Текст книги "Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) (СИ)"
Автор книги: Натали Карамель
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 26 страниц)
Глава 38: Первое совместное дело
Воздух в аптекарских покоях был густым и насыщенным, пахнущим свежесобранным шалфеем, терпкой полынью и сладковатой пыльцой липы. Ари, с засученными рукавами и защищенной фартуком грудью, с упоением разбирала новую партию трав, принесенную садовниками. Она проверяла каждый лист, каждое соцветие на предмет повреждений, влажности и однородности цвета. Рядом, как тень, двигалась Сохи, старательно повторяя ее движения и запоминая названия. В углу, в кресле, бесшумно сидел Ким Тхэк, его глаза, казалось, были закрыты, но Ари уже знала – он видит и слышит все.
Дверь отворилась, пропуская внутрь высокую, знакомую фигуру. Ким До Хён вошел с тем официальным и слегка отстраненным видом, который он обычно носил при дворе. Его взгляд скользнул по комнате, будто проводя молниеносную инспекцию.
– Проверка безопасности, – произнес он ровным голосом, обращаясь больше к Ким Тхэку, чем к ней. – Все ли в порядке? Угроз нет?
Его взгляд, якобы скользящий по стеллажам и окнам, на деле выхватывал другие детали: легкую усталость в ее осанке после долгой работы, удовлетворенное выражение ее лица, живые искры в глазах, когда она касалась трав. Он проверял не столько безопасность помещения, сколько ее собственное состояние. И его собственное сердце, которое странно замирало, когда он видел, что с ней все в порядке. Этот бессловесный ритуал стал для него таким же важным, как утренний доклад Амгун.
Ким Тхэк, не меняя позы, ответил своим скрипучим шепотом:
– Все спокойно, Ваша Светлость. Воздух чист. Ничего подозрительного.
Но Ари, подняв на него взгляд, поймала нечто иное в его глазах. Не холодную озабоченность службиста, а глубинное, пристальное внимание. Он смотрел не на стены и не на окна. Он смотрел на нее. На ее руки, перепачканные землей, на разложенные перед ней травы, на выражение ее лица. Он пришел под благовидным предлогом, но настоящей причиной было желание лично убедиться, что у нее все есть. Что она в безопасности. Что она… не нуждается ни в чем.
– Новая партия? – спросил он, делая шаг к столу.
– Да, Ваша Светлость, – кивнула Ари, ее глаза снова загорелись профессиональным интересом. – Шалфей, собранный на восточных склонах. Посмотрите на цвет – идеален. Но… – Она взяла несколько веточек и с легкой гримасой протянула ему. – Сушка. Их сушили слишком большими пучками, в тени. Видите? Внутри еще есть влага. Если так оставить, появится плесень.
До Хён взял веточки. Его пальцы, привыкшие к весу меча и текстуре пергамента, нежно коснулись листьев.
– Странно. Их всегда так сушили. В тени, большими связками. Это проверенный временем метод, – заметил он спокойно, не как упрек, а как констатацию факта.
Именно это равнодушие к «проверенному методу» и вывело Ари из себя.
– Проверенный – не значит верный! – вырвалось у нее, забыв о всяком этикете. В этот миг ее глаза горели таким огнем, что могли бы высушить целое поле шалфея под палящим солнцем. Она была вся – воплощенный аргумент, живое доказательство, и в этом не было ни капли подобострастия или страха. Это была чистая, неразбавленная страсть ремесленника, видевшего кощунство в неправильно высушенной траве.
Она встала, жестикулируя. В этот миг она была не в корейском дворце, а в Москве, споря с продавцом на рынке о качестве укропа. – Большие пучки не просыхают равномерно! В сердцевине скапливается влага, и это идеальная среда для грибка! Плесень не просто испортит всю партию – она сделает ее ядовитой! Это же базовые принципы сушки! Маленькими пучками, при рассеянном свете и с постоянной циркуляцией воздуха!
Она говорила страстно, с огнем в гладах, полностью погруженная в свою стихию. В этот миг перед ним была не скромная помощница аптекаря, а мастер, отстаивающий священные для нее законы ремесла.
Ким Тхэк на своем месте не шелохнулся, но уголки его губ дрогнули в едва заметном подобии улыбки. Сохи же застыла с открытым ртом, глядя на свою госпожу, которая с жаром спорила с самим Принцем Ёнпхыном.
До Хён смотрел на нее, и его поражала не столько суть спора, сколько сама эта страсть, это пылающее убеждение. Он был окружен людьми, чьи слова и поступки всегда были просчитаны, взвешены, подчинены протоколу и выгоде. А здесь… здесь была искренность, обжигающая, как пламя. Она была похожа на чистый родник, внезапно забивший посреди вымершей соленой пустыни придворного этикета.
– Вы спорите с принцем, госпожа Ари? – произнес он, и в его голосе прозвучал не упрек, а легкая, почти невесомая ирония.
Ари замерла, и лишь сейчас до нее дошло, что она натворила. Щеки ее залились румянцем. Она опустила глаза.
– Простите, Ваша Светлость, я… я не имела права…
Но он перебил ее. И сделал нечто совершенно немыслимое.
Он рассмеялся. И этот звук был настолько неожиданным, что, казалось, на миг остановил время. Даже пылинки в солнечном луче замерли в своем танце. Для Ари его смех был подобен внезапному раскату грома в ясный день – оглушающий, ослепляющий и очищающий. Он смыл всю ее мгновенную панику и смущение, оставив лишь щемящее, радостное изумление.
Этот смех был для нее откровением. Она слышала его сдержанные усмешки, видела холодные улыбки. Но этот смех... он был настоящим. Он был таким же редким и ценным, как целебный весенний первоцвет, пробивающийся сквозь мерзлую землю. И он был подарен ей. В этом звуке не было ни дистанции, ни превосходства – была лишь радость узнавания родственной души, столь же увлеченной своим делом. И этот подарок смущал и волновал ее куда больше, чем любая драгоценность.
Звук был настолько непривычным, что, казалось, заставил вибрировать самые пыльные уголки комнаты. Даже Ким Тхэк приоткрыл один глаз, а Сохи чуть не выронила связку трав из рук.
– Вы спорите не с принцем, – сказал он, и смех все еще звучал в его голосе, делая его моложе и легче. – Вы спорите с неверным методом. Я это ценю. Плесень, говорите? Значит, будем сушить правильно. Скажите, что нужно.
Ари, все еще смущенная, но и окрыленная его реакцией, кивнула.
– Нужны деревянные рамы с натянутой марлей. И место, где есть сквозняк, но нет прямого солнца.
– Будет сделано, – тут же отозвался До Хён, и его взгляд скользнул к Ким Тхэку. Тот ответил почти незаметным кивком – приказ был услышан и будет исполнен.
Внезапно До Хён нахмурился. Его взгляд упал на изящную лаковую коробку, стоявшую на отдельном столике.
– А это что? – спросил он. – Новый рецепт для брата?
Ари последовала за его взглядом.
– Нет, Ваша Светлость. Это… личный заказ Его Величества. Тонизирующий чай с женьшенем и имбирем. Он пожаловался на усталость после долгих аудиенций.
На лице До Хёна что-то промелькнуло. Что-то быстрое, темное, почти неуловимое. Словно тень.
– Он лично просил? – его голос вновь обрел привычную сдержанность.
Фраза прозвучала ровно, но внутри у него все сжалось в тугой, холодный комок. Внезапно он с болезненной ясностью представил, как брат, его брат, с той же непринужденностью, с какой берет чашу вина, просит ее о чем-то. Не как служанку, а как … мага, чьи руки творят чудеса специально для него. Это была не ревность. Это было нечто более древнее и дикое – чувство охотника, у которого из-под носа пытаются увести добычу. Добычу, которую он нашел, приручил и считал… своей. И самое ужасное было в том, что он не имел на это никакого права.
– Да. Вчера, после совета министров. Сказал, что чувствует упадок сил и вспомнил о моем «цветочном чае», как он его назвал.
«Лично. Он обратился к ней лично. Помимо меня». Мысль пронзила сознание До Хёна острой, неприятной вспышкой. Это была не ревность к брату-императору. Это было нечто более примитивное, более глубинное – внезапное, яростное чувство собственности. Он, всегда делавший ставку на разум, вдруг ощутил чисто животный импульс – встать между ней и всем миром, включая собственного брата. Это было не просто раздражение. Это была паника стратега, теряющего контроль над ключевым активом, смешанная с болью человека, который впервые за долгие годы позволил себе почувствовать что-то личное и теперь яростно защищал эту новую, хрупкую территорию своего сердца. Его брат имел право на все в этом дворце. Но не на нее. Она была его находкой, его открытием, его тихой отдушиной в мире интриг. Мысль, что у них могут завязаться свои, отдельные от него отношения, даже самые формальные, была невыносима. Она грозила разрушить хрупкий мир, который он начал выстраивать с ней в этой комнате, пахнущей шалфеем.
Он опомнился первым, резко отвел взгляд, почувствовав, как предательский жар поднимается к его вискам.
– Хорошо. Продолжайте в том же духе, – произнес он, снова надевая маску официальности, но в его голосе теперь слышалась легкая, сдерживаемая хрипотца. – Ким Тхэк, доложите, если что-то потребуется.
С этими словами он развернулся и вышел, оставив после себя легкое, едва уловимое напряжение и эхо своего смеха, все еще витавшее в воздухе, смешанное с ароматом шалфея.
Ари стояла, глядя на закрытую дверь. Ее щеки все еще горели, а сердце билось учащенно. Она поспорила с принцем. И он не просто не разгневался – он рассмеялся. Он увидел в ней не просто служанку или полезный инструмент, а человека, увлеченного своим делом. В этом смехе было признание ее компетентности, и оно было для нее дороже любой похвалы.
«Он смеялся…» – подумала она, и на ее губы невольно наползла ответная улыбка.
Ким Тхэк, не меняя позы, произнес своим ровным голосом:
– Его Светлость сегодня был в хорошем расположении духа. И, кажется, нашел в вашей… прямолинейности… своеобразное очарование. Это редкость. И ценность.
Ари взглянула на него, но его лицо вновь было бесстрастным. Однако в его словах она услышала не упрек, а… тончайший, стратегический совет: продолжать быть собой, потому что именно это и привлекает внимание принца.
Она глубоко вздохнула, снова ощущая запах трав. Их первое совместное, пусть и маленькое, дело – спор о сушке шалфея – стало еще одним кирпичиком в том мосте, что строился между ними. Мосте, состоящем из доверия, уважения и тех странных, новых чувств, которые она все еще боялась назвать, но которые с каждым днем становились все сильнее. И где-то в глубине души она понимала, что его внезапная сдержанность, вызванная заказом Императора, была еще одним признаком того, что для него она стала чем-то большим, чем просто «полезным специалистом». Она стала личным интересом. И в этом мире, полном опасностей, это было и самым большим риском, и самой большой наградой.
Она стала личным интересом. И Ари с предельной ясностью понимала, что в этом дворе внимание сильных мира сего – обоюдоострое оружие. Оно могло вознести на невероятную высоту, но малейшая ошибка, малейшая провинность – и падение с такой высоты было бы смертельным. Его смех был солнечным лучом, но за ним следовала тень – тень его внезапной сдержанности, его ревнивого взгляда. Отныне ей предстояло балансировать не только на лезвии придворных интриг, но и на тонком канате его личных чувств. И этот путь был одновременно пугающим и пьянящим. Впервые за долгое время она чувствовала себя не пешкой в чужой игре, а живым человеком, чьи поступки, слова и даже взгляды имели значение для кого-то, кроме нее самой.
Глава 39: Язык трав и взглядов
Их встречи перестали быть случайностью. Они стали ритуалом, встроенным в расписание дворцовой жизни с такой же естественностью, как утренняя аудиенция Императора или вечерний доклад Амгун. Теперь, когда До Хён объявлял о «проверке безопасности» в аптекарских покоях или в библиотеке трав, все понимали истинную причину. Даже Ким Тхэк, чья бесстрастная маска никогда не дрогнула, начал заранее готовить чай и отвлекать Сохи на «важные поручения» в дальний угол библиотеки, когда по коридору раздавались знакомые твердые шаги.
Эти визиты были прикрыты благовидным предлогом. До Хён с видом знатока осматривал стеллажи, проверял замки на шкафах с ядовитыми травами, задавал вопросы о поставках. Ари, в свою очередь, с полной самоотдачей погружалась в свою роль: она показывала ему свои заметки, новые образцы, делилась открытиями, сделанными при сравнении старых свитков с ее собственными наблюдениями.
Но настоящая суть этих встреч заключалась не в этом. Она заключалась в тишине, что повисала между деловыми фразами. В разговорах, которые начинались с трав и уходили далеко за пределы ботаники.
В один из таких дней они стояли у стеллажа с растениями, влияющими на ум. Ари держала в руках засушенный корень мандрагоры.
– Говорят, его крик может сводить с ума, – заметил До Хён, глядя на причудливое, почти человеческое очертание корня.
– Говорят многое, – ответила Ари, осторожно перекладывая его в руках. – Но настоящая сила не в крике, а в дозе. В малых количествах – это сильное болеутоляющее и снотворное. В больших – яд, вызывающий бред и забытье. Как и любая настоящая сила, она требует мудрого обращения. Грубая сила ломает, а умелая – направляет.
Он смотрел на нее, а не на корень, и в его глазах читалось понимание.
– Как и власть, – тихо сказал он. – Неумелый правитель калечит своих подданных грубыми указами. Мудрый… направляет, как воду по рисовым полям, чтобы она питала, а не смывала.
Это была первая трещина в его броне. Первое признание, высказанное не как принц, а как человек, несущий неподъемное бремя.
В другой раз, разбирая партию успокаивающих трав, Ари заметила его усталый взгляд, тени под глазами, которые не могли скрыть даже его железная воля.
– Ваша Светлость, вам стоит попробовать этот чай, – мягко сказала она, протягивая ему чашку с ароматным настоем мелиссы и мяты. – Он не усыпит, но поможет снять напряжение с плеч. Как теплая рука после долгого дня, проведенного в доспехах.
Он взял чашку, и их пальцы снова ненадолго встретились. На сей раз ни один из них не отдернул руку.
– Ты думаешь о моих доспехах? – спросил он, и в его голосе прозвучала не издевка, а искренняя попытка понять.
– Я думаю о тяжести, которую они символизируют, – честно ответила она. – Иногда кажется, что вы носите их даже здесь, внутри.
Он отпил глоток, и его плечи действительно чуть расслабились.
– Их нельзя снимать. Никогда. Иначе уколют, – он сказал это просто, как констатацию факта, но в этих словах была целая жизнь одиночества и постоянной бдительности.
«Но с тобой... с тобой я забываю проверить, застегнуты ли все застежки», – пронеслось у него в голове с тревожной ясностью.
Эта мысль была опаснее любой открытой угрозы. Он годами выстраивал неприступную крепость вокруг своего сердца, и теперь какая-то молчаливая девушка с руками, пахнущими травами, без единого выстрела находила потаенные ходы в его же собственных стенах.
«Что ты со мной делаешь? – спрашивал он себя, глядя на ее склоненный профиль. – Ты разговариваешь со мной языком кореньев и отваров, а я, как последний простак, начинаю верить, что есть сила, которая не ломает, а исцеляет. Это слабость? Или это та самая мудрость, о которой я только читал в трактатах?»
Это понимание было подобно обнаружению скрытой двери в собственной крепости. Двери, о которой не знал никто, даже он сам. И теперь он стоял перед ней, и рука сама тянулась к скобе, а разум кричал об опасности. Позволить себе войти – значит обрести оазис, но и навсегда получить точку поражения. Враг, узнавший о ней, мог вломиться в самое сердце его цитадели. Его стратегический ум лихорадочно искал способы замуровать проход, но сердце, этот предательский и незнакомый орган, уже сделало свой выбор.
– Знаю, – так же тихо ответила Ари. И она действительно понимала. Ее собственная броня, скрывающая Риту Соколову, была не из стали, а из молчания и показной покорности, но она тоже была ее защитой.
Их взгляды встретились и задержались дольше, чем того допускал этикет. Дольше, чем было безопасно. В его глазах она видела не принца, а уставшего мужчину, который нашел в ее лице ту редкую душу, с которой можно было не играть роль. В ее – он видел не служанку, а женщину, чья глубина и понимание были подобны тихому, глубокому озеру, в котором можно утолить жажду после долгого пути по пустыне.
В такие моменты Ким Тхэк, сидевший в углу с закрытыми глазами, делал вид, что изучает узоры на деревянном полу. А Сохи, сгорая от любопытства, старалась не смотреть в их сторону, целиком погружаясь в перебирание засушенных лепестков.
Ким Тхэк, с закрытыми глазами, видел больше тех, кто смотрел вовсю. Он слышал отзвуки их тихих голосов, чувствовал меняющуюся атмосферу в комнате.
«Опасно, – холодно констатировал его внутренний голос, голос старого царедворца. – Слишком много внимания. Слишком много личного. Это создает уязвимости».
Но тут же, к его собственному удивлению, просыпался другой голос, голос старика, который за долгие годы почти забыл вкус искренности.
«Но как это... оживляет. Даже воздух здесь другой. Не пахнет страхом и лестью, а пахнет правдой».
Он все чаще ловил себя на том, что его стратегический расчет – охранять этот ценный актив – постепенно перерастает в нечто иное. Ему начинало искренне хотеться охранять их. Этот хрупкий, немыслимый союз здравомыслия и силы. И это было, возможно, самой большой странностью из всех.
Он мысленно составлял список: кто из служанок может быть подкуплен, какие евнухи доложат Лекарю Паку, в какой момент шепоток достигнет ушей Императора. Он видел не только романтическую историю, но и будущий политический кризис. И все же, наблюдая, как лицо его господина теряет натянутую маску усталости в ее присутствии, этот старый циник ловил себя на крамольной мысли: некоторые риски стоят того, чтобы их принимать. Даже если платой за несколько мгновений подлинной жизни может стать пожар, в котором сгорят они все.
Между ними возникло глубокое интеллектуальное и эмоциональное взаимопонимание. Он, человек действия и стратегии, с изумлением открывал для себя мир, где сила заключалась не в клинке, а в знании свойств крошечного семени. Она, хранительница знаний о природе, начинала понимать изнурительную механику власти, тяжесть решений, от которых зависели тысячи жизней.
Он ценил ее ум, ее способность видеть суть, ее странную, интуитивную мудрость, которая часто оказывалась точнее самых изощренных придворных расчетов. Она же видела за маской холодного и властного принца преданность, граничащую с самопожертвованием, и ту тяжелую ношу, которую он добровольно взвалил на себя, служа брату и империи.
И в самые тихие, самые откровенные моменты, когда его взгляд смягчался, а в уголках губ появлялась почти неуловимая улыбка, Ари ловила себя на странной мысли. Мысли, которая вызывала одновременно щемящую боль и чувство вины.
«С ним я чувствую себя... увиденной».
И это было главным отличием. В браке с Дмитрием она была функцией – женой, матерью, хозяйкой. Ее мысли, ее увлечения, ее усталость были невидимы, как воздух. До Хён же, с его пронзительным взглядом охотника за секретами, видел именно ее. Не ее роль, а ее суть. Он видел ум за ее руками, боль за ее молчанием, силу в ее уступчивости. Быть увиденной после стольких лет невидимости было и исцелением, и самой страшной пыткой, потому что это заставляло ее хотеть невозможного.
«Я просто... женщина. Умная, значимая. Желанная. Его взгляд скользит по моим рукам, по губам, когда я говорю, и в нем нет оценки слуги или инструмента. В нем есть голод. Тихий, сдерживаемый, но голод».
А следом тут же накатывала волна стыда.
«А мои мальчики? Тема, Егор... Я здесь, я дышу этим странным счастьем, этим предательским теплом, что разливается по низу живота от одного его взгляда. А они там, в будущем, без меня. Имею ли я право на это? Имею ли я право чувствовать что-то, кроме тоски по ним?»
Эта внутренняя борьба становилась ее тихой, личной битвой. Она отдала бы все, чтобы вернуться к ним, но мысль о том, чтобы навсегда стереть из памяти эти тихие беседы, эти понимающие взгляды, вызывала в ней новый, непривычный ужас – ужас перед вечной пустотой, которая останется после потери этой новой, хрупкой связи.
Как-то раз, обсуждая свойства полыни, они одновременно потянулись к одному и тому же свитку. Их руки снова соприкоснулись. На сей раз До Хён не отнял свою. Он позволил ее пальцам оставаться на пергаменте поверх ее пальцев на мгновение, которое показалось вечностью.
Его ладонь была сухой и теплой, кожа на внутренней стороне запястья, коснувшаяся ее, – неожиданно нежной, вопреки всем шрамам и мозолям от меча. Жар от его прикосновения прошел по ее руке, как летняя молния, достиг сердца и заставил его учащенно забиться, вытеснив воздух из легких. Она видела, как сжались его челюсти, чувствуя то же самое – внезапный, животный толчок крови, заставивший его пальцы инстинктивно сжаться, не отпуская, а словно прижимая ее руку к старому пергаменту.
– Простите, – прошептала она, пытаясь отвести руку, ощущая, как по спине бегут мурашки.
– Не надо, – его голос прозвучал хрипло, глубже обычного, будто это слово родилось не в гортани, а в самой груди. Он медленно убрал руку, словно преодолевая невидимое сопротивление. – Продолжай читать. Твой голос... он успокаивает шум в моей голове.
Они продолжили работу, но воздух между ними стал густым и звучным, как натянутая тетива. Каждое слово, каждый взгляд теперь был наполнен невысказанным. Они говорили о травах, но на самом деле вели совсем другой разговор – язык взглядов, легких прикосновений и тишины был красноречивее любых слов.
Спустя час после его ухода, когда Ари перебирала другие свитки, она вдруг почувствовала на кончиках пальцев призрачное, теплое эхо его прикосновения. Оно было таким отчетливым, что она невольно сжала руку в кулак, пытаясь удержать это ощущение. Оно было слаще любого меда и опаснее любого яда, хранящегося в ее аптечке. Эта память кожи была самым откровенным признанием, которого она никогда не услышит из его уст.
В один из дней Ари разбирала свежую партию цветков апельсина. Их цитрусовый, пьянящий аромат наполнил комнату.
– Этот запах... – вдруг сказал До Хён, задумчиво вдыхая воздух. – Он не здешний. Он пахнет... далеким югом. Солнцем, которого мы не видим. Где ты его нашла?
– Его привезли с островов, Ваша Светлость. Всего несколько горстей, как диковинку, – ответила Ари, наблюдая, как его ноздри чуть вздрагивают, ловя аромат. – Запахи... они как ключи. Одним движением могут открыть дверь в давно забытую комнату памяти. Этот, например, пахнет... надеждой. Обещанием тепла после долгой зимы.
Он посмотрел на нее, и в его глазах было что-то беззащитное.
– Для меня он пахнет детством. Кратким мигом до того, как все стало... сложным. Спасибо, что напомнила, – он произнес это так тихо, что слова едва долетели до нее. Это было больше, чем признательность за травы. Это была благодарность за возвращенное ощущение.
Уходя, он останавливался на пороге.
– До завтра, госпожа Ари, – говорил он, и в этих простых словах был вопрос, обещание и прощание.
– До завтра, Ваша Светлость, – отвечала она, и в ее поклоне была не только почтительность, но и тихая, сдерживаемая нежность.
Дверь закрывалась, и Ари оставалась одна, если не считать тактично молчащих Ким Тхэка и Сохи. Она прикасалась к тому месту, где его рука лежала на ее руке, и чувствовала, как по ее лицу разливается краска. Это было опасно. Безумно опасно. Но это было и прекрасно.
Она понимала, что они балансируют на острие ножа. Один неверный шаг, одно неосторожное слово, подслушанное не тем ухом, – и все могло рухнуть. Но искренность этих мгновений, эта глубокая, растущая связь были той редкой драгоценностью, ради которой стоило рисковать.
В ее мире, где выживание было главной целью, она неожиданно нашла нечто большее. Нашла понимание. И, возможно, нечто гораздо более глубокое, что медленно, как целебный корень, пускало ростки в самой глубине ее сердца, отравленного тоской по прошлому и страхом перед будущим. Это новое чувство было таким же хрупким и сильным, как первый росток, пробивающийся сквозь мерзлую землю, и она, затаив дыхание, наблюдала за его ростом, боясь и надеясь одновременно.
Она поняла, что то, что происходит между ними, очень похоже на ее работу. Их отношения были подобны редкому и капризному целебному растению. Оно не выносило ни яркого солнца публичности, ни густой тени полного отрицания. Ему нужен был особый, рассеянный свет осторожных взглядов и живительная влага невысказанных слов. Его можно было погубить одним неосторожным движением – слишком резким признанием или, наоборот, ледяным отчуждением. Один неверный шаг – и хрупкие лепестки чувства могли опасть, а корень – сгнить в подземелье запретов.
И теперь она, как опытная травница, день за днем ухаживала за этим ростком, зная, что яд и лекарство – всегда вопрос дозировки. А передозировка чувствами в стенах дворца была смертельно опасна. Но иногда, глядя на него, ей хотелось быть не травницей, а просто женщиной, которая пробует на вкус запретный плод, не думая о последствиях. И от этой мысли становилось одновременно страшно и сладко.
