Текст книги "Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) (СИ)"
Автор книги: Натали Карамель
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц)
Глава 31: Ночь тревоги и надежды
Воздух в покоях императора был густым, словно пропитанным свинцом. Его не спасали ни ароматные палочки сандала, ни чаши с сушеными апельсиновыми корками – он вязко цеплялся за одежду, за стены, за сознание. Единственным источником света были несколько масляных ламп, чьи язычки пламени трепетали и метались, отбрасывая на стены гигантские, искаженные тени. В центре этого тревожного полумрака, на просторном ложе, метался Ли Хён.
Он не был грозным Сыном Неба. Он был тенью самого себя. Его лицо, обычно полное уверенной силы, осунулось и покрылось неживой бледностью. Темные, глубокие впадины под глазами казались фиолетовыми пятнами на фоне бледной кожи. Его пальцы, привыкшие сжимать нефритовую печать, теперь беспомощно и нервно теребили шелк простыней, завязывая и развязывая одни и те же узлы. Взгляд, всегда такой острый и оценивающий, теперь блуждал, не находя покоя, выхватывая из теней мнимых предателей.
– Слышишь? – его голос был хриплым шепотом, обращенным в пустоту. – Шаги. За дверью. Они ждут, когда я закрою глаза… чтобы войти. Они шепчутся. Все они шепчутся...
До Хён стоял на коленях у ложа, его поза была безупречно почтительной, но на лице – ни тени подобострастия. Лишь глубокая, выстраданная тревога. В руках он сжимал небольшой глиняный кувшин, от которого исходил слабый, обнадеживающий теплый аромат. Этот простой кувшин весил в его руках как целая гора. В нем была не просто жидкость – в нем была судьба брата, его собственная честь и жизнь той, что осталась ждать в его кабинете. Жизнь, которую он, циничный стратег, поставил на кон, поддавшись порыву, похожему на безумие.
– Ваше Величество, – тихо, но четко произнес он. – Брат. Тебе нужно выпить это.
Император резко повернул к нему голову, взгляд его был мутным, невидящим.
– Очередной яд? – в его голосе прозвучала горькая, уставшая насмешка. – Твой лекарь Пак уже пытался. Его зелья… они не усыпляют, они оглушают. Я просыпаюсь более разбитым, чем до этого. Как будто меня всю ночь молотком по наковальне били.
Сердце До Хёна сжалось. Он видел не правителя, а загнанного в угол зверя, из последних сил отбивающегося от собственных фантомов.
– Служанка? – он медленно приподнялся, и в его запавших глазах вспыхнула искра чего-то, похожего на азарт, смешанный с безумием. – Ты, мой брат, мой щит, несешь мне снадобье из рук служанки? Ты в своем уме?
И тогда До Хён произнес слова, которые шли не от разума, а из самой глубины души, из того потаенного места, где хранилась его настоящая, не принадлежащая двору сущность.
– Я доверяю ей, – прозвучало тихо, но с такой абсолютной, несокрушимой уверенностью, что даже тени на стенах, казалось, замерли. – Больше, чем лекарям. Больше, чем сановникам. Я видел, как она работает. Это не колдовство и не знахарство. Это... знание. И я доверяю ей своей жизнью. И твоей.
Он не анализировал, почему сказал это. Это была просто правда, кристально чистая и ясная, как тот утренний воздух в саду, когда он впервые попросил ее о помощи.
Ли Хён смотрел на него долгим, пронизывающим взглядом. В его помутневшем сознании еще теплилась одна незыблемая точка опоры – брат. Тот, кто никогда не предавал. Он слабо, почти незаметно кивнул.
– Дай.
Его пальцы дрожали, когда он взял кувшин. Он с опаской поднес его к губам, ожидая знакомой горечи или одурманивающей сладости. Но вместо этого его обволок мягкий, теплый, травяной вкус с медовыми нотами. Он не был неприятным. Он был… умиротворяющим. Словно глоток тихого летнего вечера. Никакой химической горечи, никакого привкуса металла или полыни. Только тепло и странное, почти забытое чувство безопасности.
Это тепло было не таким, как от вина или лекарств. Оно не пьянило и не оглушало. Оно было другим, словно его тело, измученное годами борьбы и бдений, вдруг вспомнило, каково это – быть ребенком, засыпающим под мерный шум дождя, в полной уверенности, что тебя охраняют. Это ощущение было настолько древним и подлинным, что на глаза Ли Хёна невольно навернулись слезы. Он смахнул их с яростью, стыдясь этой мгновенной слабости, но внутри что-то дрогнуло и сдалось.
Император медленно, глоток за глотком, выпил все до дна. Затем откинулся на подушки, глаза закрыты, грудь тяжело вздымалась. Он ждал. Ждал подвоха, ждал нового витка кошмара.
Но ничего не случилось. Лишь приятное тепло разливалось по желудку, мягко расходясь по изможденному телу, снимая ледяные зажимы с мышц. Напряжение, годами копившееся в плечах, начало понемногу таять.
До Хён, не сводя с него глаз, осторожно положил у изголовья льняной саше. Тотчас же воздух вокруг наполнился тонким, стойким ароматом лаванды и ромашки – ароматом покоя, ароматом далекого, беззаботного луга, которого они с братом никогда не знали. Это был запах, который не прогонял духов, а просто делал их присутствие неважным, нестрашным.
– Что это? – прошептал Ли Хён, не открывая глаз. Его голос уже звучал иначе – без прежней напряженности.
– Это просто сон, брат, – так же тихо ответил До Хён. – Ничего больше. Просто сон.
Он отступил к дверям и опустился на пол, прислонившись спиной к резным створкам. Его меч остался в покоях. В эту ночь его оружием была тишина, терпение и хрупкая надежда, уместившаяся в глиняном кувшине.
Часы тянулись мучительно медленно. До Хён не смыкал глаз, его слух был обострен до предела. Сначала он слышал беспокойное движение, короткие, прерывистые вздохи. Потом дыхание за дверью стало ровнее, глубже. Напряжение в мышцах, которое он буквально чувствовал сквозь дерево, начало медленно, по крупицам, уходить. Затем наступила тишина. Не пугающая, мертвенная тишина бессонных ночей, а живая, наполненная миром тишина глубокого, исцеляющего сна. Тишина, в которой не было места ни шорохам, ни шагам, ни шепоту. Только ровный, медленный ритм дыхания спящего человека.
До Хён замер, боясь пошевельнуться, боясь спугнуть это хрупкое чудо. Он так долго был стражем, чей слух был настроен на малейший звук опасности, что эта новая тишина – тишина покоя – оглушила его. Он слушал ее, как музыку, и каждый ровный вдох брата отдавался в его собственной груди долгожданным эхом облегчения. Впервые за многие недели его плечи сами собой распрямились, с них была снята незримая, каменная тяжесть.
И в этой благословенной тишине до сознания До Хёна начало медленно доходить.
Она сработала. Та самая девушка. Ее простое, мудрое зелье, ее спокойная уверенность, ее готовность разделить с ним этот невероятный риск – все это, возможно, спасло не просто императора, а его брата.
Мысль об этом должна была принести лишь холодное удовлетворение от удачно проведенной операции. Но вместо этого он почувствовал нечто иное. Горячую, почти болезненную волну признательности, обращенную не к полезному союзнику, а к ней. К Хан Ари. И вместе с ней пришло новое, острое осознание, от которого перехватило дыхание.
Ее жизнь бесценна.
Не потому, что ее знания полезны трону. Не потому, что она – ключ к исцелению брата. А потому, что она… существует. Потому, что в этом жестоком, пропитанном ложью мире есть это хрупкое, но несгибаемое существо, способное одним прикосновением к травам принести в его жизнь нечто, чего он даже не знал, чего ему не хватало. Тишину. И надежду. Она стала для него не инструментом, а живым источником того покоя, которого он был лишен с детства.
Он сидел, прислушиваясь к ровному, мирному дыханию брата за дверью, и понимал, что отныне его долг защищать обрел новое, глубоко личное измерение. Он больше не мог мыслить о ней как о разменной монете в политической игре. Эта мысль, некогда такая четкая и логичная, теперь казалась ему кощунственной. Мысль о том, что ее могут коснуться гнев, подозрение или клевета, вызывала в нем не расчетливую досаду, а слепую, яростную жажду защиты – ту самую, что он испытывал лишь к одному человеку на свете. И теперь таких людей стало двое. Она вошла в самый центр его личной вселенной, охраняемой крепости его души, и осталась там – не как гостья, а как полноправная владелица.
Он мысленно дал новую, безмолвную клятву, на сей раз – той, чей образ теперь был неразрывно связан с тихим ароматом лаванды, струившимся из-за двери. Ароматом спасения.
Глава 32: Первый спокойный сон
Предрассветная мгла медленно отступала, уступая место холодному, безрадостному свету нового дня. У дверей императорских покоев, в золоченых коридорах, царила гнетущая атмосфера. Придворные, министры и лекари столпились в тревожном молчании, словно стая испуганных птиц. Они перешептывались, бросая опасливые взгляды на массивные двери, за которыми уже несколько дней бушевал их повелитель. Все были готовы к новому взрыву безумия, к новым казням, к очередному дню, пропитанному страхом.
Особенно выделялась фигура лекаря Пака. Он стоял прямо, с важным и одновременно скорбным видом, его руки были засунуты в широкие рукава. Он уже готовил оправдания: «Несмотря на все наши усилия, злые духи слишком сильны… Необходимы более мощные меры…» Его авторитет пошатнулся, но не был сломлен. В конце концов, кто мог сделать то, что не сумел он?
И тут, без предупреждения, скрипнула дверь.
Разговор смолк. Все застыли, вытянув шеи, ожидая увидеть изможденное, искаженное яростью лицо Ли Хёна.
Но вышел другой человек.
Тот, кто переступил порог, был императором, но… иным. Он был бледен, под его глазами все еще лежали темные, почти синие тени – следы многодневной битвы. Его плечи были ссутулены под тяжестью неподъемной усталости. Но в его глазах не было и намека на безумие или паранойю. Они были ясными, хоть и уставшими до глубины души. Глубокими, как омут после бури. На нем был простой, не парадный ханбок, и он казался… меньше. Не грозным драконом, а смертным, изможденным, но – живым. И самое главное – трезвым. Взгляд его был сосредоточенным и осознанным.
Тишина стала абсолютной, можно было услышать, как пролетает муха.
Ли Хён медленно провел рукой по лицу, и его голос, когда он заговорил, был тихим, хриплым, но твердым и, что поразительнее всего, ровным.
– Я спал, – произнес он, и слова эти прозвучали громче любого крика. – Впервые за много лунных циклов. Я спал… без сновидений.
Он не стал говорить больше. Не стал никого упрекать. Он просто констатировал факт, который для всех собравшихся был величайшим чудом. Он сделал небольшой вдох, словно впервые за долгое время вдыхая воздух не как отраву, а как дар, и медленно прошел сквозь расступившуюся в почтительном шоке толпу, направляясь в тронный зал для утренней аудиенции.
В тот миг, когда прозвучали слова императора, лицо лекаря Пака стало восковым. Он почувствовал, как под шелком его роскошного ханбока по спине пробежала ледяная испарина. Весь его авторитет, вся его ученость, все его связи – в одно мгновение превратились в пыль, развеянную простым дыханием служанки. Унижение было столь всепоглощающим, что ему физически стало дурно.
Его уверенность испарилась, обнажив под ней ледяную ярость и животный страх. Его ум, отточенный годами интриг, молниеносно сработал. Исцеление? После всех его неудач? Это не случайность. Это работа. Чья? Его взгляд, острый как скальпель, метнулся на Ким До Хёна, который стоял поодаль, и он все понял. Тот самый принц, который задавал вопросы о служанке. Тот, кто осмелился усомниться в его методах. Это она. Та самая выскочка. Та, чьи "цветущие руки" теперь нанесли ему смертельный удар. Он проиграл. Публично и сокрушительно.
Принц Ким До Хён стоял в тени, его поза была расслабленной, но в глазах, встретивших взгляд Пака, читалось холодное, безмолвное предупреждение. Уголок его губ дрогнул в едва заметном, но безошибочном движении – не улыбка, а скорее оскал хищника, защищающего свою добычу. Послание было кристально ясно: «Тронь ее – и тебе не спастись».
Император, уже сделавший несколько шагов, на мгновение остановился. Его взгляд, теперь ясный и пронзительный, скользнул по бледному, как полотно, лицу лекаря Пака, а затем перешел на спокойную, но грозную фигуру брата. В его усталых глазах мелькнула тень понимания. Он не был глуп. Он видел борьбу, кипевшую вокруг него, даже сквозь пелену безумия. И теперь он видел ее результат. Он ничего не сказал. Просто кивнул брату, коротко и почти незаметно, и продолжил свой путь в тронный зал. Этот кивок был красноречивее любого указа.
И тут же, как пожар в сухой траве, по дворцу пополз слух. Шепот, который за несколько минут облетел все женские половины, канцелярии и казармы стражников.
«Девушка-призрак… Та самая, «деревянная кукла»… Она усыпила Дракона…»
«Она приготовила зелье из трав… Лекарь Пак был бессилен…»
«Она шепнула Дракону что-то на ухо, и тот погрузился в сон…»
Слухи обрастали невероятными деталями, но суть была одна: неведомая служанка Хан Ари совершила то, что не удалось всем придворным лекарям вместе взятым.
В это время Ари все еще находилась в гробовой тишине кабинета До Хёна, когда дверь приоткрылась, и верный слуга, присланный принцем, коротко сообщил новость. Всего несколько слов: «Его Величество уснул. Проснулся в здравом уме. Все хорошо».
Волна такого всепоглощающего облегчения захлестнула ее, что она вынуждена была опереться о стол. Сработало. Ее знания, ее риск, ее отчаянная надежда – все это не пропало даром. Она спасла человека. И не просто человека – Императора. Где-то в глубине души затеплилась крошечная искорка гордости, которую не могла погасить даже вечная усталость Риты. «Я сделала это», – прошептала она по-русски, закрывая глаза. – «Я смогла».
Но почти сразу же на смену облегчению пришла холодная, цепкая тревога. Она вскочила на ноги, сердце снова застучало, но на сей раз – от осознания новой, куда более страшной опасности. Теперь она была не просто женщиной с полезным навыком. Теперь она была Женщиной, Усмирившей Дракона. И это меняло все.
«Теперь ты в центре внимания, Маргарита, – сурово сказала она себе мысленно. – Ты только что публично опозорила самого влиятельного лекаря! Ты – угроза, инструмент, загадка. Все они теперь увидят в тебе лишь это, и разорвут на части, пытаясь завладеть тобой!».
Внутри нее поднялся хаос. Сквозь гул голосов в ее голове пробился еще один, самый горький и самый четкий – голос Дмитрия, говорящий с раздражением: «Ну вот, опять ты высовываешься, Рита! Нельзя же тихо сидеть? Всегда тебе надо быть самой умной!» И этот голос из далекого, почти стершегося прошлого больно резанул по душе. Да, она высунулась. И теперь за эту «умность» придется платить не выговором на кухне, а собственной жизнью.
Одна часть, уставшая Рита, кричала: «Я не хочу этого! Я просто хочу тишины и безопасности!» Другая, гордая профессионал, шептала: «Ты победила. Ты доказала свою ценность. Ты – лучшая». А третья, юная и напуганная Ари, цепенела от ужаса: «Они все увидят меня. Все будут смотреть. Я не смогу спрятаться». Она стояла, разрываемая этими голосами, и понимала, что обратного пути нет. Дверь в ее старое, серое существование захлопнулась навсегда.
Она представила себе десятки, сотни глаз, которые теперь будут следить за каждым ее шагом. Каждое слово, каждый жест будут выверены, проанализированы, истолкованы. Лекарь Пак не простит унижения. Его сторонники будут искать способ устранить ее. А те, кто хочет заполучить ее «дар», будут давить, требовать, шантажировать.
Она больше не «деревянная кукла», над которой можно посмеяться. Отныне она – Хан Ари, та, что усыпила Дракона. И эта новая роль была в тысячу раз опаснее прежней.
Она подошла к узкому оконцу, вделанному в толстую стену, и выглянула наружу. Двор просыпался. Солнце поднималось над крышами дворца, обещая ясный день. Но Ари видела не солнечный свет. Она видела тени, которые теперь сгущались вокруг нее. Тени зависти, страха и ненависти.
Первый спокойный сон Императора стал для нее началом новой, куда более беспокойной и опасной ночи. Ночь тревоги и надежды закончилась. Наступал день борьбы за выживание.
Ари медленно подняла руки перед лицом и разжала ладони. Все утро она бессознательно сжимала их, и теперь на нежной коже отпечатались следы ее собственных ногтей. Она смотрела на эти алые полумесяцы, и вдруг ее губы сами собой сложились в новое, непривычное выражение – не улыбку и не гримасу страха, а жесткую, решительную линию. Она невольно скопировала то самое выражение, что видела на лице Ким До Хёна, когда он вел ее по темным коридорам Амгуна.
Это выражение было ей незнакомо и чуждо. Оно было жестким, холодным, отстраненным. Маской стратега, скрывающей уязвимость. Маской, за которой можно было спрятать и уставшую Риту, и напуганную Ари. И она понимала, что отныне эта маска станет ее второй кожей. Ей предстояло научиться дышать через нее, смотреть через нее, жить в ней. Первая, наивная часть ее жизни в этом теле окончательно умерла, не выдержав первого же настоящего успеха. Она больше не была глиной в чужих руках. Отныне она сама будет лепить свою судьбу. Как бы страшно ни было.
Глава 33: Путь к выздоровлению
Тишина в маленькой светлице, пристроенной к покоям До Хёна, была особенной. Не гнетущей, как в главном дворце, а сосредоточенной, рабочей. Сюда, под предлогом необходимости быть ближе к Императорской библиотеке трав, принц Ёнпхын перевез Ари. Формально – для эффективности работы. Неформально – чтобы убрать ее с глаз завистливых придворных и из-под ядовитого дыхания госпожи Чо, чья «любезность» теперь висела над ним дамокловым мечом. Это решение он провел быстро и тихо, не оставив ей шанса для возражений.
В светлице пахло сушеными травами, медом и воском. Здесь Ари обрела свой первый в этой жизни настоящий угол – стол, заставленный склянками и ступками, полки с аккуратно разложенными растениями и узкую, но чистую постель. И главное – относительное спокойствие. Теперь ее ремесло стало официальным долгом, а не тайным занятием.
Каждое утро она начинала с одного и того же ритуала. Ей доставляли краткий отчет о ночи Императора: сколько часов он спал, был ли сон прерывистым, беспокоился ли на рассвете. И, изучив эти сведения, Ари принималась за работу.
Она не просто механически воспроизводила первый удачный рецепт. Она слушала, как слушала всегда – и растения, и незримые потребности того, кому они предназначались.
– Сегодня, – говорила она До Хёну, который стал ее постоянным и молчаливым наблюдателем, – его Величество провел беспокойную ночь. Видения возвращались под утро. Значит, сегодня ему нужна сила валерианы, чтобы сон был глубже, а сознание не цеплялось за края кошмаров.
И ее ловкие пальцы отмеряли крошечную, но на волосок большую, чем вчера, порцию темного корня.
На следующий день она, напротив, дробила валериану почти в пыль, добавляя ее лишь для фона, а вперед выходила лаванда и ромашка.
– Вчерашний сон был тяжелым, – объясняла она, растирая фиолетовые цветки в ступке, и воздух наполнялся умиротворяющим ароматом. – Сегодня нужно не усыпить, а убаюкать. Достаточно аромата лаванды, чтобы удержать сон, как рука удерживает воду – не сжимая, но и не давая утечь.
До Хён слушал, и с каждым таким объяснением его изумление росло. Это была не просто травница. Это был стратег, читающий поле битвы, каковым для Императора была его собственная душа.
Он, знаток всех военных трактатов, видел в ее действиях высшую форму стратегии. Она не атаковала болезнь в лоб, как это делали лекари. Она обходила ее с флангов, маневрировала, меняла тактику каждый день, находя слабые места в обороне бессонницы и паники. Ее склянки и ступки были ее войсками, а ее ум – гениальным полководцем, ведущим тончайшую операцию по возвращению территории под названием «душевный покой».
Он видел, как она склоняется над своими снадобьями, ее брови сведены в тонкую линию концентрации, а губы шепчут что-то на том странном, гортанном языке, что он слышал лишь однажды. В эти моменты она была для него живым воплощением тайны, хранительницей знаний, недоступных его миру свитков и стали.
И с каждым таким днем, с каждым ее взглядом, полным уверенности и этой вечной, неразгаданной тайны, его сердце вело себя все более предательски. Оно учащенно билось, стоило ему войти в ее светлицу и увидеть ее склонившуюся над столом фигурку. Оно сжималось от щемящего, острого желания… защитить. Не Императора, не государство. Ее. Эту хрупкую, но несгибаемую девушку, которая одним лишь взмахом ресниц могла обратить в прах все его, До Хёна, железные принципы одиночества.
Император Ли Хён тем временем неуклонно возвращался к жизни. Тени под глазами светлели, взгляд становился все яснее, а в голосе вновь зазвучали знакомые властные ноты. И он, конечно, заметил источник своего выздоровления.
Однажды после обеда он велел позвать «маленькую травницу». Ари вошла, опустившись в почтительном поклоне. Император сидел за низким столиком, на его лице играла легкая, задумчивая улыбка.
– Встань, встань, – проговорил он, жестом приглашая ее подойти ближе. – Наша маленькая травница. Твои зелья, должно быть, угодны небесам. Они возвращают мне не просто сон, но и ясность ума. Я чувствую, как силы возвращаются. И что немаловажно – вкус к еде.
– Ваше Величество слишком милостивы, – тихо ответила Ари, снова кланяясь. – Я лишь смешиваю то, что даровано природой.
– Скромность – украшение добродетели, – кивнул Император, и его взгляд на мгновение скользнул за ее спину, где, как каменная глыба, замер До Хён. – Но не менее ценно и умение находить… редкие цветы, верно, брат?
Вопрос повис в воздухе, обращенный к До Хёну, но адресованный, казалось, больше самому себе. Принц Ёнпхын стоял не шелохнувшись, лишь его пальцы, сцепленные за спиной, чуть заметно сжались.
– Редкие цветы часто бывают капризны, Ваше Величество, – ровно ответил он, – и требуют особых условий.
– Именно так, – Император с наслаждением отхлебнул чаю, его глаза блестели. – Их нельзя оставлять на общем поле, где их могут затоптать. Их нужно пересадить в защищенный сад, под надежный присмотр. – Он снова повернулся к Ари, и его тон стал чуть более личным, оценивающим. – Мы подумываем, не оказать ли нашей искусной травнице новой милости и… более достойные покои, поближе к центру дворца.
Он сделал небольшую паузу, достаточную, чтобы его слова обрели вес, и добавил, глядя куда-то в пространство перед собой:
– Например, в Северном крыле, недалеко от библиотеки, как раз освободились апартаменты. Очень светлые, с видом на сад. – Император томно потянул слова, наслаждаясь моментом, как кошка, прижавшая лапой мышиный хвост. – И, что немаловажно, достаточно далеко от твоих суровых казарм, брат. Как думаешь, не будет ли там одиноко?
Это была не просьба и не приказ. Это было зондирование почвы. Идеально обоснованное с точки зрения протокола – статус специалиста требует соответствующего жилья. Но в контексте дворцовой географии это означало одно: переселить Ари из уединенной светлицы принца До Хёна в более «нейтральную», а значит, более доступную для глаз и ушей самого Императора территорию.
На лице До Хёна не дрогнул ни один мускул. Но Император, сидевший к нему лицом, увидел, как сузились зрачки брата, словно у хищника, у которого пытаются отнять добычу.
Внутри же у До Хёна все сжалось в один сплошной, оголенный нерв. Примитивный, не мыслимый ранее импульс – шагнуть вперед, встать между ней и этой угрозой, загородить ее собой – был настолько силен, что его пальцы инстинктивно впились в ладони, чтобы обрести хоть какую-то точку опоры в этом внезапном хаосе. Мысль о том, что ее аромат лаванды и ромашки будет витать в чужих покоях, что ее утренние шепотки с травами будет слышать не он, а кто-то другой, вызывала в нем слепую, яростную ревность, которую он никогда прежде не испытывал ни к чему и ни к кому.
Ари, стоявшая боком к нему, увидела, как резко замерла тень его ресниц на скуле. Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Оно было напряженным, тяжелым, почти гулким.
– Ваша забота безмерна, Ваше Величество, – наконец произнес он, и его голос был гладким, как отполированный нефрит, но холодным, как сталь. – Однако, учитывая, что здоровье Вашего Величества – вопрос государственной важности, считаю, что специалист должен оставаться в месте, обеспечивающем максимальную безопасность и… минимальное отвлечение от прямых обязанностей. Северное крыло… слишком оживленное место.
Император Ли Хён медленно поставил чашку. Уголки его губ поползли вверх в едва сдерживаемой улыбке. Он поймал его. Поймал на этой мгновенной, инстинктивной, почти животной реакции – не желании оставить полезного специалиста, а нежелании отпускать конкретную девушку.
– Разумно, – протянул Император, и в его глазах заплясали веселые чертики. – Возможно, ты и прав, брат. Пожалуй, оставим все как есть. Пока что.
Он кивком отпустил Ари, и та, сбитая с толку этой странной, наполненной подтекстом беседой, поспешила ретироваться.
Когда дверь закрылась, Император обернулся к брату, который все еще стоял, словно изваяние.
– Успокойся, – произнес Ли Хён, и его голос смягчился, утратив игривые нотки. Он смотрел на брата с той самой старшей нежностью, которую позволял себе лишь в такие редкие, неофициальные мгновения. – Мне приятно видеть, что у моего всегда серьезного брата, не знающего иных спутниц, кроме клинка и свитков, наконец-то появилось что-то... живое. Что-то, что заставляет его забыть о протоколе и отвечать мне не как Принц Ёнпхын – правой руке трона, а как До Хён – человеку, который... беспокоится.
До Хён ничего не ответил. Он лишь резко развернулся и вышел, оставив брата наслаждаться своей маленькой, но сочной победой. Улыбка медленно сошла с лица Ли Хёна, сменившись привычной, усталой мудростью. Подразнить брата было приятно, но за этим стоял и трезвый расчет. Он видел, как До Хён сгорает на службе, одинокий и замкнутый. И если эта странная, одаренная девушка могла стать его якорем, его отдохновением, то это было не слабостью, а новой силой для всей империи. Сильный, счастливый брат был куда надежнее, чем сильный, но изможденный одиночеством слуга. Он позволил ему оставить ее у себя не просто так. Это был его, Императора, дар и его стратегия.
Вернувшись в свою светлицу, Ари снова погрузилась в работу. Но на сей раз ее мысли были далеки от трав. Она вспоминала сцену в покоях Императора. Напряженную спину До Хёна. Смеющиеся глаза Ли Хёна. И тот странный, щемящий комок в груди, который возникал у нее каждый раз, когда принц смотрел на нее своим пронзительным, чуть растерянным взглядом, который, как ей теперь казалось, видел насквозь не только врагов государства, но и ее собственное, внезапно забившееся чаще сердце.
Она взяла в руки свежее саше, наполненное лавандой, и прижала его к лицу. Аромат был успокаивающим, но ее сердце отказывалось успокаиваться. Оно билось в такт шагам, которые она слышала за дверью – твердым, властным, но на сей раз сбившимся с ритма. Шагам человека, который вел целую империю, но не знал, что делать с одной-единственной, совсем не простой служанкой.
И Ари, скрыв улыбку в душистых лепестках, поняла, что ее «путь к выздоровлению» – это не только дорога, по которой она ведет Императора. В ее прошлой жизни быть замеченной значило получить очередную порцию упреков или равнодушия. Здесь же быть замеченной... этим человеком... означало оказаться в эпицентре бури, но бури, в которой было пьянящее ощущение того, что ее существование имеет значение. Что ее взгляд, ее дыхание, ее молчание – все это имеет вес. И это пугающее, головокружительное незнание было самым вдохновляющим чувством за все время ее жизни в двух мирах.
