Текст книги "Соседка снизу. Подарок на новый год (СИ)"
Автор книги: Настасья Райс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)
20 глава
Мирослав
В прихожей царит полумрак и тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием Мии у меня на плече. Захожу в квартиру осторожно, буквально на цыпочках, стараясь не разбудить. Дочка повисла на мне как маленький, теплый и безвольный груз, её светлые волосы растрепались, щека прижалась к моей шее. Она уснула еще в машине, едва мы отъехали от мамы, но я не повернул сразу домой. Вместо этого маршрут легкой змейкой свернул к Владиславу, я решил, что быстрее будет забрать документы самостоятельно, чем ждать курьера в неопределенном вечернем временном промежутке.
Из кухни, приоткрыв щель света в темноту коридора, доносится тихая музыка. Настя нас не слышит, она поглощена своим миром. И в этом есть какая-то странная, умиротворяющая интимность.
Захожу в комнату дочери. Здесь царит свой, розово-сиреневый космос. Ночник в форме луны отбрасывает на стены мягкие, голубоватые блики. Я опускаю Мию на кровать с покрывалом, усеянным единорогами, и начинаю раздевать её, стараясь не разбудить. Движения медленные, расстегиваю пуговицы на пухлой куртке, снимаю ее, потом шапку, из-под которой выбиваются влажные волосы.
И пока пальцы автоматически справляются с застежками и липучками, мысли начинают кружить. Всплывают слова мамы, сказанные со смесью мудрости и боли. «Ты всё ещё доказываешь, сынок. Не себе. Ей…»
Правда ли это? Не знаю. Честно – понятия не имею. Но щемящая правдивость этих слов застревает где-то под ребрами, как осколок. После того как Лена ушла, оставив не просто пустое место, а зияющую, кровавую рану, во мне что-то щелкнуло. Я не сломался, наоборот, закалился. Стал холодным, острым и безжалостно целеустремленным. Я стал работать не просто усерднее, я стал работать с каким-то внутренним остервенением, с яростью, которую можно было обуздать только в цифрах, сметах, новых контрактах. Чтобы Мия ни в чем себе не отказывала, чтобы у нее были самые лучшие игрушки, самая красивая комната, самые теплые куртки. Чтобы ее мир, разрушенный одним махом, был отстроен заново, не просто восстановлен, а возведен в идеальной, неуязвимой крепости, куда больше никогда не проникнет боль, предательство и пустота.
Но сейчас, глядя на ее спящее личико, на ресницы, трепещущие в полусне, я понимаю: крепость – это тоже тюрьма. И в пылу строительства я, кажется, забыл окошки, те, через которые внутрь может пробиться не просто свет, а живое, теплое дыхание другого человека.
Но встретив Настю, столкнувшись с её холодным гневом, который таял, как лёд под первым солнцем, а потом увидев её нежность к Мие, её неловкую, но искреннюю готовность принять нас в свой пока ещё чужой мир… Понял, что где-то глубоко внутри, в той самой части, которую я годами заковывал в бетон и графики, зреет тихое, неотвратимое решение: я готов. Готов рискнуть, готов приоткрыть тяжёлую, скрипучую дверь нашей крепости и впустить внутрь этот свет, яркий, живой, немного ослепительный и пугающий.
Раздев дочку, накрываю её пушистым пледом и, задержавшись на секунду, смотрю, как её грудка ровно вздымается в такт безмятежным снам. Потом тихонько, как тень, выхожу из комнаты, притворив дверь до щелчка. Оставляю вещи в прихожей и иду на кухню.
Заглядываю в приоткрытую щель и замираю. Снегурочка стоит у столешницы, освещённая мягким светом встроенной подсветки. На голове небрежный, но удивительно элегантный пучок, из которого выбились две непокорные пряди, они колышутся в такт её движениям. Она ловко, почти профессионально режет картошку ровными ломтиками и вполголоса подпевает песне, её голос тихий, немного глуховатый, но чистый, и в нём слышится какая-то детская, беззаботная нота.
Но будто почувствовав тяжесть моего взгляда на себе, она резко поднимает голову. И на её лице, сначала лёгкое испуганное недоумение, будто поймала себя на чём-то сокровенном, медленно, как рассвет, расплывается улыбка.
Не говоря ни слова, я захожу на кухню и прикрываю за собой дверь.
– А где Мия? – интересуется Настя, оторвав взгляд от меня на овощи, но в голосе сквозит лёгкая, едва уловимая тревога, будто она уже привыкла к присутствию маленького энергетического смерча и его внезапное отсутствие кажется неестественным.
– Уснула в машине. Я уложил её в комнате. Спит, как сурок, после бабушкиных приключений.
Делаю два шага вперед, сокращая расстояние между нами. Пространство наполняется её близостью. Подхожу со спины, растворяясь в ее ауре. Настя не оборачивается, а я наклоняюсь. Дыхание на мгновение касается оголенного плеча, той самой, где из-под сползшего ворота свитера виден изящный изгиб ключицы. Кожа под губами оказывается неожиданно горячей, шелковистой, с едва уловимым вкусом ванили. Оставляю там поцелуй. Снегурочка замирает. Нож в её руке застывает на полпути к картошке. Настя делает короткий, сдавленный вдох, будто ей вдруг не хватило воздуха. В этом мгновенном отклике перед простым прикосновением вся хрупкость и вся невероятная сила этой женщины, которая позволяет себе быть уязвимой здесь, на моей кухне, под моим взглядом.
– Ты устала? – спрашиваю, опустив руки на ее плечи, и начинаю медленно массировать их. – Хочешь прими душ? А я дорежу овощи, – предлагаю, чувствуя, как её тело постепенно смягчается, словно глина в руках гончара, готовая принять новую форму.
– Не устала, – отвечает Настя. Она почти физически растекается под моими ладонями, спина выгибается едва заметной, податливой дугой, а голова слегка откидывается назад, подставляя шею. – Но в душ бы сходила, – добавляет она уже с легкой, смущенной улыбкой в голосе.
– Тогда иди. Руки у меня есть, ножом пользоваться умею. Не так изящно, как ты, но морковку в окровавленные лоскуты не превращу, обещаю.
Настя тихо смеётся, и на мгновение поворачивает голову, наши взгляды встречаются, ее, оттаявший, тёплый, как летний вечер, и мой, который, кажется, впервые за долгие годы отражает не расчёт, а просто… спокойствие.
Снегурочка поворачивается и заглядывает мне в глаза, и её взгляд скользит вниз, медленно, неотвратимо, останавливаясь на моих губах. В воздухе между нами сгущается электрическое напряжение, густое и сладкое.
– Ты присоединишься? – интересуется Настенька. На её губах играет хитрая, игривая улыбка, уголки которой задорно приподняты.
– Ты сильно этого хочешь? – чуть наклоняюсь к ней, сокращая и без того ничтожное расстояние, и выдыхаю эти слова прямо в губы. Дыхание, горячее и влажное, смешивается с её, и в этом крошечном пространстве между нами рождается собственный, душный микроклимат.
– Очень, – произносит она, и это слово вырывается из её груди сдавленным, хриплым шепотом, полным нагой и не завуалированной жажды.
Я уже вижу, как её ресницы дрожат, готовые сомкнуться, чувствую, как её губы слегка приоткрываются в предвкушении поцелуя…
И в этот миг Снегурочка резко, как кошка, отстраняется. Легкое, едва уловимое движение, но оно разрывает связующую нас нить. Настенька подмигивает мне, быстро, озорно, с таким выражением на лице, будто только что провернула гениальную аферу, и, развернувшись, выходит в коридор.
Возбуждение от этой внезапной, дразнящей игры вмиг накрывает. Оно разливается по венам горячим, густым сиропом, заставляет сердце колотиться с бешеной частотой, от которой звенит в ушах.
Бросаю взгляд на стол. На нём лежат заготовки к завтрашнему празднику. Этот вид мирного приготовления кажется сейчас дичайшим абсурдом, насмешкой над тем буйством инстинктов, что бушует во мне.
И я пересилив на секунду дикое желание броситься вслед за ней немедленно, я всё же выдерживаю короткую паузу в несколько минут. А потом резко и стремительно иду в коридор.
Дверь в ванную не заперта, и я вхожу без стука. Воздух здесь густой, обжигающий гортань паром. Стекло душевой кабины полностью запотело, превратив ее силуэт за матовым полотном в смутную, дразнящую акварель движений. Шум воды ровный, гипнотизирующий гул, заглушает всё, кроме бешеного стука моего сердца в висках.
Я, не спеша, снимаю одежду. Свитер падает на влажный кафель с мягким шлепком, следом джинсы, боксеры. А затем меня накрывает волна пара, когда я отодвигаю стеклянную дверь.
Горячая вода обжигает кожу мгновенно. Настя стоит под струями, спиной ко мне, слегка раскачивая бёдрами в такт несуществующей музыке. Капли стекают по её позвоночнику идеальной, мокрой дорожке, ведущей вниз. По впадине на пояснице, по выступающим косточкам таза, по округлым, совершенным ягодицам, где капли задерживаются, переливаются и падают. Она прекрасна. И вся моя.
Делаю шаг вперёд, встаю прямо за ней, не касаясь. Жар от её тела отдельная, плотная субстанция в горячем влажном воздухе. Поднимаю руки и просто кладу ладони ей на мокрые плечи. Снегурочка вздрагивает не от испуга, а от ожидания. Большими пальцами начинаю медленно, с невероятным нажимом, водить по напряженным мышцам. Разминаю, чувствуя, как Настенька сдаётся, размягчается, превращается в податливый воск.
– Думала, передумал, – говорит она, ее голос приглушен шумом воды.
– Просто давал тебе время… – выдыхаю я ей в мочку уха, наклоняясь.
Губами касаясь влажной кожи у основания шеи, провожу языком по пути, который только что прошли капли, ощущая мелкие мурашки под кожей.
Одна моя рука сползает с плеча, скользит по мокрому боку. Кончики пальцев скользят по изгибу талии, вдавливаются в мягкость бедра, а потом возвращаются, чтобы обхватить за живот и притянуть спиной к моей груди. Теперь мы соприкасаемся полностью. Чувствую, как учащенно бьется ее сердце, а моё отвечает в унисон.
Свободной рукой продолжаю свое путешествие вниз. Пальцы вновь плывут по бедру, но теперь с внутренней стороны. Кожа здесь невероятно нежная. Настенька задерживает дыхание, когда пальцы приближаются к чувствительной точке, но я не тороплюсь. Я вожу медленно, кругами, по внутренней поверхности бедер, то приближаясь, то отдаляясь, заставляя её тело извиваться в тщетной попытке поймать прикосновение.
– Мир… – вырывается стон, полный нетерпения и мольбы.
– Что, Снегурочка? – шепчу я, целуя плечо, шею. – Холодно? Нужно согреться?
– Ты… знаешь… – Настя не может договорить, потому что мой палец, наконец, находит то, что искал. Не проникая, а лишь скользя по складкам, уже набухшим, влажным, но совсем не от воды. Она вскрикивает, тело резко выгибается, прижимаясь ко мне ещё сильнее.
– Знаю, – соглашаюсь я и начинаю двигать пальцем, нежно, но настойчиво, находя тот самый ритм, тот самый угол, от которого её ноги начинают дрожать.
Снегурочка поворачивает голову, ловит мои губы в жадном, влажном поцелуе. Её язык требователен, зубы кусают мою нижнюю губу. Всё её существо сейчас одно сплошное требование. Рука на её животе сжимается, прижимает ещё ближе, и я чувствую своим животом, как напрягаются ее ягодицы. Это сводит меня с ума.
Я вынимаю палец, и она стонет от разочарования. Но я лишь надавливаю на поясницу, чтобы Снегурочка встала в позу. Теперь её руки упираются в прохладное стекло душевой кабины. Настя подаётся вперёд, выгибая спину той самой немой, совершенной дугой.
Я отступаю на шаг, беру с полки бутылочку геля для душа. Выдавливаю обильную порцию в ладонь. Аромат миндаля и жасмина заполняет пространство между нами. А после медленно, наслаждаясь каждым сантиметром, наношу скользкую, прохладную пену на спину, на плечи, на изгиб позвоночника. Снегурочка стонет, опуская голову, полностью отдаваясь бесконечно эротичным манипуляциям.
Руками скольжу ниже, сжимаю, массирую её ягодицы, и каждый раз, когда пальцы проскальзывают в ложбинку между ними, она вздрагивает и издаёт сдавленный звук.
– Теперь моя очередь, – говорит Настя.
Она выпрямляется, разворачивается ко мне, забирает из моих рук бутылку. Её глаза горят в полумраке кабины. Снегурочка выдавливает гель себе на ладони и начинает наносить его мне на грудь. Движения другие, не массажные, а исследовательские. Она покрывает пеной каждый рельеф мышц, водит ладонями по моим соскам. Пальцы скользят по моему животу, ниже, ниже… и обхватывают член. Скользкое, мокрое, бесконечно нежное прикосновение выбивает из меня воздух. Закидываю голову, упираясь затылком в стену, и просто позволяю ей это делать. Снегурочка движется сначала медленно, изучающе, потом быстрее, увереннее. И это почти лишает меня рассудка.
– Настя… хватит… – хриплю я. – Я сейчас не выдержу, а я не хочу, чтобы это закончилось так быстро.
Снегурочка останавливается, смотрит на меня с хитрой, торжествующей улыбкой. Настя знает, что делает. Отодвигается, поворачивается спиной и снова встаёт в ту же позу, согнувшись, опершись на стекло, выставив свои безупречные бёдра. Вода смывает с нее пену, и она сияет, как драгоценный камень.
Подхожу вплотную, кладу руки на её талию, потом наклоняюсь, целую мокрую спину между лопатками. Возбуждение, твердое, как сталь, упирается в упругие ягодицы. Но я не медлю и вхожу. Не резко, а медленно, неумолимо, сантиметр за сантиметром, заполняя ее собой полностью, пока наши тела не сливаются в одно. Мы оба замираем, захлебываясь воздухом. Это чувство… это чувство необъяснимое.
– Боже… – выдыхает Настенька.
Начинаю двигаться. Сначала медленно, наслаждаясь каждым сжатием её внутренних мышц. Скольжу руками вверх по бокам, чтобы найти и сжать грудь. Соски твёрдые под моими пальцами. Настенька стонет, упираясь лбом в стекло, которое запотевает еще сильнее от её дыхания.
Ритм учащается и уже не я его задаю. Его задаёт наш общий пульс, наша общая, дикая, жажда. Вода льется на нас, ударяя по голове, по плечам. Тело Настеньки начинает содрогаться в преддверии оргазма. Её внутренние мускулы судорожно сжимают меня, и это последняя капля.
Вгоняю в нее себя в последнем, яростном порыве, и нас накрывает одновременно. Её стон сдавленный, моё рычание низкое, животное, вырвавшееся из самой глубины груди. Конвульсии ее тела передаются мне, умножая моё наслаждение, превращая его во взрыв ослепительного, белого света за закрытыми веками.
Мы стоим так, тяжело дыша, пока волны удовольствия не отступают, оставляя после себя сладкую, ломкую пустоту и дрожь в коленях.
Настя поворачивается лицом, глубоко, с лёгким хрипом выдыхает, и дыхание оставляет влажное пятно на моей груди, к которой она прижалась щекой.
– Всё, – произносит Снегурочка шёпотом. – Всё по-другому.
– Что по-другому? – так же тихо спрашиваю я.
– Всё. Звук воды. Ощущение кафеля под ногами. Запах… даже запах этого геля. – Настя делает крошечную паузу. – И ты. Ты чувствуешься по-другому. Не как сосед. Не как виновник. Ты чувствуешься как… часть ландшафта.
От этих слов в груди что-то щёлкает, как последний замок на тяжелой двери, и она распахивается, впуская внутрь свет, воздух, этот самый «другой» запах геля.
– Ландшафт, – повторяю я, пробуя это слово. Оно кажется точным, монументальным и бесконечно правильным. – А какой я? Скалистый? Лесистый?
Настя, наконец, поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. Ее глаза кажутся огромными, тёмными, и в них плавает отражение моего лица, незнакомое мне, мягкое, без привычной маски контроля.
– Ты – как Урал, – говорит она просто. – Снаружи гранит, суровый, непроходимый. Но если найти тропу… внутри горячие источники. И тишина, которой нет нигде больше. И такая прочность… что, кажется, ты простоял тут всегда и простоишь еще вечность.
Я не могу ничего сказать. Просто прижимаю Настеньку к себе сильнее.
– Значит, я твой Урал, – наконец выдыхаю я, и слова звучат хрипло. – А ты… ты моя весна, что растопила вечную мерзлоту. Пришла с потопом, с шумом и разрушением… чтобы дать жизнь чему-то новому.
Настя закрывает глаза, прижимается лбом к моей щеке. Её плечи слегка вздрагивают, не от смеха, нет. От счастья? От облегчения? От того и другого.
– Стратегически важный объект, – бормочет Снегурочка, вспоминая мои слова, и в её голосе пробивается слабая, счастливая усмешка. – Со сложным рельефом и ценными недрами.
– Требующий постоянного наблюдения, – заканчиваю я фразу, целуя её в уголок глаза, где дрожит мокрая ресница.
– Да, – соглашается Настя, и это «да» звучит как акт о начале великого, совместного проекта под названием «Мы».
21 глава
Весь день это водоворот, сладкий, шумный и пахнущий праздником. Подготовка к новогоднему столу идет полным ходом на огромной, сияющей кухне Мирослава. Воздух густой и многослойный: едкий, щиплющий запах лука, который я сейчас шинкую, смешивается с уютным паром от вареной моркови. Я вчера наделала половину заготовок, но работы, кажется, только прибавилось.
– Смотри, как я почистила яичко! – раздается радостный возглас. Мия стоит на высоком детском стульчике у барной стойки. На ней фартучек, завязан на маленькой фигурке замысловатым узлом. В вытянутой, чуть перепачканной руке она держит на ладошке идеально белое, гладкое варёное яйцо, ни намека на скорлупку. Ее лицо светится торжествующей улыбкой, а в синих, как сапфиры, глазах пляшут искры безмерной гордости.
– Умничка ты наша! – восклицаю я, откладывая нож, и подхожу к ней. Беру драгоценное «яичко», делаю вид, что внимательно изучаю под светом встроенной подсветки. – Совершенство! Блестит, как фарфор. Настоящий талант, – говорю я, целую её в макушку. – Не устала?
– Нет! – выкрикивает Мия. – Я ещё буду! Их тут целая гора! – Она с важным видом берёт следующее яйцо из стеклянной миски, стучит им о столешницу и снова погружается в кропотливый процесс. Маленькие пальчики, уже чуть липкие, ювелирно снимают мельчайшие кусочки скорлупы. Она так сосредоточена, что надувает щёки, а кончик языка выглядывает из уголка рта. Каждую очищенную полоску она аккуратно складывает в отдельную кучку на специальной салфетке.
Я смотрю на неё, и в груди что-то разливается, теплое, огромное, почти болезненно нежное. Этот хаос на кухне, эти смешанные, простые запахи еды, это детское, озаренное усердием личико – вот оно. Вот то самое ощущение «дома», которое не купишь за деньги и не создашь дизайнерским ремонтом. Оно здесь, в тихом шипении кофемашины, готовящей нам очередной эспрессо, в звуке спокойных, уверенных шагов Мира по теплому полу, в этом пространстве, где я, чужая ещё вчера, сейчас стою у плиты и чувствую, как что-то необратимое и тихое сдвигается внутри, впуская свет, тепло и это странное чувство принадлежности.
В проеме кухни возникает тень Мирослава, широкая в плечах, перекрывающая свет из гостиной.
– Всё, я пришёл помогать, – произносит Мир.
Он в простой серой футболке, обтягивающей рельеф груди. Руки сильные, с проступающими венами предплечья, руки человека, который привык не приказывать, а делать.
– Папа, смотри, смотри, я помогаю! – тут же взрывается звонким визгом Мия, размахивая наполовину очищенным яйцом, как боевым знаменем.
Мир поворачивается к ней, и всё его серьезное, сосредоточенное лицо мгновенно смягчается, освещается изнутри теплой, отцовской нежностью.
– Без тебя мы бы точно не справились, – говорит он, и в голосе нет ни капли преувеличения, только полная, безоговорочная серьёзность. Мир подходит к дочке, проводит рукой по светлым волосам, снимая невидимую пылинку, а потом идет ко мне.
Подходит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло и легкий запах духов. Его присутствие ощущается физически, как надежная стена за спиной.
– С чем помочь? – спрашивает Мирослав, и его глаза сейчас смотрят на меня с открытым, простым интересом.
Я на секунду теряюсь, погруженная в этот взгляд, в эту новую, непривычную близость среди кастрюль и мисок. Мой мозг лихорадочно перебирает задачи.
– Можешь… начистить картошку для пюре, – наконец выдавливаю я, кивая в сторону мешка с картофелем у мойки.
– Будет сделано! – отдаёт шутливый рапорт, и в интонации слышится деловая собранность, с которой Мир, наверное, командует на работе. Но в глазах озорные искорки.
И пока Мия, увлечённая яйцом, не видит, Мир совершает диверсию. Быстро, почти молниеносно, наклоняется, его губы на секунду прикасаются к моей щеке. Поцелуй не страстный, не властный, он робкий и стремительный, как вспышка фотоаппарата. От этого внезапного, украденного прикосновения по всему телу пробегают мурашки, а кровь звонко ударяет в виски.
Мирослав уже отстраняется, делая вид, что ничего не было, и направляется к мойке. А я, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки, понимаю, что этот украденный поцелуй значит для меня куда больше, чем самые страстные ночные ласки.
* * *
До Нового года совсем немного. Стол в гостиной, накрытый скатертью, сияет праздничной посудой, но мы с Мией сидим на кухне в эпицентре прошедшей бури приготовлений. Воздух здесь ещё тёплый и сладкий от запахов готовой еды. Мир на полчаса закрылся в кабинете, «добить последние цифры», как сказал.
Микроволновка тихо гудит, грея молоко для какао. Мия, забравшись на высокий барный стул, сидит смирно, подперев кулачками щеки, и наблюдает, как в стеклянной кружке за стеклом СВЧ начинают бежать пузырьки. Её ноги в розовых носках болтаются в воздухе.
– Настя, а ты с нами теперь будешь жить? – вопрос вырывается у неё неожиданно, тихим, но очень чётким голоском. Она не смотрит на меня, а продолжает наблюдать за молоком, как будто спрашивает о чём-то само собой разумеющемся, вроде погоды.
У меня перехватывает дыхание, я замираю с полотенцем в руках, которым вытирала уже чистую столешницу. В голове пустота, а потом гулкий водоворот мыслей. Да, эти странные, стремительные дни сблизили нас с Миром невероятно. Между нами теперь висит незримая, прочная нить, сплетённая из страсти, утреннего кофе, общих хлопот и его украденных поцелуев. Но жить вместе? Моё внутреннее пространство до сих пор было четко разграничено: вот я, вот моя крепость-квартира, вот моя независимость, оплаченная дорогой ценой. После ремонта я мысленно уже собирала вещи и возвращалась в свои отремонтированные, пахнущие новизной стены.
– Солнышко… не знаю, – отвечаю, наконец, честно, опускаясь на стул рядом с ней. Слова звучат тихо, почти виновато. Я не хочу обманывать эту девочку, но и не могу пообещать то, в чём сама не уверена.
– Мы с папой всегда были вдвоём, – произносит Мия уже не вопросом, а констатацией. Голосок становится мечтательным, чуть грустным, и она, наконец, отрывает взгляд от микроволновки, чтобы посмотреть на меня. Ее синие глаза кажутся сейчас огромными и очень взрослыми. – Мне иногда скучно, когда папа работает. А с тобой… не скучно. Оставайся с нами.
От этих простых слов в груди сжимается что-то острое и щемящее. И вместе с нежностью всплывает давно тлеющее любопытство, чёрная дыра в истории этой семьи. Что случилось с матерью Мии? Они развелись? Мир забрал дочь? Видится ли она с ней? Слышит ли Мия хоть иногда мамин голос по телефону? В квартире нет ни одной женской фотографии, в рассказах Мии фигурируют только папа и бабушка.
– Солнышко, – начинаю я осторожно, мои пальцы непроизвольно сжимают край полотенца. – Скажи, а ты знаешь свою ма…
– Настя.
Голос рубит мою фразу на полуслове, как топором, он звучит негромко, но с такой ледяной, стальной плотностью, что я вздрагиваю и чуть ли не подпрыгиваю на стуле. Сердце резко колотится где-то в горле.
Поворачиваюсь и вижу в проеме кухонной двери стоит Мир. Руки у него в карманах джинсов, но поза не расслабленная. Вся его фигура излучает напряжение. Взгляд у него не просто строгий, он холодный, отточенный, как клинок. Это тот самый взгляд «уральской стали», который я видела в первый день, но сейчас в нём нет даже намека на ту оттепель, что была последние сутки. Его челюсти сжаты так, что видны выступающие жесткие мускулы на скулах. Мирослав смотрит прямо на меня, не отводя глаз, и в этом взгляде читается не просто неодобрение. Там предупреждение, граница, неприступная, ледяная стена, возведенная мгновенно.
В густой тишине раздаются три коротких, оглушительно громких сигнала микроволновки, оповещая, что молоко готово.
Мир медленно переводит взгляд на кружку, потом обратно на меня. Его лицо, каменная маска.
– Зайди потом в мой кабинет, – произносит он ровным, безжизненным тоном, который хуже любого крика. Он слегка кивает в сторону пачки какао на столе.
И, не дожидаясь ответа, разворачивается и уходит. Шаги по коридору звучат тяжело, отчётливо, удаляясь и растворяясь за глухим щелчком двери кабинета.
Сижу, руки похолодели, веселый гул кухни, запах какао, тёплый свет всё это вдруг стало чужим и отстраненным, как картинка за стеклом. Мия смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых мелькает непонимание. А я понимаю только одно: я только что неосторожной фразой наступила на минное поле, о существовании которого даже не подозревала. И теперь предстоит разговор, от которого в животе холодеет.
Делаю какао на автомате: молоко, порошок. Помешиваю, не видя кружки, слыша только собственное неровное дыхание. Ставлю парящий напиток перед Мией.
– Можно мультики? – тихо просит она.
– Можно, солнышко, – отвечаю я, и мой голос звучит чужим, натянутым. Включаю планшет, ставлю мультфильм, и яркие краски оживают на экране, жутко диссонируя с моим внутренним состоянием.
Направляюсь к кабинету, а ноги будто свинцовые, каждый шаг отдается глухим стуком в висках. Иду, будто на эшафот. Не понимаю, за что такая смертная казнь. За вопрос? За любопытство? Руки предательски дрожат, и я сжимаю их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то собраться. Сердце колотится где-то в горле, учащенный, панический стук, заглушающий все другие звуки. Почему такая атомная реакция? Что скрывается за этим ледяным щитом, что одно неосторожное слово вызывает такой ледниковый период? Не понимаю. Но и отступить уже не могу.
Останавливаюсь у тяжёлой, тёмной двери кабинета. Делаю несколько глубоких, прерывистых вдохов, пытаясь вобрать в себя хоть каплю его каменного спокойствия. Не выходит. «Не убьёт же он меня, в конце концов», – пытаюсь шуткой успокоить себя, но она отдаётся в пустоте внутри горькой иронией. Поднимаю дрожащую руку и толкаю дверь.
– Ты хотел поговорить? – выпаливаю моментально, едва переступив порог.
Мир стоит у панорамного окна, спиной ко мне, силуэт четко рисуется на фоне вечернего города.
– Закрой дверь и проходи, – говорит он, не оборачиваясь. Голос низкий, ровный, лишенный всяких интонаций. Это голос командира, отдающего приказ подчиненному.
Сердце сжимается в ледяной комок. Делаю, как сказано. Притворяю дверь с тихим щелчком и прохожу вглубь комнаты, ноги ведут меня к небольшому кожаному диванчику у стены. Сажусь на самый край, спина прямая, руки сцеплены на коленях в бессильном замке. Жду.
Спустя несколько секунд, которые растягиваются в вечность, Мир отрывается от окна. Подходит, не спеша, устраивается рядом на диване, но не близко. Между нами расстояние в полметра, но оно ощущается как пропасть. Мирослав садится, откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу. Всё его тело всё ещё излучает ту же статичную, опасную напряженность. Он не смотрит на меня, а уставился в пустоту перед собой.
– Не делай больше так, – начинает Мир. – Не разговаривай с Мией о моей бывшей.
Он выдыхает это слово «бывшая» с таким леденящим презрением и окончательностью, будто стирает человека не только из своего прошлого, но и из лексикона. Он не говорит «о её матери». Просто «бывшая».
И от этого скудного, но невероятно емкого обозначения во мне вспыхивает не страх, а новый, жгучий, почти нездоровый интерес. Что же эта женщина сделала, что её имя стало табу, а статус низведен до безликого «бывшая»? Почему её нет ни на одной фотографии? Почему её память охраняется такой свирепой, мгновенной реакцией? Дыра в истории этой семьи из черной становится пульсирующей, зияющей раной, и мне, кажется, только что показали её краешек. И теперь, вопреки страху, хочется заглянуть в неё глубже, чтобы понять. Понять Мира. Понять ту боль, что скрывается за этой стальной броней.
– Я просто хотела узнать… – произношу я тихо, почти шёпотом, не в силах выдержать этот гнетущий взгляд, устремленный в пространство. – Без плохого умысла. И я…
Мир прерывает меня не словом, а движением. Он тяжело, как будто сбрасывая с плеч невидимую тяжесть, вздыхает. Этот вздох целая история усталости и давней боли. Затем медленно поворачивается ко мне, его движение плавное, но полное решимости. Его большая, теплая рука находит мой подбородок, пальцы мягко, но неумолимо разворачивают моё лицо к себе, заставляя встретиться со взглядом.
И я вижу перемену. Ледяная сталь в глазах растаяла, сменившись сложной смесью сожаления, усталости и чего-то, похожего на стыд.
– Я не хотел грубить, – говорит Мирослав, и голос теперь другой. Низкий, немного хриплый, но в нём появились те самые тёплые, бархатные обертоны, которые я слышала на кухне. Мир смотрит прямо в глаза, будто пытаясь донести что-то очень важное не словами, а этим взглядом. – Просто эта тема… она табу в этом доме.
В словах звучит предупреждение, выстраданное и горькое. Но в этой открытости, в этом смягчении, рождается новый вопрос, еще более настойчивый.
– Спрашивать «почему»… есть смысл? – осторожно выдыхаю я, боясь снова разрушить этот хрупкий мост.
Мирослав замирает на секунду, изучая моё лицо, будто ища в нём искренность. Потом уголки его губ медленно, почти нехотя, ползут вверх, образуя тень усталой, но настоящей улыбки.
– Спроси, – говорит он просто, и это звучит как абсолютное доверие.
– Почему?
Мир убирает руку с моего подбородка, и его взгляд снова становится сосредоточенным, но теперь не холодным, а погружённым вглубь себя. Несколько секунд в кабинете стоит тишина, наполненная только шумом мультика из-за двери. Он не подбирает слова, он собирает по кусочкам память, которую, кажется, давно запечатал в самый дальний и прочный сейф своей души.
Потом Мирослав начинает говорить. Он рассказывает не историю любви, а историю предательства. О том, как Лена, мать его ребёнка, холодно и расчетливо собрала вещи, когда Мие не было и года, и ушла. Рассказывает, как остался один с грудной дочерью на руках, с разбитым миром и с молчаливым ужасом в глазах маленького существа, которое не понимало, куда делось мамино тепло. Он говорит о бессонных ночах, о первых попытках сменить подгузник, о панических звонках маме, о том, как учился готовить смесь, а Мия плакала, и он вместе с ней от бессилия. Голос его остается ровным, но в нем слышна та самая, въевшаяся в кость усталость, и ярость, давно превратившаяся в холодную, твердую решимость больше никогда никому не позволить причинить боль его ребёнку.
– … Она даже не оглянулась, – заканчивает Мир. – Ни разу не позвонила. Не спросила. Для неё Мии просто не стало.
Мирослав замолкает. Воздух в кабинете теперь кажется тяжелым, наполненным давней, невыплаканной болью.
