Текст книги "Соседка снизу. Подарок на новый год (СИ)"

Автор книги: Настасья Райс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

10 глава

– Мирослав, – мой голос звучит тихо. Воздух, только что наполненный детским смехом, будто вымер. – Ладно… Отметить Новый год вместе – это одно. Но жить я у тебя не буду.

Я произношу это мягко, почти шёпотом, но каждое слово дается с усилием, будто вытаскиваю его из густой, сладкой паутины, что опутывает меня здесь.

– Настя, – голос Мира звучит тоже тихо, но в нём нет неуверенности, как у меня, только твёрдая, непоколебимая убежденность. – Я очень сильно настаиваю.

Мирослав делает лёгкий, почти незаметный шаг вперёд. Не угрожающе, а скорее просто занимая пространство. Затем не сводя с меня глаз, прикрывает дверь в гостиную, отрезая нас от остального мира, от убежавшей в свою комнату Мии.

И взгляд Мира меняется. Тень усталости отступает, растворяясь в чём-то другом. Его глаза, обычно пронзительные и холодные, как сталь, темнеют. Но не просто становятся темнее, в них появляется глубина, почти физическая плотность. И оттенок… порочный. Не развязный, а глубокий, осознанный, будто он видит не просто соседку в джинсах и свитере, а что-то сокровенное, спрятанное под этой одеждой, под этой защитой. Мирослав смотрит так, будто уже прикоснулся и теперь просто вспоминает ощущения.

Честно признаться, Мир гипнотизирует. Это тихий, методичный натиск. Это молчаливое вторжение в мое личное пространство, которое почему-то не кажется нарушением. От его близости кружится голова, а в груди поселяется странная, трепетная слабость. Я чувствую, как моё собственное сопротивление тает, как лёд под лучом тёплого, направленного света. Разум кричит об опасности, о нелепости, о сотне причин сказать «нет» и уйти. Но тело… тело хочет поддаться, сдаться. Упасть в этот плен, который Мир так уверенно предлагает, наплевав на логику, на последствия, на всё, что было до этого момента. Просто перестать сопротивляться этому тяготению, что тянет меня к нему с силой, против которой у меня, кажется, нет иммунитета.

– Мир… – начинаю я, но имя обрывается на полуслове, превращаясь в короткий, сдавленный выдох.

Мирослав не просто приблизился, он стёр расстояние, растворил его одним плавным, беззвучным движением. Теперь он стоит вплотную, да настолько близко, что я различаю каждую ресницу, тень от небритых щёк, мельчайшие золотистые искорки в его тёмных зрачках. Я чувствую тепло, исходящее от его тела, через тонкую ткань свитера.

Воздух между нами сгущается, становится упругим, как натянутая струна. Мой взгляд против воли скользит вниз, к его губам. Они сомкнуты в тонкую, твёрдую линию, но уголки слегка подрагивают, будто сдерживая какую-то мысль, слово, которое вот-вот сорвется. Мир не касается меня, но его близость – это уже прикосновение. Оно давит на кожу, заставляет учащенно биться сердце, вытесняет из лёгких воздух.

Я замираю, словно кролик перед удавом. Но это не страх парализует, это что-то иное. Острое, щемящее, сладкое предвкушение. Ожидание. Мирослав молчит и просто смотрит.

– Настенька… – соблазнительный, густой шепот, который не звучит в ушах, а рождается где-то в самом воздухе между нами. Он опаляет мою кожу, будто само дыхание, с которым Мир произносит это уменьшительно-ласкательное, непривычное имя, – горячее и влажное. Оно стекает по моей шее тонкой, обжигающей струйкой, заставляя мурашки, бежать ниже, под воротник свитера. Мое собственное дыхание перехватывает, а в висках начинает отчаянно стучать.

– Ты сейчас будешь возражать. Вспоминать приличия, рассуждать о правилах. – Его дыхание смешивается с моим, создавая общее, горячее пространство между нашими лицами. – Но твоя квартира сейчас – не место для праздника. А здесь… здесь есть всё. И я не позволю тебе встретить Новый год в одиночестве. И я… – Мир делает паузу, и в его глазах вспыхивает тот самый огонь, что я видела утром на кухне, – я не хочу тебя отпускать.

Мои колени слабеют. Близость парализует и одновременно зажигает каждую клетку. Я вижу его решимость. Это утверждение факта, с которым уже ничего не поделать.

Пытаюсь найти слова, но мозг отказывается работать, захлестывает волной тепла, исходящего от него.

– Ничего не говори, – Мир мягко прерывает, и его палец прикасается к моей ладони. – Позволь мне позаботиться. Хотя бы эти несколько дней.

Прикосновение и эти слова – не давление, а что-то гораздо более опасное. Понимание или предложение якоря в моём личном шторме. Воздух сгущается, наполняясь немым вопросом и тяжестью невысказанного желания – с его стороны… и с моей.

Делаю глубокий, дрожащий вдох, собирая по крупицам остатки своей воли, свою гордость, всё, что ещё не растворилось в его магнетическом поле. Поднимаю на Мира взгляд, встречаюсь с его ожидающим, тёмным, но почему-то честным взглядом.

– Давай… сделаем так, – выдыхаю я, и мой голос звучит тихо, но уже без той предательской дрожи. – Я останусь, на сегодня, чтобы помочь с ёлкой. Чтобы… – я ищу безопасное слово, – чтобы Мия не расстроилась. А завтра… завтра я подумаю. Оставаться дольше или нет. Это моё условие.

Произношу, зная, что это – чистейшая капитуляция, лишь замаскированная под временное перемирие. «Сегодня» плавно, неотвратимо перетечёт в завтрашнее утро с запахом кофе и эхом детского смеха на кухне. А там – рукой подать до новогодней ночи, до боя курантов, который мы, кажется, уже обречены встретить вместе. Но мне отчаянно нужна хотя бы эта иллюзия выбора, этот последний, хрупкий рубеж в собственном сознании. Чтобы не чувствовать себя полностью, тотально зависимой от доброй воли Мирослава. От его решений. От него.

И это пугает больше всего. Я не понимаю, как Мир может так молниеносно и глубоко влиять на меня, ломая все внутренние защиты. Я никогда, никогда не вела себя так. Не позволяла незнакомым людям входить в своё пространство, не говоря уже о том, чтобы оставаться в их доме. Моя логичная, ясная линия поведения в этой ситуации прописана как по учебнику: рвать и метать, требовать скорейшего и полного восстановления моей квартиры через страховку или суд, сохранять ледяную дистанцию.

А вместо этого… вместо этого какая-то часть меня готова просто растечься. Раствориться в этой странной, вынужденной близости. Предать все свои принципы ради смутной надежды на… на что? На тепло? На то, чтобы кто-то сильный просто сказал «я всё улажу» и взял на себя груз этой катастрофы? На его взгляд, который прожигает меня насквозь, оставляя на душе опалины?

Мирослав безумно харизматичный. Не ярко, не напоказ. Его обаяние – другого рода. Это сила спокойной уверенности, которая чувствуется в каждом жесте. Это парадоксальное сочетание железной воли – и той самой нежной, почти невидимой заботы, с которой он целует дочь в висок или поправляет ветку на ёлке. Он не пытается понравиться, и этого, оказывается, более чем достаточно, чтобы мои рациональные доводы рассыпались в прах, оставляя лишь смутное, щемящее желание… поддаться.

Мирослав слегка наклоняет голову, и в уголках его глаз появляются морщинки, что выдают скрытую улыбку.

– «Подумаю» – это моё любимое женское слово, – замечает он, и в его голосе звучит легкая, почти неуловимая насмешка, которая не обижает, а щекочет нервы. – Оно обычно означает «да», но с сохранением лица и правом потом сказать «я же предупреждала, что подумаю».

Я не могу сдержать короткий, фыркающий смешок, хотя и пытаюсь сохранить серьезность.

– Ты, кажется, считаешь себя экспертом в женской логике, – парирую я, скрещивая руки на груди, но это уже не защитная поза, а скорее игровая.

– О, это не логика, – Мир делает шаг назад, давая мне пространство, но его взгляд по-прежнему держит меня в мягком, но неотвратимом фокусе. – Но мне не привыкать к сложным расчетам. Особенно когда на кону такие стратегически важные объекты.

Мирослав обводит взглядом меня, и от этого «взвешивающего» жеста по телу снова пробегают мурашки.

– Я – стратегически важный объект? – поднимаю бровь, стараясь, чтобы голос звучал сухо, но получается скорее кокетливо.

– Безусловно, – кивает Мир с полной, почти деловитой серьезностью. – Объект «Соседка-Х». Высокая степень скрытности, непредсказуемая реакция на внешние воздействия, потенциально взрывоопасный характер. Требует индивидуального подхода и круглосуточного наблюдения. – Он делает паузу, и в его глазах вспыхивает огонек. – По счастливой случайности, я как раз дежурю сегодня.

От его слов мне становится одновременно смешно и невероятно тепло. Этот мужчина умудряется говорить о самом серьёзном и нелепом в нашей ситуации так, будто это увлекательный технический проект.

– Надеюсь, в твои обязанности входит и обеспечение объекта горячим питанием? – не выдерживаю я, сдаваясь и позволяя улыбке тронуть губы. – А то я слышала, у вас тут с этим порядок.

– Входит, – Мир отвечает немедленно. – По специальному тарифу «Для пострадавших от деятельности дочери» блинчики со сгущёнкой идут бонусом при долгосрочной аренде.

– Долгосрочная аренда еще не согласована, – огрызаюсь я, но уже чувствую, как вся моя напускная строгость тает, как снежинка на тёплой ладони.

– Переговоры продолжатся, – невозмутимо заключает Мир, поворачиваясь к двери. – А пока начинаем с пробного периода. Сегодняшний вечер: установка ёлки, ужин, бенгальские огни. Завтра – оценка условий и… дальнейшие переговоры. – Он оборачивается на пороге, протягивает мне руку для заключения сделки, и его взгляд снова становится тёплым и прямым. – Идёт?

Смотрю на него и понимаю, что хочу согласиться войти в эту игру, в эту странную, новогоднюю авантюру.

– Идет, – говорю я и, к собственному удивлению, кладу свою ладонь ему в руку. Всего на секунду. Только чтобы почувствовать его теплые, твердые пальцы. Затем отвожу руку. – Но блинчики – строго по смете.

– Есть, – Мир кивает, и в его глазах читается безмерное, торжествующее удовлетворение. – Начинаем операцию «Новогоднее Чудо». Первый этап: усмирение шестилетнего дизайнера интерьеров. Она уже, наверное, всю мишуру размотала.

Мирослав исчезает в коридоре, а я остаюсь стоять посреди гостиной, прижимая к груди руки, в которых еще живет тепло его прикосновения. Кажется, я только что подписала самый рискованный контракт в своей жизни. И что самое странное – ни капли не жалею.

11 глава

Мир, с лёгким скрипом устанавливая тяжёлую, пахнущую зимним лесом ёлку в специальную подставку, похож на могучего лесника. Свет падает на его сконцентрированное лицо, на руки, уверенно фиксирующие ствол. Работа сделана быстро и эффективно. Он отряхивает ладони от хвои.

– Всё, командир, – обращается Мирослав к Мии, которая танцует вокруг в предвкушении. – Все подготовлено. Остальное – на вас.

– Ура! Папа, помоги шарики развесить! – хватает она его за рукав.

Мир наклоняется к ней, его голос становится мягче, но в нём слышится деловая занятость, которую я уже научилась распознавать.

– Рыбка, папе надо на полчасика в кабинет. Очень важный звонок. А вы с Настей – настоящие специалисты. Справитесь без меня? Обещаю, вернусь совсем скоро, на самый ответственный момент – на звёздочку.

Мия на секунду хмурится, оценивая предложение, но его уверенность и слово «специалисты» делают своё дело. Она важно выпрямляется.

– Справимся! Я главная по гирляндам!

– Точно, – Мирослав целует её в макушку, его взгляд на миг встречается с моим, отчего сердце делает кувырок. – Настя, ты – главный художественный руководитель. Не давай ей всё повесить на одну ветку.

Мир уходит в свой кабинет, прикрыв за собой дверь. И мы остаемся одни – я и маленький смерч по имени Мия, окружённые коробками с блёстками, шарами и километрами мишуры.

– Итак, маленький прораб, начинаем? – хлопаю я в ладоши, пытаясь придать процессу организованности, и беру в руки первый шар. Подношу его к пушистой ветке, глядя на ёлку как на чистый холст.

Мия задорно кивает, ее светлые волосы разлетаются, и она с серьёзным видом хватает первого попавшегося пластикового оленёнка, пытаясь прицепить его к самой нижней ветке. Она так старательно высовывает кончик языка, повторяя мою сосредоточенную позу, что я не могу сдержать искренней и широкой улыбки.

Время за украшением пролетает незаметно, растворяясь в смехе, в спорах о том, куда вешать синий шар, в совместном распутывании мишуры. Мы по-настоящему веселимся. Я подбрасываю конфетти Мие, она вешает мне на голову «дождик» и заливается звонким смехом. Я так увлекаюсь, забыв обо всём – о своём потопе, о своей ипотеке, о странности ситуации, – что не сразу замечаю, как шумная возня за моей спиной стихает. Обернувшись, я вижу, что Мия растянулась на диване, сжимая в маленьком кулачке пучок серебристой мишуры. Она уснула посреди нашего праздничного хаоса, устав от восторга.

Мир всё это время не выходил. Из-за двери кабинета изредка доносились приглушённые, но гневные возгласы, обрывки фраз на английском, резкий стук по столу. Он явно задержался куда дольше обещанных «полчасиков». Эта картина – я, украшающая ёлку с его дочерью, пока он яростно борется с какими-то невидимыми врагами по ту сторону двери, – кажется сюрреалистичной и… безумно домашней.

Аккуратно заканчиваю вешать последнюю нить гирлянды. Она мягко окутывает тёмно-зелёные ветки, и комната наполняется уютным, волшебным светом. Остаётся только водрузить на самую верхушку ту самую звезду. Беру её в руки, смотрю на острый кончик, потом – на спящую Мию, на закрытую дверь кабинета. И осторожно кладу звезду обратно в коробку.

Нет. Это я оставлю им. Папе и дочке. Это их маленькая семейная магия.

Смотрю на спящую Мию, на эти мягкие ресницы, прикрывшие её бесконечную энергию. В гостиной тихо, слышно только ровное дыхание ребенка и мое сердце, которое барабанит – от игры, от смеха, от этой странной, немыслимой близости к чужому дому, чужой семье.

А в голове – Мир. Не просто Мирослав – сосед, виновник, должник. А мужчина с тёмными глазами, в которых горит сталь, и в то же время – что-то неуловимо теплое, когда он смотрит на дочь. Или… на меня. Особенно на меня. У меня до сих пор горят щёки от того, как он стоял вплотную в дверном проеме, как дышал мне в лицо, как произносил это «Настенька», которое до сих пор звучит где-то в височных долях, заставляя кровь бежать быстрее.

Как он это делает? Как за сутки разрушает все мои баррикады? Я – человек осторожности. Мои стены высоки, а мосты подняты. Это правило выживания. А он пришёл и рушит все, не словами, а действиями и той самой спокойной, несгибаемой уверенностью, с которой он взял на себя весь этот кошмар. Мир не оправдывался, не увиливал, он смотрел прямо и говорил: «Я исправлю».

Протягиваю руку, касаюсь ветки. Хвоя колется, пахнет морозом и детством. Какая-то часть меня кричит: «Сбеги! Пока не поздно! Это всё – иллюзия!» Но другая, более тихая и настойчивая, уже прижилась здесь. Устроилась на диване, смотрит на мерцающие огни и думает: «А что, если…»

Внезапно тишину разрезает лёгкий щелчок. Дверь кабинета открывается. Я вздрагиваю, отрывая взгляд от елки, как пойманная на чём-то запретном.

Мирослав останавливается в дверном проеме. Его волосы взъерошены, рукава темного свитера закатаны до локтей, обнажая сильные, с проступающими венами предплечья. Он сбрасывает с себя напряжение, и теперь в его осанке читается не усталость, а какая-то опасная, звериная расслабленность хищника, вышедшего из спячки.

Взгляд Мира скользит по спящей Мии, по огням ёлки, и, наконец, падает на меня. Не благодарный, не уставший, а голодный.

Взгляд обжигает меня по линии шеи, задерживается на ключице, где пульсирует жилка, медленно, как раскалённый воск, стекает по груди, чувствуя каждую неровность дыхания под тонкой тканью свитера, скользит по талии, заставляя кожу под ним сжаться в мурашки, и окончательно останавливается где-то на уровне губ, будто пробуя их на ощупь. Воздух в гостиной перестаёт двигаться, становится густым, как не остывший мёд, и таким же приторно-сладким, липким от невысказанного.

– Чай будешь? – произносит Мирослав соблазнительным, густым шепотом, который не звучит в ушах, а прорастает прямо под кожей.

Он негромко щёлкает языком, делая едва заметный кивок в сторону кухни. И я, не говоря ни слова, киваю в ответ. Мои движения тяжёлые, как будто тянет к нему на невидимой нити. Загипнотизированная его обаянием, которое пахнет теперь не просто уверенностью, а чем-то диким, разрешенным только здесь, в ночной тиши. Безумно, до дрожи в коленях, желающая остаться наедине, чтобы это тягучее, горячее напряжение между нами наконец-то лопнуло.

Мир стоит, не двигаясь, давая мне пройти вперед. Проходя мимо, я чувствую тепло от его тела. Оно растекается по моей коже, будто излучение.

На кухне Мирослав не зажигает верхний свет, только встроенную подсветку над стойкой. Она льёт мягкий, интимный золотой свет, отбрасывая длинные тени. Он подходит к чайнику, но не включает его сразу. Поворачивается ко мне, опираясь о стойку бедрами. Несмотря на то что кухня Мира по квадратам, как моя квартира, мне становится тесно. Слишком узко для двоих, которые не смотрят друг другу в глаза, а изучают губы, линии шеи, сжатые пальцы.

– Твой звонок… – начинаю я, чтобы нарушить тишину, которая снова сгущается.

– Закончился, – отрезает он. Коротко и ясно. – Победила елку?

– Ничья, – отвечаю я, наконец поднимая на него взгляд. Играю в его игру. – Противник был силён, но поле боя осталось за мной. Смотри.

Делаю легкий жест в сторону гостиной, где сияет елка. Мир не оборачивается, его взгляд прикован ко мне.

– Вижу, – говорит он тихо. – И поле боя… бесподобно.

Мирослав отталкивается от стойки и делает один, совсем небольшой шаг. Расстояние тает. Теперь между нами не больше полуметра. Я чувствую запах его кожи, смешанный с тонким ароматом дорогого виски. Значит, в кабинете он пил не только кофе.

– Жаль, звезду не повесила, – говорю я, чтобы сказать хоть что-то, пока колени не подкосились окончательно. – Решила, это должен сделать папа.

– Значит, у меня ещё есть шанс отличиться и не быть вечно занятым.

– У тебя и так уже есть шанс, – вырывается у меня, и я тут же кусаю язык. Это слишком прямо. Слишком откровенно.

Глаза Мира вспыхивают. Огонь в них становится ярче, жарче.

– Это так? – он наклоняется чуть ближе. Его дыхание касается моего лба. – А на что именно есть шанс, Настя?

– На… исправление ошибок, – бормочу я, чувствуя, как горит все лицо.

– Ошибки уже исправляются, – он проводит рукой по воздуху, будто обводя контуры моего тела, не касаясь. От этого жеста по коже бегут искры. – Мне интереснее… компенсация.

– Компенсация? – переспрашиваю я, сглатывая комок в горле.

– Ммм, – Мир издает низкий, одобрительный звук где-то в груди. – За моральный ущерб. За испорченный вечер. За то, что пришлось играть в главного по гирляндам с шестилетним тираном.

Он улыбается, и в этой улыбке нет ни капли снисхождения. Она полна понимания, соучастия и того самого темного, соблазнительного огня.

– Она не тиран. Она ангел, – говорю я, и мои губы сами растягиваются в ответную улыбку.

– Ангел с любовью к потопам, – парирует Мир. Его палец, наконец, опускается – не на мою кожу, а на край столешницы рядом с моей рукой. Он начинает медленно, лениво водить им по полированной поверхности, описывая бессмысленные круги. Сосредоточенно, будто это важнейшее дело. Каждый круг – чуть ближе к моим пальцам. – И знаешь, что?

– Что?

– Что я начинаю быть за это благодарен.

Его палец останавливается и касается мизинца моей руки. Легко, почти случайно. От этого крошечного прикосновения по всему телу пробегает разряд.

Я замираю. Смотрю на наши руки: его – крупная, с выступающими костяшками и тонким блеском часов на запястье; моя – будто застывшая рядом.

– Потому что иначе… – он продолжает, и его голос становится еще тише, еще интимнее. Мирослав наклоняется так, что его слова звучат прямо у моего уха, горячим шепотом. – Иначе я бы так и не узнал, что моя новая соседка – мастер по новогоднему дизайну. И что у нее… невероятно сосредоточенное выражение лица, когда она вешает синий шар на третью ветку справа.

Он запомнил. Он смотрел. Сквозь приоткрытую дверь кабинета, между звонками, он украдкой наблюдал за мной.

Меня охватывает волна жара. Я поворачиваю голову, и наши лица оказываются в сантиметрах друг от друга. Его губы так близко, что я вижу едва заметную сухость на нижней. Хочу провести по ней пальцем. Хочу…

– Это была четвертая ветка, – выдыхаю я ему в губы.

Мир замирает, его глаза темнеют, зрачки расширяются, поглощая радужку. В них чистейшее, немое желание.

Его рука накрывает мою на столешнице, не сжимая, просто заключая в тепло. Большой палец начинает медленно, плавно водить по моему запястью, по тонкой коже, под которой бешено стучит пульс. Это движение гипнотическое, бесконечно чувственное. Оно говорит о терпении, которое на пределе. О контроле, который вот-вот сорвется.

Я не дышу. Весь мир сузился до точки соприкосновения его кожи с моей, до его взгляда, до густого воздуха, пахнущего им.

– Мир… – имя срывается с губ само, мольбой или предупреждением, я уже и сама не знаю.

– Чаю, кажется, придется подождать, – говорит Мирослав, и в его голосе слышится хриплая, победоносная нота.

Мир знает, что я хочу его, что игра кончилась. Остался только этот шаг, и он его делает, закрывает последние сантиметры между нами.