Текст книги "Соседка снизу. Подарок на новый год (СИ)"

Автор книги: Настасья Райс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

7 глава

Настя уходит к себе, чтобы переодеться и собраться, оставив после себя на кухне лишь тонкий шлейф своих духов и ощущение невероятной, только что оборвавшейся близости. Я стоял и смотрел на закрывшуюся за ней дверь, чувствуя, как адреналин оттого, что чуть не произошло, медленно отливает, сменяясь трезвой, давящей реальностью.

Господи, как я справлюсь? «Омега Парк» висит на волоске, Москва ждет малейшего промаха, чтобы отозвать согласование, а теперь ещё и ремонт в квартире снизу. Своими руками. За считанные дни до Нового года. В голове проносится список: шпаклёвка, грунтовка, обои, плинтуса… Безумие. Чистейшее безумие.

Но по-другому – никак. Я дал слово. И увидел в глазах Насти то, ради чего стоит это безумие затеять.

– Папочка, а тётя Настя вернётся? – тоненький голосок вырывает меня из водоворота тяжёлых мыслей. Мия подходит и, не дожидаясь разрешения, запрыгивает ко мне на колени, утыкаясь теплым лбом мне в грудь.

Обнимаю дочь, чувствуя, как хоть что-то в этом мире остается простым и ясным. Её детский запах, её доверие.

– Она тебе… сильно понравилась? – спрашиваю я, гладя её по волосам. И сам не понимаю, зачем задаю этот вопрос. Будто ответ моей шестилетней дочери может как-то повлиять на ход событий, расставить всё по местам или, наоборот, окончательно всё запутать.

– Очень-очень! – выкрикивает Мия, откидывая голову назад, чтобы посмотреть мне в лицо. Её глаза сияют абсолютной, неподдельной искренностью. – Она вчера прочитала мне сказку про принцессу. А ещё она смешно рычит за дракона! – Мия заливается счастливым смехом, и этот звук – лучшее лекарство от любой усталости.

Я смотрю на ее сияющее личико и чувствую, как в груди что-то переворачивается. «Очень-очень». И сказка. И смешной голос за дракона. Простые, крошечные детали, которые для моего ребёнка значат целый мир. Мир, в который эта женщина вошла так легко и естественно, будто дверь в него всегда была для нее приоткрыта.

– Значит, вернётся, – тихо говорю я, больше себе, чем ей. – Обязательно вернётся. А теперь иди одевайся. Сегодня у нас большие планы.

* * *

Веду их по бесконечным, залитым ярким светом рядам строительного гипермаркета. Воздух пахнет древесной пылью и свежей краской.

Мия бежит впереди, как заводная, показывая пальчиком на всё подряд: «Папа, смотри!». Её восторг настолько заразителен, что Настя, идущая рядом со мной, не может сдержать улыбки. На ней теперь простые джинсы и толстовка, волосы собраны в небрежный хвост, но выглядит она от этого только лучше. Естественнее. Принадлежащей этому странному, нашему с ней, новому миру.

Мы останавливаемся в отделе обоев. Стеллажи уходят ввысь, пестрят тысячами оттенков и узоров. Настя замирает, слегка запрокинув голову. На её лице – сосредоточенная серьезность, будто она выбирает не обои для коридора, а произведение искусства.

– Ну, – говорю я, ломая тишину. – Правило простое: никаких бабочек и прочей мишуры. Только если ты не хочешь, чтобы твой коридор напоминал детскую в психушке.

Настя фыркает, но уголки губ подрагивают.

– Спасибо за профессиональный совет, – парирует она, проводя рукой по рулону с нежным графитовым узором. – А я тут думала взять вот эти, с блестящими единорогами, чтобы настроение поднимать с утра.

– Папа, а можно мне те, с единорогами? – тут же вклинивается Мия, хватая меня за руку.

– Видишь, – с торжеством говорит Настя, и в её глазах вспыхивает озорной огонёк. – У меня есть союзник.

Мы переглядываемся, и между нами пробегает искра того утреннего, недосказанного на кухне. Она первая отводит взгляд, но щёки её слегка розовеют.

В конце концов, после двадцати минут споров, смеха и советов Мии («а вот эти, пап, как звездное небо!»), мы останавливаемся на варианте. Настя, выбирает не серые, а глубокий, насыщенный синий, цвет морской глубины.

– Уверена? – переспрашиваю я, взвешивая в руках тяжелый рулон.

– А что, – бросает снегурочка вызов, поднимая подбородок. – Снова начну все с чистого листа.

В словах слышится отзвук её собственной истории. И я понимаю, что выбирает она не просто цвет. Она выбирает настроение. Силу. Уверенность.

– Значит, так и сделаем, – соглашаюсь я, и наша тележка тяжелеет еще на несколько рулонов.

Дальше – шпаклевка, грунтовка, валики, кисти. Я объясняю, что для чего, а Настя слушает с полностью сосредоточенным вниманием. Мия тем временем умудряется уговорить нас на маленькую потолочную галогенную лампу в виде цветочка.

Расплачиваюсь на кассе. Чек длинный, как мои сегодняшние проблемы, но цифра в конце – просто строчка в бюджете на ликвидацию ЧП. Киваю грузчику, чтобы помог донести до машины. План действий на ближайшие сорок восемь часов уже выстроен в голове с точностью до часа. Никаких сбоев.

Выходим на мороз, и свежий воздух бодряще бьет в лицо.

– А теперь, – пронзительный, радостный визг разрезает уличный гул, – едем за ёлкой! Настоящей! И за гирляндами, и за мандаринами!

Мия скачет вокруг меня на одной ноге, её лицо сияет предвкушением. У меня в груди что-то холодно сжимается. Ёлка. Я вычеркнул это из реальности вместе с мыслями о сне и отдыхе. В моем идеально просчитанном графике на «выбор и установку новогоднего дерева» нет ни секунды. Это не просто сбой – это диверсия против всего плана.

– Рыбка, посмотри на меня.

Мия останавливается. Ее улыбка медленно сползает с лица, как сдувающийся шарик. Она прекрасно знает этот тон. Он означает «нет». И это «нет» сейчас ранит её сильнее, чем любое мое «нельзя».

Вижу, как её глаза начинают блестеть, нижняя губа дрожит. Черт. Черт возьми. Я готовлюсь к худшему – к молчаливым слезам, которые она всегда прячет, или к тихому «ладно, папа», от которого у меня самого скребет на душе.

Но вмешивается третья сила.

– Конечно, едем, – говорит Настя. Она стоит, прислонившись к машине, закутавшись в шарф. Её голос не громкий, но абсолютно твердый. – Без ёлки что за праздник? Это как… ремонт без финишной отделки. Незавершенка. – Она делает небольшую паузу, её взгляд скользит по моему лицу, читая на нем внутреннюю борьбу между долгом и чувством. – И потом, вы же не хотите, чтобы у Мии главным воспоминанием об этом Новом годе был запах шпаклевки и гул перфоратора?

Настя бьет точно в цель. Не в мои планы, а в мою вину. Вину перед дочерью, потому что папа «очень занят». И говорит она это не с укором, а с какой-то странной, почти союзнической интонацией. Будто мы с ней – два взрослых, которые сейчас должны принять правильное решение для ребенка.

– Ура-а-а-а! Тётя Настя лучшая! – Мия, словно получив сакральное разрешение, срывается с места и с разбегу врезается в Настю, обвивая её руками. – Я знала! Я знала, что ты на моей стороне!

Настя слегка пошатывается от напора, но не отстраняется. Её руки на мгновение замирают в воздухе, а потом одна из них опускается и неловко, но бережно гладит Мию по спине. Она смотрит на меня, и в её глазах я читаю не злорадство, а вызов другого рода: «Ну что, сильный мужчина? Способен ты на маленькое чудо для своей дочери? Или только стены ровнять умеешь?»

Этот немой вопрос, эта сцена – моя дочь, доверчиво прижавшись к этой женщине, – ломает моё сопротивление. Не потому, что она меня победила. А потому что она оказалась права. В этом беспорядке должен быть хоть один лучик нормальности. Хоть один праздничный якорь.

Я громко, сдавленно вздыхаю, выпуская в морозный воздух целое облако пара, словно выпускаю из себя последние аргументы.

– Ладно, – капитулирую я. – Но это будет быстрая операция. Понятно?

– Понял, командир! – рапортует Мия, отдавая мне смешное подобие чести.

Настя аккуратно отцепляет от себя ребёнка и открывает дверь, чтобы усадить ее внутрь. Перед тем как самой сесть на пассажирское сиденье, она ловит мой взгляд. И на её губах – не улыбка победителя. Это что-то другое. Мягкое, почти одобрительное. Как будто она говорит: «Правильное решение». И почему-то от этого в груди становится не тесно от добавленных хлопот, а, наоборот, как-то просторнее и… светлее.

Сажусь за руль. План рухнул. Но на его месте возникло что-то новое. Не просто список задач, а миссия с непредвиденным пунктом «ёлка». И с неожиданным союзником на пассажирском сиденье.

8 глава

Захожу в супермаркет с чётким планом: войти, взять стандартный набор (гирлянда, шары, дождик), оплатить, уйти. Максимум десять минут. Но план рушится на пороге, потому что со мной – Мия, которая уже через три секунды растворяется в лабиринте стеллажей с криком: «Папа, смотри, Снежная королева во весь мой рост!». И Настя, она замирает под потолком, увешанным тысячами мерцающих огней, и её лицо в этом отблеске теряет всю свою дневную суровость. Она просто стоит, а я любуюсь ей.

– По какому принципу выбираем? – спрашиваю я, подходя к Насте. Мой голос звучит слишком деловито для этого места. – Цветовая гамма? Размер бюджета? Скорость сборки?

Снегурочка медленно опускает взгляд на меня, и в её глазах ещё плавают отражения гирлянд.

– По принципу «нравится – не нравится», – говорит она просто. – Это же не смета, Мирослав.

Она права. Это не смета. И я, похоже, забыл, как работает принцип «нравится – не нравится» вне Excel-таблиц.

Я следую за ней по проходам. Настя не хватает всё подряд, она выбирает очень внимательно. Берёт в руки шарик в виде шишки, покрытый искусственным инеем, смотрит на свет, поворачивает. Кладет обратно. Находит другой – темно-бордовый, матовый, тяжёлый. Вешает его на согнутый палец и смотрит на меня.

– Этот, – говорит она. – Он похож на замерзшее вино. Или на закат в декабре.

Я не знаю, как выглядит закат в декабре, в это время обычно на созвонах. Но я киваю.

– Берём.

Кладу хрупкий шар в корзину. Он лежит там, как артефакт. Как доказательство того, что кто-то здесь выбрал что-то просто потому, что это напоминает закат.

Мия находит нас, волоча за собой гигантского голубого оленя с галстуком-бабочкой.

– Это для тебя, папа! Чтобы в кабинете стоял! – её глаза горят.

– Он не впишется в эргономику пространства, – автоматически возражаю я, но Настя уже берёт оленя у неё из рук.

– Напротив, – говорит она, водружая игрушку мне в руки. – Идеальный арт-объект. Напоминание о том, что не всё в жизни должно быть эргономично. Иногда нужен просто олень с галстуком-бабочкой.

Я стою с этим дурацким оленем в руках и чувствую, как трещина в моем внутреннем уставе расходится еще на миллиметр. Они обе смотрят на меня – одна с надеждой, другая с вызовом в уголках глаз.

– Ладно, – сдаюсь я, бросая оленя в корзину рядом с бордовым шаром и гирляндами. – Но он отвечает за новогоднее настроение. Если не справится – увольнение.

У кассы происходит нечто, что окончательно выбивает меня из колеи. Я, конечно, плачу. Но когда кассирша начинает упаковывать хрупкие шары в тонкий целлофан, Настя мягко, но уверенно останавливает её.

– Можно я сама? – и, не дожидаясь ответа, начинает заворачивать каждый шар в несколько слоев мягкой бумаги, которую взяла тут же, с полки. Её пальцы движутся быстро, бережно, без суеты. Она не просто упаковывает. Она… обеспечивает сохранность. Вкладывается в эти безделушки.

Мы выходим на улицу. Я несу самый тяжёлый пакет. Настя – тот, где мишура. Мия скачет вокруг, размахивая небольшим пакетиком с конфетти, которое ей наконец-то купили.

– Куда дальше? – спрашиваю я.

– Теперь – главное, – говорит Настя, садясь в машину. – Ёлка.

Сажусь в машину и смотрю на неё через зеркало заднего вида. Она прижимает к себе пакет с шарами, будто боясь, что они разобьются по дороге. И в этот момент я больше не вижу в ней разгневанную соседку или сложного партнёра по ремонту. Я вижу женщину, которая с серьезностью полководца только что провела операцию «Захват праздника». И победила. В том числе – меня.

И одно я знаю точно, этот Новый год мы встретим вместе.

* * *

После покупки елки мы, наконец, едем домой. Веду машину, а в голове уже автоматически выстраиваю план на вечер: установка ёлки, ужин, укладка Мии, а потом… потом несколько часов работы над проектом «Омега», пока мир будет готовиться к празднику. А завтра с раннего утра работа в квартире Насти. Нужно хоть половину сделать.

Тишину в салоне нарушает мелодичный звонок. Настя, сидящая рядом, смотрит на экран, и её лицо на мгновение становится осторожным, закрытым. Она берет трубку.

– Привет… Да, всё в порядке… Нет, ничего страшного, просто соседи… – Она говорит тихо, отворачиваясь к окну, но в салоне тихо, и я невольно слышу. – Да, я буду дома. Одна. Как и планировала… Нет-нет, не надо, всё хорошо. Правда. Хорошо. Пока.

Снегурочка кладет телефон на колени, и какое-то время просто смотрит в темноту за окном. Её профиль кажется особенно хрупким в мелькающих огнях фонарей. Фраза «буду дома одна» повисает в воздухе тяжелым, одиноким эхом. Она произнесла это так просто, как констатацию факта, но в этой простоте было столько… привычной горечи. Как будто давно смирилась.

У меня в горле застревает какой-то комок. Хочу что-то сказать. Предложить… Но мой мозг, привыкший к переговорам, в этот момент выдаёт только пустоту.

– Тётя Настя… – начинает Мия своим звонким голосом, нарушая тягостное молчание. – Ой, Настя! – поправляет она себя и лучезарно улыбается. Я сегодня слышал, как снегурочка мягко попросила её не использовать это «тётя». «Просто Настя, ладно? Я пока ещё не тётя.». Для Мии, кажется, это стало знаком особого доверия.

Настя оборачивается к ней, и её лицо смягчается, оттаивая от ледяной маски одиночества.

– Слушаю тебя, – говорит она, и в голосе снова появляются тёплые нотки.

– А ты… – Мия подтягивается поближе к передним сиденьям, глаза, огромные и синие в полумраке, полны самой искренней, безоружной надежды. – А ты будешь с нами ждать Деда Мороза? И смотреть салюты в окно? А ещё можно зажечь бенгальские огни! Папа купил целую коробку!

Дочка выпаливает это всё одним дыханием, и её слова висят в тёплом, хвойном воздухе салона как самое естественное и неоспоримое предложение в мире. Вижу, как Настя замирает. Она смотрит на Мию, и ее лицо, освещенное мерцанием уличных фонарей, становится удивительно мягким. Потом взгляд коротко – на долю секунды, но невероятно остро – скользит по мне. В глазах мелькает целая буря: неловкость, смущение, какая-то глубокая, щемящая нежность к ребенку и… страх. Настоящий, почти животный страх. Страх нарушить хрупкие границы, стать навязчивой, поверить в эту сладкую сказку, которая с рассветом может рассыпаться, оставив лишь осадок неловкости и пустоту привычного одиночества.

Снегурочка молчит, прикусив нижнюю губу, и эти несколько секунд кажутся вечностью, наполненной тиканьем поворотника, запахом ёлки и громким биением моего собственного сердца где-то в основании горла. Она смотрит в свои колени, и кажется, вот-вот произнесет вежливый, убийственный отказ.

Я резко поворачиваю руль и припарковываюсь у нашего подъезда с характерным скрежетом шин по утрамбованному снегу. Глушу двигатель и поворачиваюсь к ней всем корпусом, преодолевая сопротивление собственной осторожности.

– Мия права, – выпаливаю я, и мой голос звучит чуть хрипло, резче, чем я планировал. Настя вздрагивает и поднимает на меня удивлённый, настороженный взгляд. – Я и вправду купил целую коробку бенгальских огней. И если разбираться с ней вдвоем, – я делаю паузу, ловя её взгляд и пытаясь вложить в свои слова лёгкость, – то к лету, пожалуй, и управимся. Если повезёт.

Уголки моих губ растягиваются в улыбку. Я помню то напряжение, ту искру, что проскочила между нами утром на кухне. Помню её смех в магазине. Помню, как она спала, обняв Мию. И я не хочу, чтобы это заканчивалось, чтобы этот Новый год она встречала в одиночестве, в квартире, которая всё ещё пахнет бедствием. Не хочу этого гораздо сильнее, чем боюсь показаться навязчивым или нарушить свои же правила.

– Так что… нужен технический надзор, – добавляю я уже более спокойно, разворачиваясь и открывая свою дверь, давая ей пространство и время. Холодный воздух врывается внутрь. – Иначе мы тут с дочерью натворим дел. И тогда ваш ремонт точно придётся делать капитально по всей квартире. – Подмигиваю Насте и вылезаю из машины.

9 глава

Не понимаю, как, но я сижу в квартире Мирослава. Очарованная, загипнотизированная, пойманная в ловушку из аромата хвои, детского смеха и невероятного, странного магнетизма Мира.

Наблюдаю, как Мия, высунув кончик языка от старания, выводит на огромном листе фломастером ёлку. Не просто треугольник с шариками. А целое произведение: с пушистыми ветками, с котом у ствола, с папой и… с длинноволосой девушкой сбоку, которую она подписала корявым «НСТЯ».

На их предложение я не сказала «да», не воскликнула «конечно!». Я вообще, кажется, ничего внятного не произнесла в ответ на их дуэтное предложение. Но когда Мир, взяв ключи, сказал: «Я спущусь, проверю температуру в комнатах. Ты… побудешь с ней?», – ноги сами понесли меня внутрь его дома. Добровольно? Или против моей воли? А может, как раз по ее тайному, глубинному желанию?

И вот я здесь. В логове «врага». И он не кажется врагом. Он кажется… тёплой крепостью. А я – добровольным пленником, который и не думает о побеге. Потому что здесь пахнет обещанными блинчиками (они действительно были со сгущёнкой), здесь стоит в дверном проеме тот самый дурацкий голубой олень, а эта девочка… Эта девочка рисует меня в своей новогодней картине как часть их мира.

Обнимаю колени, прижавшись к спинке дивана, и чувствую, как каменная глыба обиды и раздражения, что лежала у меня в груди, даёт ещё одну глубокую трещину. И сквозь нее пробивается что-то светлое, щемящее и очень-очень опасное.

Я с силой встряхиваю головой, будто могу физически отогнать эти предательские мысли. «Одумайся, Настя, – сурово внушаю себе. – Мирослав не очарован тобой. Он чувствует вину. Колоссальную, строительную, в квадратных метрах и денежном эквиваленте вину. Он просто исправляет свою ошибку. Добротой, блинами, ёлкой. Это – часть расчёта, просто компенсация. Здесь нет ни скрытых подтекстов, ни теплого интереса в его взгляде, который ловила сегодня, ни этого странного уюта, в котором тону. Мозг, оглушенный стрессом и одиночеством, просто ищет соломинки, за которые можно ухватиться. Придумывает сказку.»

Чтобы занять себя, поднимаюсь с дивана и подхожу к массивному, от пола до потолка, стеллажу из тёмного дерева. Здесь книги, папки, награды. И… рамки с фотографиями. Их немного.

На всех – Мия. В разных возрастах: крошечная, в кружевном конверте; карапуз с двумя передними зубами; вот она, постарше, в огромной соломенной шляпе. И на всех этих фотографиях она либо одна, либо с отцом. Мирослав, серьёзный, держит её за руку у входа в детский сад. А тут он смеётся, обняв дочь на фоне моря.

Женщин нет. Ни на одной. Ни молодой девушки с младенцем на руках, ни семейного портрета, ни даже случайного кадра, где в кадр попадала бы женская рука или силуэт.

После потопа, в хаосе эмоций, мне и в голову не приходило задуматься: а где, собственно, жена? Мать Мии? Сейчас же этот вопрос встаёт передо мной с кристальной, почти болезненной ясностью. Пустота на этих полках говорит громче любых слов. Её нет. Нет давно. Или… не было никогда в том качестве, в котором должна быть мать?

Я осторожно касаюсь пальцем стекла на одной из рамок, где маленькая Мия беззубо улыбается, сидя на плечах у отца. И меня пронзает острое, щемящее любопытство, замешенное на чём-то очень похожем на… понимание. Что-то щёлкает внутри. История этого дома, этого мужчины, этой девочки оказывается куда глубже и сложнее, чем я могла предположить. И эта внезапная осознанная пустота делает его – такого уверенного, сильного, контролирующего всё Мирослава – вдруг… уязвимым. И от этого становится ещё страшнее. Потому что мне хочется быть рядом. А быть рядом с ним – последнее, что должна хотеть я, жертва его домашнего потопа.

Но я уже хочу. Чёрт.

– Настя! – тонкий, звонкий голос вырывает меня из глухого круговорота мыслей. Ко мне подбегает Мия и хватает за руку. – А когда мы уже будем ёлку наряжать?

Малышка смотрит на меня снизу вверх, и её огромные, бездонные синие глаза – точная копия отцовских по форме, но наполненные совершенно иным, детским светом – полны такой чистой надежды и веры в то, что чудеса случаются по первому требованию. И мне дико, до боли не хочется эти глаза омрачать. Но где-то на задворках сознания холодный, рациональный голос бубнит: «Ты сошла с ума, Настя. Отмечать Новый год с мужчиной, которого знаешь от силы сутки, в его квартире? Это даже не странно. Это – патология».

– Когда папа её поставит, солнышко, – слышу я свой собственный голос, мягкий и тёплый, и чувствую, как на моём лице расплывается улыбка.

В этот момент в коридоре щёлкает замок, скрипнет дверь, и Мия, словно маленькая торпеда, соскальзывает с дивана и вылетает из комнаты со счастливым визгом: «Па-а-апа!»

Через мгновение в гостиную входит Мир, неся на руках свою живую, болтающую ногами ношу.

– Папа, поставь ёлочку скорее! Мы с Настей хотим её нарядить! – требует Мия, обвивая его шею руками.

– Чуть позже, рыбка, – его голос низкий, успокаивающий. – Кое-что нужно доделать. Потом поставлю. Обещаю.

– Ла-а-адно… – Мия дует губки, изображая страшную обиду, и вся обмякает, утыкаясь носом в воротник его свитера. Но её хитрый взгляд, брошенный на меня из-за его плеча, говорит, что обида – фальшивая.

– Не обижайся, – он мягко целует её в висок. Жест такой привычный, такой нежный, что у меня что-то ёкает внутри. Губы Мии тут же растягиваются в довольную, счастливую улыбку.

Мир ставит дочь на пол, а сам обращается ко мне, его взгляд становится деловым.

– По рабочим, несколько человек я нашел. Но… стартовать они могут только второго января. Раньше – физически никак. Все разъезжаются. Я начну один, но за короткий срок, понимаешь, не вытяну в одного.

Мирослав делает паузу, смотрит на меня прямо, оценивая реакцию. Я молчу, переваривая информацию. Второго. Значит, Новый год… в персональном болоте.

– Так что, – продолжает он, и тон меняется, становится чуть более… настойчивым, но без давления. Предлагающим, а не приказывающим.

Мир смотрит на меня, и его взгляд – тяжелый, уставший, – задерживается на моём лице. Нет, не на лице. На губах. Неприлично долго. В воздухе между нами внезапно становится густо, сладко и невыносимо тесно от этого молчаливого изучения. Кровь ударяет в виски коротким, горячим импульсом, а по спине пробегает разом и холодок, и жар – противоборствующие волны, от которых хочется то сжаться в комок, то… сделать шаг навстречу. Мои собственные губы, предательски, будто сами по себе, слегка приоткрываются, чтобы впустить застрявший в горле воздух. Я чувствую, как по щекам разливается предательский румянец, и мне отчаянно хочется отвернуться, спрятаться, но веки будто отяжелели, а взгляд против воли, держит его. Этот взгляд – физическое прикосновение в полуметре расстояния.

– Поживешь пока у нас. Свободная комната есть. И… тем более, мы же, вроде как… договорились отмечать Новый год вместе.