Текст книги "Соседка снизу. Подарок на новый год (СИ)"

Автор книги: Настасья Райс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

17 глава

Мирослав уходит проводить Нину Дмитриевну с Мией, а я, сжавшаяся в комок за кухонным столом, наконец, разжимаю челюсти и свободно, с дрожью, выдыхаю. Воздух выходит с длинным, шипящим звуком, будто я только что всплыла с огромной глубины.

Боже правый! Ну я совсем, совсем не могла подумать, что вот так познакомлюсь с мамой Мира. Мамой. Да что тут говорить, я вообще не допускала в своем воображении такой сцены. Максимум вежливый кивок в лифте через полгода строго соседских отношений. А не… не это стремительное чаепитие с вареньем и испепеляющим материнским взглядом.

Однако, нужно отдать должное. Мама Мирослава очень интересная женщина. Не «милая бабушка», а именно женщина, с острым, сканирующим взглядом, с сухим, приправленным иронией чувством юмора и с притягательной, чуть хитрой улыбкой, которая, кажется, видела все на свете и все про тебя поняла за первые пять секунд.

Но! Это не отменяет главного. Я не понимаю, к чему это вообще все было⁈ Какой в этом смысл? Это что, проверка на прочность? Демонстрация того, что я прошла первый круг допуска в его личную вселенную? Или он просто забыл о ее визите, и мы все оказались участниками абсурдного импровизационного театра?

Пальцы беспокойно барабанят по столешнице, а в голове роятся вопросы, один нелепее другого. А где-то глубоко, под грудой паники, сидит крошечное, предательски теплое чувство: а ведь приняли. Не осудили, а улыбнулись. И Мия… Мия назвала меня подругой. Не «тётей», а подругой.

Я с силой встряхиваю головой, словно могу стряхнуть эту слабость. Нет, эмоции в сторону, мне нужен холодный расчет. И я задам вопросы Миру, как только он вернется. Пусть объяснит, что это была за многоходовочка и что он, собственно, от меня в итоге хочет. Потому что игра в «новогоднее чудо» зашла уже слишком далеко, пора вскрывать карты.

И как по волшебному на кухню заходит Мирослав, бодрый и свежий. Он кидает на меня беглый, оценивающий взгляд и, не проронив ни слова, открывает холодильник. Достает оттуда бутылку минералки.

Наблюдаю за ним, сидя в обороне за столом, скрестив руки на груди. Жду. Жду, что он заговорит первым, объяснит, извинится, начнет оправдываться, да что угодно. Но он упрямо, демонстративно игнорирует произошедшее. Спокойно откручивает крышку, делает несколько длинных глотков, а потом ставит бутылку и смотрит в окно, о чем-то задумавшись, будто в голове сейчас планы по покорению рынка недвижимости, а не только что случившаяся сюрреалистичная встреча матери с соседкой.

Тишина становится невыносимой. Она давит, как тяжелое одеяло.

– Мир, – наконец не выдерживаю я, и мой голос режет эту тишину. – Может, все-таки поговорим? Или ты планируешь играть в молчанку до боя курантов?

Мирослав медленно, будто нехотя, отрывается от созерцания зимнего пейзажа. Закрывает бутылку с тихим щелчком и ставит ее на столешницу и только тогда, с неестественной, выверенной медлительностью, обращает на меня полное внимание. На его лице расплывается довольная, самодовольная, почти хищная улыбка. И он подходит ближе, не спеша. Шаг. Еще шаг. Каждый шаг сокращает дистанцию и наращивает напряжение.

– Давай, Настенька, – произносит Мир тихо, почти ласково, но в этом шепоте такая металлическая, негнущаяся уверенность, что у меня все внутренности предательски сжимаются и начинают вибрировать в ответ. А в животе взлетает рой глупых, предательских бабочек, которым совершенно не до места.

Я заставляю себя не отступать, не опускать взгляд. Собираю всю свою ярость и непонимание в один прямой удар.

– Я, надеюсь, ты не соврал своей маме, что между нами что-то есть? – выпаливаю напрямую, без прелюдий.

Мир не моргает. Совсем. Его улыбка не гаснет, а становится лишь чуть более осмысленной.

– Соврал? – переспрашивает он, и в голосе звучит искреннее удивление. – Это же правда.

Мой мозг на секунду отказывается обрабатывать, а потом я не выдерживаю и вскакиваю на ноги. Стул с грохотом отъезжает назад. Я злюсь, горячей, бессильной злостью, потому что он говорит очевидную чушь, а звучит это так, будто он оглашает аксиому.

– Какая правда⁈ О чем ты⁈ – почти кричу. – Что между нами есть⁈ Потоп? Испорченный ремонт? Случайная ночь, на которой у меня, видимо, крыша поехала⁈ Что «что-то»⁈

Мир стоит и смотрит на мой вспыхнувший, как факел, гнев. Спокойно, как на интересное природное явление. И делает еще несколько шагов. Теперь он совсем близко, так близко, что я чувствую исходящее от него тепло. Близость парализует ярость, превращает ее в дрожь.

– Правда, – повторяет Мирослав, и его голос все также ровен, спокоен, неумолим. – Что между нами что-то есть. Назови это как хочешь, химия, безумие, влечение, неважно. Но оно есть. И оно гораздо больше, чем «случайная ночь».

Я стою, оглушенная его словами. Они не защита, не объяснение, а утверждение нового миропорядка. И мой гнев, такой яркий и яростный секунду назад, рассыпается в прах, не найдя опоры. Остается только дрожь от его близости, от правды, которую он выложил передо мной.

– Ты… ты просто берешь то, что хочешь, не спрашивая, – выдыхаю я, и в моем голосе слышится не обвинение, а усталое признание. – И вводишь всех в свой план. Меня. Мию. Даже свою мать.

Он не отрицает, просто кивает, всего раз. Тяжело, как будто неся на себе этот груз ответственности.

– Да. Беру. Потому что я знаю, чего хочу. А ты, Настя? – Мир поднимает руку, но не касается меня. Она замирает в сантиметре от моей щеки, и я чувствую мурашки на коже, тянущейся к этому теплу. – Ты хочешь продолжать делать вид, что это случайность? Что утром ты уйдешь, мы разойдемся по разным квартирам и будем здороваться в лифте? Хочешь этого?

Его вопрос, ловушка. Если скажу «да», солгу. Себе в первую очередь. Если скажу «нет»… Это будет признание, что Мир прав, что это «что-то» сильнее меня.

Я молчу, смотрю в его глаза, где сейчас бушует не буря, а тихая, уверенная победа.

Мирослав ждет. Секунду. Две. Потом его рука все-таки опускается на шею. Большим пальцем проводит по линии челюсти.

Закрываю глаза. В темноте все чувства обостряются. Его запах, тепло от его тела, тихий, ровный звук дыхания.

– Я не знаю, чего хочу, – шепчу я в пространство между нами. И это первая по-настоящему честная фраза за все время.

– Знаешь, – говорит Мир также тихо, но голос звучит прямо у моего уха. Его губы едва касаются мочки, и все мое тело вздрагивает единым спазмом. – Ты хочешь перестать бояться.

Другой рукой Мир обхватывает мою талию, прижимает к себе. Чувствую каждый мускул, каждую линию тела. И его возбуждение, твердое и требовательное, упирается мне в низ живота. Вся ярость, все вопросы, весь страх мгновенно трансформируются в один сплошной, горячий поток желания. Он прав. Черт бы его побрал, но он прав.

Открываю глаза, смотрю на Мирослава и больше не пытаюсь ничего скрыть.

– Поможешь мне перестать бояться? – выдыхаю я ему прямо в губы.

В глазах Мира вспыхивает первобытный огонь, который я видела ночью. Улыбка слетает с его лица, сменяясь голой, ничем не прикрытой похотью. Он не отвечает, а действует.

Его рот находит мой уже не в быстром, властном поцелуе, а в глубоком, медленном, исследуемом. Язык завоевывает территорию, а руки срывают с меня свитер одним резким движением вверх. Холодок воздуха касается кожи, но тут же сменяется жаром ладоней, которые скользят по спине, к застежке бюстгальтера.

Я не отстаю. Пальцами впиваюсь в его волосы. Другой рукой лихорадочно залезаю под ткань, чтобы добраться до горячей кожи под ней. Мы не просто целуемся, мы боремся. Боремся за воздух, за доминирование, за право поглотить друг друга целиком.

Мир отрывает меня от пола, и я инстинктивно обвиваю его ногами. Он несет меня, не отрывая рта от моего, через гостиную, спотыкаясь о разбросанные игрушки Мии, и кладёт на большой диван. Мир наваливается всем весом, и в этом нет нежности. Есть необходимость, жажда.

– Никуда ты не уйдешь, – рычит Мир, срывая с меня последние преграды. – Ни завтра. Ни после.

– Заставишь остаться? – задыхаюсь я в ответ, мои пальцы скользят по поясу его джинсов, лихорадочно пытаясь расстегнуть упрямую пуговицу. Вопрос звучит дерзко, вызовом, но в нем слышится и трепет, и тайная надежда, что он скажет «да», что он возьмет на себя эту ответственность, эту власть.

Мир внезапно замирает, руки, которые только что сжимали мои бедра, разжимаются. Его взгляд прожигает меня, ища что-то в глубине моих глаз.

– Заставлять не буду, – произносит Мирослав, и его голос звучит странно тихо после недавнего рычания. – Тебя можно только убедить. – Он медленно, словно давая мне осознать каждое слово, наклоняется так, что его губы оказываются в миллиметре от моего уха. – И я, Настенька, буду очень, очень убедителен. Каждым прикосновением. Каждой ночью. Каждым утром, когда ты будешь просыпаться и думать, что все это «ошибка». – Его рука скользит по моему боку, от бедра к ребрам, медленно, властно, оставляя за собой след из огня. – Я буду убеждать тебя, пока сама мысль об уходе не покажется тебе абсурдной.

Мир говорит это, и все внутри меня замирает, а потом взрывается фейерверком противоречий. Страх бьется с восторгом, разум кричит об опасности, а тело аркой выгибается навстречу его ладони, уже нашедшей грудь.

– Это… нечестно, – выдавливаю я, хватая воздух.

– Ничего честнее в мире нет, – парирует Мир мгновенно и впивается в шею, оставляя горячую, влажную отметину, которая завтра будет синим символом его собственности. – Я не намерен проигрывать. Я намерен завоевать.

18 глава

– У нас есть несколько часов, чтобы съездить в магазин. Звонила мама, попросила забрать Мию часов в семь, – произносит Мир, обнимая меня сзади. Тёплые, сильные руки обвивают мою талию, прижимая к себе так, будто боясь, что я растворюсь.

Я выключаю воду в раковине, и звук падающих капель сменяется гулкой, уютной тишиной. Вытираю руки полотенцем, движения медленные, почти ленивые, будто всё ещё плыву в тёплых остатках его близости. Мирослав кладёт голову мне на плечо, щека слегка шершавая от небритости, и смотрит на нас в отражении зеркала. Взгляд тихий, внимательно изучает: его тёмные волосы, мои светлые, его широкие плечи, закрывающие меня сзади, мои руки, всё ещё влажные от воды. В его глазах сейчас плещется что-то уязвимое, гордое, но беззащитное.

Тоже смотрю и понимаю, мы выглядим не просто «вместе». Мы выглядим гармонично. Как две части одного целого, которые, наконец, сложились, несмотря на все трещины, шероховатости и нелепые обстоятельства. Его твёрдая, уверенная поза и моя, всё ещё слегка напряженная, но уже не сопротивляющаяся. Это зрелище обжигает и успокаивает одновременно.

– Тогда нужно собраться, – говорю я.

Мир не сразу отпускает. Он прижимается губами к моей шее быстро, почти нежно и по спине пробегают мурашки.

– Соберёмся, – соглашается он, и в тоне слышится та же теплая, вальяжная убежденность, что и в объятиях. – Но у нас ещё полдня.

И в этих словах, весь он. Человек, привыкший контролировать время, графики и дедлайны, но сейчас сознательно отодвигающий весь этот мир ради нас.

* * *

Стеклянные двери супермаркета с шипением раздвигаются, впуская нас в царство предновогоднего ажиотажа. Воздух густо пропах мандаринами и человеческой усталостью. Я судорожно сжимаю список.

– Стратегический запас для праздника, – произносит Мир, с видом полководца беря под контроль тележку. Второй рукой тут же находит мою, будто так и должно быть.

Мы пробираемся сквозь толпу к рыбному отделу. Мир ведёт тележку уверенно, огибая семьи с кричащими детьми и задумчивых мужчин перед винными полками.

– Сельдь, – объявляю я, останавливаясь перед витриной. Глаза разбегаются. – Филе в масле, кусочки в рассоле, целая в пластике…

– Тактическая задача, – Мир подхватывает мою неуверенность, подходя ближе. – Критерии выбора: соотношение цена-качество, отсутствие костей, оптимальный уровень солёности.

Я смотрю на его серьёзное лицо и не могу сдержать улыбку:

– Ты сейчас как будто смету составляешь, а не селёдку выбираешь.

– Принцип тот же, – уголки его губ тянутся вверх. – Минимизация рисков, максимизация результата. Вот эта, – Мирослав берет банку среднего ценового сегмента. – Бренд проверенный. Одобряете?

– Одобряю, командир, – киваю я, и он, довольный, кладёт банку в тележку. Его пальцы снова находят мои, и мы движемся дальше – к мясному отделу.

Здесь Мир преображается, «Волшебные котлеты», дело священное. Он заводит разговор с мясником, обсуждая жирность фарша так, будто это критически важный параметр бетона для несущих стен.

– Немного свинины к говядине, – объясняет Мирослав мне, пока взвешивают фарш. – Для сочности.

– Секрет семейного рецепта? – спрашиваю я.

– Секрет в том, чтобы не экономить на качестве сырья, – он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то теплое, не деловое. – Как и во всём остальном.

Пока мы стоим в небольшой очереди, я перечитываю список. Взгляд скользит по пунктам, но мысли где-то далеко. Рядом с Мирославом мир становится… проще. Не в смысле примитивнее, а в смысле упорядоченнее. Каждая проблема имеет решение. Даже выбор свёклы для салата.

– О чём задумалась? – голос выводит меня из размышлений, когда мы движемся к овощам.

– О свекле, – отвечаю честно. – Думаю, брать крупную или несколько мелких.

– Крупную, – он говорит без колебаний, беря в руку увесистый корнеплод.

Смотрю, как его сильные пальцы оценивают плотность свёклы, как он тщательно осматривает кожицу. И в этот момент понимаю вот оно. Это странное, новое чувство, которое я не могу назвать иначе как безопасность.

Не та удушающая опека, от которой хочется сбежать, а именно безопасность. Как будто я, наконец, нашла ту скалу, о которую можно опереться спиной, зная, что она не подведёт. Что с этой позиции можно спокойно смотреть на мир, на хаос, неопределенность, на новогодние очереди и не чувствовать, что вот-вот сорвешься.

Мир кладет свёклу в пакет, потом морковь, картофель, всё методично, без суеты. Его движения экономичны и точны, а я наблюдаю, и мне хочется просто стоять и смотреть. Не контролировать, не проверять, не волноваться. Просто быть рядом.

– Лавровый лист у тебя есть? – спрашиваю я, когда мы направляемся к кассам, после того, как прошлись по всему списку.

– Есть, – отвечает Мир.

Киваю и молча следую за ним, и в голове крутится одна мысль: как же спокойно. Как удивительно спокойно. Со всеми своими страхами, сомнениями, с ипотекой и затопленной квартирой я чувствую себя на твердой земле. Потому что Мир не обещает, что всё будет легко, он просто берёт и делает. Делает наш ужин, наш праздник, нашу… общую жизнь. Пока что из нескольких салатов и котлет. Но ведь все большое начинается с малого.

– Всё? – спрашивает Мирослав, и в этом слове слышится не просто вопрос о покупках.

– Всё, – отвечаю я, и мои пальцы сжимают его ладонь в ответ.

Продукты ложатся на движущуюся ленту с мягким стуком, выстраиваясь в причудливую смету нашего праздника. И это не пугает, это наполняет тихим, уверенным теплом. Процесс уже запущен, и я больше не наблюдатель, я участник. Я согласна на это «начало», на все, что за ними последует.

Кассирша проводит сканером, и я смотрю, как на табло растет сумма. Не просто цифра, такое ощущение, будто мы инвестируем. Но так и есть, мы инвестируем в наш первый общий Новый год.

– Всё только начинается, – тихо говорю я, больше для себя, глядя на пакеты. И в этой фразе мое окончательное «да». Да этому хаосу, да этим его тёплым рукам, держащим меня, да всему, что будет завтра и послезавтра.

Мир, который только что передал банковскую карту, слышит, но не поворачивается. Краешком глаза я вижу, как уголок его губ чуть дрогнул.

Мы выходим на мороз, и белый пар вырывается изо рта облачками. Подходим к машине, Мир сразу начинает грузить пакеты в багажник. Я стою, кутаясь в шарф, и смотрю на его спину, на то, как тёмная ткань куртки натягивается на широких плечах.

Эта спина, эти руки они теперь часть моего ландшафта. И я добровольно отдаю этому ландшафту своё будущее, потому что там, за широкой спиной Мира, я впервые за долгое время вижу не туман неизвестности, а конкретные, пусть и сложные, очертания завтрашнего дня с ним, со мной и с Мией.

– Заедем в детский магазин? – спрашиваю, когда Мир захлопывает дверцу. Голос звучит немного неуверенно, будто я нарушаю какой-то негласный план. – Хочу купить подарок Мии.

Не «от тёти Насти». От себя. От человека, который хочет занять в ее жизни свое, особое, не материнское, но очень важное место. И это уже не страх, а осознанное решение, любить этого ребенка, потому что она часть Мира.

Мирослав выпрямляется и смотрит на меня. На морозе его глаза кажутся еще ярче, пронзительнее, но он не отвечает сразу, изучая моё лицо, будто ищет скрытый подтекст.

– Я уже купил, – говорит Мир наконец. – Можем подарить от нас двоих.

Качаю головой, и светлые пряди выбиваются из-под шапки.

– Нет. Я понимаю. Но… нет. – Делаю шаг к нему, пространство между нами наполняется морозной дымкой. – Хочу выбрать сама, что-то, что будет только от меня. Чтобы Мия знала, что я не просто «папина подруга», а… – я запинаюсь, подбирая слова.

…а тот взрослый, который выбирает быть рядом. Всегда. Который не займёт место её мамы, эту пустоту в её жизни я не могу и не хочу заполнить. Но я могу построить рядом свой дом, свою любовь, свою верность. И подарить ей кусочек этого дома, чтобы она знала: мое сердце открыто для неё.

– А человек, который пришёл в её жизнь всерьёз, – заканчивает Мир за меня. Его взгляд смягчается, в нём появляется понимание, глубже, чем я ожидала. Он видит не каприз, а желание порадовать, желание вписаться, но на своих условиях, заложить свой кирпичик в фундамент. – Хорошо, – произносит Мир, и это уважение к моему «нет». – Тогда заедем.

Мирослав обходит машину, чтобы открыть мне дверь, но на полпути останавливается и возвращается. Он подходит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло сквозь холодный воздух. Мир не говорит ни слова, а просто наклоняется, и его губы, холодные снаружи и теплые внутри, на мгновение касаются моих. Поцелуй мимолетный, почти невесомый, но в нём целый спектр: «Я тебя слышу», «Я тебя понимаю», «Я с тобой».

Затем Мир отстраняется, и в его глазах играет чуть хитрая искорка.

– Но предупреждаю, её список к Деду Морозу содержит семь пунктов, пять из которых физически невозможны.

– Справимся, – смеюсь я.

Мир открывает дверь, я сажусь в салон, пока он обходит машину, понимаю, что это не просто остановка по пути. Это ещё один шаг от совместного списка продуктов к совместному выбору подарка, от «нас» на кухне к «нам» в мире.

19 глава

Мирослав.

– Мирослав Вячеславович, я всё понимаю, сроки поджимают, завтра Новый год, но от Москвы нет никаких новостей, – тихо, даже виновато, как будто сама в чём-то провинилась, произносит Наталья, моя секретарша. Её голос сквозь динамик звучит устало, будто и она уже выдохлась в этой предновогодней беготне.

– Документы все отправили им на почту? – спрашиваю, почти рыча от нетерпения, пока выруливаю руль в заснеженный двор к маме. В голове уже крутятся цифры, графики, даты – всё это меркнет перед одним проклятым «нет новостей».

На часах восемнадцать сорок пять. Успеваю. Надо только заскочить, забрать Мию, а потом поехать к Насте…

– Конечно, еще в тот день, когда вы сказали! – Наталья слегка обиженно отвечает, будто я посмел усомниться в её профессионализме.

– Понял, тогда ждём! – говорю резко, почти отрывисто. – Если появятся новости, сразу мне звони! Неважно, день или ночь.

– Хорошо, Мирослав Вячеславович. С наступающим! – её голос становится мягче, теплее.

– И тебя, – бросаю уже чуть спокойнее и уже хочу сбросить вызов, как вспоминаю важную деталь, касающаяся Насти. – Наташа, договор составили, который я просил?

– Да-да, на имя Алёхина Анастасия Сергеевна, – голос секретарши становится деловитым, в нём слышится легкий щелчок клавиатуры. – Владислав Николаевич этим лично занимается.

– Хорошо, спасибо. – Отключаю вызов попрощавшись.

Тишина в салоне накрывает меня, как тяжёлое одеяло. В голове стучит одна мысль, злая, гулкая: Москва. Они так торопили с документами, гнали, как скотину на убой, а теперь сами замерли в праздничном оцепенении. Им, видимо, неизвестно что для кого-то эти бумаги не просто формальность, а билет в другую жизнь. Или, может, очень даже известно, и потому тянут, играют в свои бюрократические шахматы, где я всего лишь пешка.

Злюсь, молча, сжав пальцы на руле. Злюсь на них, на эту систему, на себя, за то, что до сих пор позволяю этому каменному молоху Москвы диктовать ритм своей жизни.

А за окном снег, тихий и белый, словно пытается усыпить всё это безумие. А еще дома меня ждут две женщины, одна маленькая, с синими глазами и верой в новогоднее чудо, и другая, с холодным взглядом, как уральская сталь, но оттаивающим, когда смотрит на Мию и на меня.

И почему-то от этой мысли злость медленно тает, уступая место чему-то более теплому, более важному.

Двор тонет в вечерней синеве, фонари уже зажглись, отбрасывая на снег длинные жёлтые пятна. Подъезд знаком до каждой трещинки на плитке.

Посидев несколько секунд в машине, глушу двигатель и выбираюсь на мороз. Подхожу к подъезду, нахожу ключи и захожу. Поднимаюсь на третий этаж, не спеша, чувствуя, как за спиной понемногу тает напряжение рабочего разговора.

Открываю дверь, захожу в квартиру и попадаю в зону тактического хаоса. По коридору на пластиковом джипе с мигалками несётся Мия, громко сигналя и объезжая расставленные на полу «аварийные» кубики. Она поднимает голову, замечает меня и её лицо вспыхивает такой радостью, что у меня на миг перехватывает дыхание.

– Папа! – она вскакивает, джип благополучно врезается в плинтус, и бежит ко мне, но на полпути останавливается, будто вспомнив какой-то важный ритуал. – Я тебя ждала! Мы с бабулей пирог яблочный делали, и я сама тесто раскатывала!

– Вижу, вижу, – говорю я, присаживаясь на корточки. На её щеке прилипшая крошка, на руке пятно муки. Беру её маленькое личико в ладони. – Ты у нас уже совсем хозяйка.

Мама стоит в дверном проеме кухни, вытирает руки о полотенце. На ней фартук в мелкий цветочек. Она смотрит на нас с Мией, и в её глазах знакомая смесь нежности, гордости и лёгкой грусти, которая бывает только у матерей, чьи дети выросли и теперь приезжают в гости как «гости».

– Ну, наконец-то явился наш капитан дальнего плавания, – говорит мама, и в голосе звучит та же теплая ирония, что и много лет назад, когда я приходил с прогулки в разодранных штанах. – Раздевайся, заходи, пока чай не остыл, а пирог не решил, что его не оценили, и не зачерствел от обиды.

Снимаю куртку, вешаю, скидываю ботинки. Мия тут же хватает меня за руку и тащит в гостиную, где на ковре развернулась целая стройка: куклы в окружении конструктора, два плюшевых зайца в роли крановщиков.

– Садись, папа, сюда, на диван! Я тебе покажу, что мы с бабулей сделали!

Мама приносит поднос: чайник, две чашки, кусок пирога на тарелке. Пахнет корицей, печёными яблоками и чем-то неуловимо домашним, тем самым запахом детства, который пахнет как «всё будет хорошо», даже если за окном полный хаос.

– Ну что? – спрашивает мама, садясь в кресло напротив. Голос у неё спокойный, но взгляд острый и изучающий. – Москва продолжает молчать, или там уже шампанское открыли, забыв про твои бумаги?

Я вздыхаю, отламываю кусок пирога, он рассыпчатый, тёплый и тает во рту.

– Молчит. Как будто все разъехались и забыли, что у кого-то там жизнь на этом решении зависит.

Мама медленно кивает, наливает чай в мою чашку.

– Ты знаешь, Мирослав, – говорит она, глядя не на меня, а в свою чашку, где кружатся чаинки, – иногда я думаю, что эта твоя вечная гонка, она не только ради Мии, и даже не ради денег. Ты всё ещё что-то доказываешь. Может быть… ей. Может быть, себе. Что ты можешь без неё, что ты справился.

Воздух в комнате на мгновение застывает. Мия, сидящая у моих ног, что-то бормочет своим игрушкам, не вслушиваясь в наш разговор. Но я чувствую, как каждое слово мамы падает на дно души, как камень в колодец.

– Мам, – начинаю я, но она поднимает руку, жест, знакомый с детства: «стоп, не прерывай, я ещё не всё сказала».

– Я не осуждаю. Боже упаси. Ты сделал для Мии больше, чем многие отцы делают за всю жизнь. Ты купил дом, бизнес, дал ей всё. Но дом это не только стены. И семья это не только ты и дочь. – Она отпивает чай, ставит чашку с тихим звоном. – Я видела, как ты смотрел на эту девушку… Настю. – Мама произносит её имя мягко, я бы сказал почти ласково. – У тебя в глазах была жизнь. Как будто ты не просто живешь, а снова начал чувствовать. И это меня пугает и радует одновременно.

– Почему пугает? – спрашиваю тихо. Мия поднимает голову, смотрит то на меня, то на бабушку, потом снова углубляется в игру.

– Потому что я знаю, как сильно ты можешь болеть, – говорит мама просто. – После Лены… я боялась, что ты никогда больше не откроешься, что закроешься в башне из графиков и договоров. И вот теперь… теперь ты рискуешь снова. Но я горжусь тобой за это и одновременно боюсь за тебя. Знаешь, как в том анекдоте: «Сынок, я хочу, чтобы ты был счастлив, но не слишком быстро, а то у меня сердце не выдержит такого шока».

– Она не Лена, – наконец говорю я, и звучит это немного грубо. Не хочу вспоминать бывшую, от слова совсем не хочу. – Она… она другая. Она не сбежит.

– Я верю, – кивает мама, ее глаза становятся влажными. – Я видела, как она на Мию смотрела, как гладила её по голове. Это не игра.

Мама вдруг улыбается, и морщинки у глаз складываются в лучики.

– Ты знаешь, что Мия мне сегодня сказала? «Бабушка, а Настя будет теперь с нами всегда? У неё глаза добрые, даже когда она сердится». – Мама качает головой. – Дети чувствуют фальшь и искренность.

Я опускаю взгляд на Мию. Она строит кукле дом из кубиков и сейчас что-то ей нашептывает. Лицо у неё сосредоточенное, серьезное.

– Я боюсь её напугать, – признаюсь я шёпотом. – Она вся такая… хрупкая. Независимая. А я лезу в её жизнь с потопом, ремонтом, своей настойчивостью.

– Ты не лезешь, сынок. Ты предлагаешь, – поправляет мама. – И она, судя по всему, соглашается. Только она, наверное, забыла, как это доверять.

Мама встает, подходит ко мне, кладет руку на плечо.

– Не тяни, Мирослав, и не играй в долгие переговоры. Завтра Новый год, вот и скажи ей то, что чувствуешь. Не бойся.

Поднимаю на маму взгляд. Она стоит надо мной и выглядит в этот момент мудрее всех вместе взятых.

– Ладно, – говорю я, поднимаясь. – Нам уже пора.

Мама кивает, идет на кухню, и возвращается с контейнером, прозрачным, через который видно золотистую, румяную верхушку пирога,

– Пирог возьмите с собой, Настю угостите, – произносит мама, глядя на Мию, подмигивая ей. – И что если что, у меня есть ещё тесто. И жизненные советы тоже.

– Спасибо, мам. – Беру контейнер и обнимаю ее.

Мия, услышав, что мы уезжаем, тут же начинает собирать своих зверей в сумку, деловито, как начальник штаба перед вылетом, а лицо у неё очень озадаченное.

– Папа, а мы все вместе будем завтра салют смотреть?

– Все вместе, – отвечаю я.

Мама провожает нас до двери, стоит на пороге, смотрит, как мы спускаемся. Когда я оборачиваюсь внизу, она всё ещё там, в рамке света.

– Береги их, – говорит она тихо, но я слышу. – И себя тоже.

Киваю, соглашаясь, потому что это единственная задача, которая имеет значение сегодня. И завтра. И всегда.