дрожащими от нервного напряжения руками она зажгла маленькую масляную лампу. При свете пламени ее тень, гигантская и искаженная, затанцевала на стене. Она достала крошечный бронзовый котелок, налила в него воды из глиняного кувшина и поставила на треногу над пламенем свечи. Пока вода грелась, ее пальцы, привыкшие к этому движению, сами нашли нужные сосуды. Ромашка, чтобы успокоить нервы. Мята, чтобы прояснить ум. Щепотка лаванды, чтобы отогнать навязчивые мысли. Она насыпала травы в ступку и начала растирать их пестиком. Ритмичные, монотонные движения, глухой стук фарфора о фарфор – этот звук был ей лекарством сам по себе. Она вдыхала поднимающийся аромат – сухой, пыльный, травяной – и он был таким знакомым, таким реальным в мире, где все остальное вдруг стало зыбким и ненадежным.

Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Давно забытое чувство стыда и неполноценности, знакомое еще со школы, накрыло ее с головой. Она снова была девочкой-изгоем, которую не берут в свою игру благополучные сверстницы.

«Она имеет на него право. А я – нет. Вот в чем корень. Вот откуда эта звериная злоба и это унижение».

Но и это было не все. Глубже, под слоями обиды и ущемленной гордости, копошилось нечто более темное и страшное. Нечто, в чем она боялась себе признаться.

«Он смеется с другой...» – мысль пришла тихо, но с разрушительной силой. – «Он делится с ней своими воспоминаниями, своим миром. Миром, в котором мне нет места. Она напоминает ему о том, кем он был... а я знаю только того, кем он стал. Я – его настоящее. А она – часть его прошлого. И, возможно... будущего».

Вода в котелке закипела, и она вылила в нее растертые в порошок травы. Сразу же комната наполнилась густым, влажным паром, пахнущим сеном, ментолом и цветами. Аромат был успокаивающим, но сегодня он казался ей горьким упреком. Она наблюдала, как травы кружатся в воде, окрашивая ее в бледно-золотистый цвет, и думала, что ее чувства так же запутаны и неконтролируемы, как этот водоворот в крошечном котелке. Она процедила отвар через тонкое ситечко в маленькую пиалу. Жидкость была прозрачной, как слеза, и пахла покоем, которого она была лишена.

И тогда, отбросив все защитные покровы, весь самообман и все попытки приуменьшить свою боль, она наконец добралась до страшной, обжигающей истины. Она лежала в ее душе, как раскаленный уголь, все это время.

«О, боги...» – ее губы беззвучно шевельнулись в темноте. – «К чему вся эта ревность? Эта боль? Эта паника при мысли, что он отвернется?»

Ответ пришел не как озарение, а как приговор, который она сама себе вынесла, перебрав все улики.

«Потому что... я влюбилась в него».

Слова, произнесенные мысленно, прозвучали с пугающей, абсолютной ясностью.

«По-настоящему. Безнадежно и глупо».

Она поднесла пиалу к губам и сделала небольшой глоток. Горечь ромашки и холодок мяты обожгли язык, и она снова почувствовала ту самую, знакомую горечь, но на сей раз – физическую, настоящую. Она выпила отвар до дна, чувствуя, как тепло разливается по желудку, обещая покой, который был лишь иллюзией. Она знала, что никакая трава не сможет выжечь из сердца признание, которое она только что сделала. Это было лекарство для тела, а ее рана была в душе.

И это не было похоже на то, что она чувствовала к Дмитрию в начале их отношений. Та была юношеской влюбленностью, ожиданием «долго и счастливо», которое быстро разбилось о быт и взаимное непонимание. То, что она чувствовала к До Хёну, было взрослым, выстраданным чувством. Оно родилось не из надежд, а из разделенного одиночества, из взаимного уважения к ранам друг друга. Эта любовь была прочнее и страшнее, потому что знала цену риску и боли, но все равно проросла сквозь асфальт запретов и условностей.

Любовь к Дмитрию делала ее слабой, заставляла подстраиваться. Любовь к До Хёну... она была иного порядка. Она не ослабляла ее, а наоборот, давала силу. Но эта сила была опасной. Она заставляла забывать об осторожности, толкала на безрассудные поступки вроде той дурацкой шутки на кухне. Она размывала границы, стирала защитные линии, которые она так долго выстраивала. Теперь, чтобы ранить ее, не нужно было лишать статуса или изгонять из дворца. Достаточно было бы всего одного равнодушного взгляда с его стороны. Он получил над ней такую власть, какой не имел никто и никогда.

Признание было подобно падению в ледяную воду. Оно перехватило дыхание и заставило сердце бешено колотиться, пытаясь вырваться из груди. Не симпатия. Не влечение. Не благодарность за защиту. А любовь. Та самая, от которой нет лекарства, которая делает тебя уязвимым и сильным одновременно, которая окрашивает мир в новые цвета и может в один миг обратить его в пепел.

Она любила его. Любила его молчаливую силу и ту хрупкость, что он открывал только ей. Любила его редкую, так искренне звучащую улыбку. Любила то, как он смотрел на нее – не как на вещь или диковинку, а как на равную. Или ей так только казалось?

Теперь, через призму этого осознания, все их встречи, все взгляды, все мимолетные прикосновения обрели новый, оглушительный смысл. И ее собственная реакция на него – трепет, желание быть ближе, та самая «глупость», которую она себе позволяла, – обрела объяснение.

И вместе с этим пришла новая, всепоглощающая волна страха.

Страх был не только за свое шаткое положение. Более всего она боялась потерять себя. Та твердая почва под ногами, которую она с таким трудом обрела здесь, – статус травницы, уважение, – вся она была выстроена на ее знаниях и силе воли. А любовь делала ее уязвимой, зависимой, снова той самой «букашкой», чье благополучие зависело от взгляда и настроения другого человека.

«Я снова ставлю свое счастье в зависимость от мужчины? – с ужасом спросила она себя. – После всех уроков? Что же я наделала?» – в ужасе подумала она. – «Я влюбилась в принца. В человека из другого мира, другой эпохи. У которого есть обязанности, долг, а теперь, возможно, и невеста из знатного рода».

Действие отвара начало сказываться. Тяжелая, ватная волна накатила на ее сознание, насильно уводя от мучительных мыслей. Веки стали свинцовыми. Она не сопротивлялась. Сон был желанным бегством, временной передышкой, пусть и ложной.

Она повернулась на бок, прижимаясь лбом к прохладной стене. Слезы, горячие и горькие, наконец вырвались наружу, бесшумно заливая лицо и впитываясь в грубую ткань подушки. Она плакала не только от ревности или обиды. Она плакала от осознания всей глубины своего падения. Она боролась за выживание, строила планы, создавала себе новую личность. Но все это – знания, статус, уважение – оказалось карточным домиком, который рухнул от одного вида другой женщины рядом с ним.

Ее сила была иллюзорной. Ее истинной уязвимостью было это новое, всепоглощающее чувство к нему. Теперь, когда она это признала, не осталось никакой защиты. Никакой брони.

«Я падаю, – прошептала она в слезах. – И лечу вниз. И не знаю, что ждет меня на дне».

Любовь, которая должна была быть утешением в ее одинокой борьбе, стала ее самой большой слабостью. И она не представляла, как теперь с этим жить.

И все же, на самом дне этого отчаяния, среди обломков ее защитных стен, шевельнулось что-то новое. Что-то твердое. Признав свою слабость, свою уязвимость и свою любовь, она больше не тратила силы на сопротивление очевидному. Энергия, уходившая на отрицание, теперь была высвобождена. И ею можно было распорядиться. Страх никуда не делся, но к нему добавилось странное, щемящее чувство свободы. Теперь, когда худшее уже случилось и она признала это, можно было подумать, что делать дальше. Не как избежать падения, а как жить с его последствиями.

Глава 49: Отдаление

Следующий день начался для Ари с железной решимостью, выкованной ночным отчаянием. Признав свою любовь, она осознала и главную опасность – быть для него обузой, помехой на пути к выгодному союзу, причиной сплетен и проблем. И если она не может вырвать это чувство из сердца, то может хотя бы оградить его от него. Ее любовь, решила она, должна выражаться не в тяготении к нему, а в отдалении. Это была ее жертва, ее последний дар.

Каждое отворачивание от него, каждый вежливый и холодный поклон отзывались в ее душе тихим стоном. Она чувствовала себя предательницей – и по отношению к нему, и по отношению к своим собственным чувствам.

«Это во благо, – повторяла она себе как мантру, сжимая до боли пальцы под складками ханбока. – Ты спасаешь его от сплетен, а себя – от еще большей боли. Это правильно».

Но разум с его железной логикой проигрывал войну сердцу, которое разрывалось на части при виде его растерянного, недоумевающего взгляда.

Когда До Хён, как обычно, появился утром в библиотеке под предлогом проверки свитков, она встретила его не теплым, смущенным взглядом, а холодным, почтительным поклоном.

– Ваша Светлость, – ее голос звучал ровно и бесстрастно, как у докладчика на официальной церемонии. – Прошу прощения, но сегодня я не могу вас сопровождать. У меня срочная работа над каталогизацией лечебников по поручению Главного Лекаря. Я должна ее завершить к вечеру.

Она не смотрела ему в глаза, ее взгляд был устремлен куда-то в область его плеча. Она видела, как его рука, уже начавшая непроизвольное движение в ее сторону, замерла. Чувствовала, как его недоумение почти осязаемо повисло в воздухе.

Память услужливо подсказала ей ощущение этой самой руки – теплой, твердой, надежной, – лежавшей поверх ее ладони в сумерках. Теперь эта рука висела в воздухе, отвергнутая, и ей до боли захотелось протянуть свою, коснуться, вернуть все назад. Но она лишь сильнее впилась ногтями в свою ладонь, используя физическую боль как противовес душевной.

– Я... понимаю, – сказал он после паузы, и в его голосе прозвучала неуверенность, которой она раньше в нем не слышала. – Работа, конечно, важна.

Он постоял еще мгновение, словно ожидая, что она одумается, посмотрит на него, улыбнется своей смущенной улыбкой. Но Ари уже развернулась к полкам, демонстративно углубившись в изучение какого-то древнего свитка. Ее спина была прямая и неприступная.

Так начался их день – день, который До Хён мысленно окрестил «битвой с невидимой стеной». Каждая их случайная встреча в коридоре заканчивалась одним и тем же: ее ледяным поклоном, формальными извинениями и поспешным бегством под любым предлогом. Он пытался поймать ее взгляд – она отводила глаза. Он надеялся на минутную беседу в уединенном уголке сада – она оказывалась занята разговором с тем самым молодым аптекарем Ыйчжином.

И каждый раз, видя ее с тем самым молодым аптекарем, он чувствовал, как по жилам разливается яд.

«Неужели это причина? – проносилось в голове. – Этот... мальчишка? Его неумелый флирт и восторженные взгляды?»

Разум тут же отвергал эту мысль как нелепую, но укол ревности был молниеносным и болезненным. Он ненавидел себя за эту слабость, но не мог ее контролировать.

Он был сбит с толку и все больше обеспокоен. Его первоначальная растерянность медленно, но верно перерастала в глухую, холодную ярость. Не на нее – никогда на нее. А на эту дурацкую ситуацию, на дворец с его паутиной интриг, на собственную несвободу.

«Я – один из самых могущественных людей в королевстве, и я не могу поговорить с женщиной, которая...» Мысль обрывалась, не находя точного слова. «...которая стала важнее всего». Эта ярость была темной, кипящей лавой под ледяной коркой его придворного самообладания.

Он чувствовал, как между ними выросла стена – высокая, гладкая и холодная. И он с ужасом догадывался о причине.

«Она видела. Видела вчера ту дуру Хан Со Рён, вцепившуюся в меня. И она... что, решила, что это что-то значит? Решила, что нужно уступить дорогу?»

Эта мысль сводила его с ума. Он пытался найти момент, чтобы все объяснить, чтобы сказать ей, что это ничего не значит, что это лишь политическая игра, которую он вынужден терпеть. Но небеса, казалось, ополчились против него.

То его срочно вызывали к императору по якобы неотложному делу. То, когда он наконец видел Ари одну, к ней подходила какая-нибудь служанка с поручением от вдовствующей госпожи Чо. То дверь в кабинет, где они оказались наедине, открывал внезапно появившийся гонец с докладом о «неотложных событиях на границе», которые позже оказывались легкой провокацией, не требовавшей его немедленного внимания.

Его терпение лопнуло после короткого, но емкого доклада Ким Тхэка. Тот явился перед ужином, его бесстрастное лицо было, как всегда, непроницаемым.

«Лекарь Пак, Ваша Светлость, – доложил евнух, – действует мелкими, но досадными пакостями. Он подменил несколько страниц в травнике, над которым работала госпожа Хан, на старые, с преднамеренно неверными рецептами. И поменял образцы целебных трав на яд. Цель – подорвать ее авторитет и выставить невеждой, если она воспользуется этими записями и запасами. Он же распускает слухи среди младших лекарей, что ее методы – ересь, идущая вразрез с учением предков».

До Хён выслушал, и его ярость нашла, наконец, конкретный выход.

«Разберись с этим, Ким Тхэк. Окончательно. Я хочу, чтобы у Пака не осталось ни малейшей возможности вредить. Используй любые методы. Его собственное тщеславие – наш лучший союзник». Эта маленькая победа в тайной войне не принесла ему радости, но стала каплей яда, усилившей его общее раздражение.

К вечеру До Хён чувствовал себя абсолютно разбитым. Эта беготня, эти постоянные помехи, это ледяное отчуждение Ари истощили его больше, чем любая битва. Он злился. Злился на обстоятельства, на глупые условности, на себя за то, что не может все это просто отбросить и поговорить с ней.

Именно в таком состоянии его застал Ли Чхан, его правая рука в Амгун, человек, в чьей преданности он не сомневался ни на йоту. Ли Чхан был на несколько лет младше, с открытым, честным лицом и спокойным, аналитическим складом ума, который делал его неоценимым помощником.

– Ваша Светлость, – Ли Чхан склонил голову, стоя на пороге кабинета. – Донесения из южных провинций готовы к вашему просмотру. И... вам письмо от генерала Хана.

До Хён лишь мрачно хмыкнул, отбрасывая свиток с донесениями. Он сидел за столом, его пальцы нервно барабанили по столешнице.

– Отложи, Чхан. Сейчас не до того.

Ли Чхан замер, внимательно изучая своего господина. Он видел напряжение в его плечах, несвойственную рассеянность во взгляде, который обычно был острым и сфокусированным.

– Что-то случилось, Ваша Светлость? – осторожно спросил он. – Вы выглядите... озадаченным.

– Озадаченным? – До Хён горько рассмеялся. – Я выгляжу как дурак, которого водят за нос собственные ноги и капризы случая. Целый день я пытаюсь поговорить с одним человеком, и что-то или кто-то постоянно мне мешает. Будто сама судьба решила поиздеваться.

Ли Чхан молчал, давая ему выговориться. Он давно заметил изменения в своем господине. Исчезла привычная мрачная суровость, появилась какая-то новая, сфокусированная энергия. А потом – частые визиты в библиотеку, никак не связанные с государственными делами, и та самая помощница аптекарей, госпожа Хан Ари. Ли Чхану она нравилась. В ее глазах он видел ум и достоинство, а не расчет или страх. И он искренне, по-товарищески, радовался за своего господина, видя, как тот понемногу оттаивает.

– Возможно, госпожа Хан просто очень занята, – мягко предположил Ли Чхан, зная, что его намек будет понят.

До Хён резко поднял на него голову.

– Занята? Чхан, знаешь, как она со мной говорила сегодня? Как с официальным докладчиком! Как будто она не... – он запнулся, не в силах выговорить лишнее даже перед самым доверенным подчиненным.

– Она избегает меня. Ясно как день. И я почти уверен, что причина в той... в леди Хан вчера на приеме.

Ли Чхан кивнул, его ум уже анализировал ситуацию.

– Это вероятно. Женское сердце... оно ранимо. Особенно когда речь идет о таких вещах.

– Но я же ничего не сделал! – взорвался До Хён, вставая и начиная ходить по кабинету. – Я отстранился от нее, как только смог! Я был холоден!

– Возможно, для госпожи Хан важно не только то, что вы сделали, но и то, что вы позволили сделать другой, – философски заметил Ли Чхан. – И то, как это выглядело со стороны.

В этот момент в кабинет вошел гонец, весь в пыли, с лицом, застывшим в маске усталости.

– Ваша Светлость! Срочное донесение из уезда Йончхон! Вспышка бандитизма на главном торговом пути. Местный чиновник убит. Требуется ваше немедленное вмешательство для расследования и наведения порядка!

До Хён замер. Судьба наносила свой последний, решающий удар. Он смотрел на гонца, потом на Ли Чана, потом в окно, в сторону библиотеки, где, как он знал, сейчас была она.

– Черт возьми, – прошептал он с такой яростью и бессилием, что Ли Чхан невольно выпрямился. – Хорошо. Готовьте отряд. Выезжаю в течение часа.

Он снова был Принцем Ёнпуном, главой Амгун. Его личные чувства, его смятение, его желание все выяснить – все это отходило на второй план перед долгом.

Ли Чхан, видя его мрачное лицо, тихо сказал:

– Я позабочусь о подготовке, Ваша Светлость. И... не тревожьтесь чрезмерно. Некоторые вещи требуют времени. И правильного момента.

– И есть еще кое-что, – добавил он, внезапно останавливаясь. Его взгляд стал острым, каким он бывал на допросах. – Этот молодой аптекарь. Ыйчжин. Он постоянно крутится рядом с ней. Слишком часто улыбается. Слишком оживленно с ней беседует. Ким Тхэк сейчас занят расследованием тех пакостей, что устроил Пак в библиотеке, где она работает. Так что эту задачу я поручаю тебе.

Ли Чхан почти незаметно вздохнул про себя. Он видел не просто ревность, а глубочайшую, почти инстинктивную тревогу. Его господин, обычно сдержанный до холодности, сейчас был похож на тигра, метящего территорию.

– Узнай о нем все, – голос До Хёна был тихим, но в нем звучала сталь. – Все. Его род, связи, намерения. Почему он позволяет себе такую... фамильярность с ней. Я хочу полный отчет по возвращении. Не упусти ни одной детали.

– Слушаюсь, Ваша Светлость, – кивнул Ли Чхан, мысленно отмечая, что «фамильярность» заключалась, судя по всему, в обычной вежливой беседе. – Я наведу справки.

До Хён лишь молча кивнул, глядя в пустоту. Он уезжал, оставляя за спиной стену непонимания, за которой разворачивалась самая главная в жизни битва. И оставляя своего самого проницательного помощника разбираться не только с бандитами на дорогах, но и с призраком ревности в его сердце. Он дал себе слово, что по возвращении эта стена будет снесена. Любой ценой.

Отдав приказ подавать лошадей, он стоял у окна, глядя на темнеющие крыши дворца. Где-то там была она. И, возможно, думала, что он с облегчением уезжает от этой «проблемы».

«Ошибаешься, – мысленно сказал он ей, сжимая рукоять кинжала. – Я не бегу. Я даю нам обоим время. Но когда я вернусь, этой стене придет конец. Я не позволю условностям, сплетням или твоему собственному страху украсть у нас то, что только начало рождаться. Я снесу ее. Даже если для этого мне придется разобрать этот дворец по камушку».

И впервые за этот бесконечный день на его лице появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Улыбку человека, нашедшего свою цель и не намеренного от нее отступать.