Текст книги "Журнал Наш Современник №3 (2003)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

“В конце 40-х – начале 50-х годов было принято решение о полной депортации евреев. Для руководства этой акцией была создана комиссия, подчинявшаяся только Сталину. Председателем комиссии Сталин назначил Суслова, а секретарем был я, Поляков. Для приемки депортируемых в Биробиджане (в частности) форсированно строились барачные комплексы по типу концлагерей, а соответствующие территории разбивались на закрытые секретные зоны. Одновременно составлялись по всей стране списки (отделами кадров – по месту работы, домоуправлениями – по месту жительства) всех лиц еврейской национальности, чтобы никого не пропустить. Было два вида списков – на чистокровных евреев и на полукровок. Депортация должна была осуществиться в два этапа – чистые в первую очередь, полукровки – во вторую. Операцию намечено было осуществить во вторую половину февраля 1953 года. Но вышла задержка не с концлагерями (барачное строительство не было завершено и наполовину, но это не могло лимитировать акцию), а со списками – требовалось больше времени; для этого Сталин установил жесткие сроки: суд над врачами 5—7 марта, казнь (на Лобном месте) 11—12 марта”.

Сразу же бросается в глаза, что представленное Шейнисом “свидетельство” похоже как две капли воды на сочинение В. Ерашова. И тут и там: суд над врачами, датированный, кстати, почти одним и тем же сроком (у Ерашова: 5—6 марта), казнь на Лобном месте Красной площади, “задержка” (у Ерашова – “заминка”) с оформлением бумаг на выселение, включение в контингент высылаемых “полукровок” и т. д. Но есть и некоторые отличия, причем такие, что приводят к парадоксальному выводу: содержание “историко-фантастической хроники” пронизано куда большей осведомленностью в организации реальной деятельности сталинских спецслужб, чем так называемое свидетельство “сотрудника ЦК КПСС и КГБ” Полякова. Ну, во-первых, если у Шейниса упоминаются “списки на депортацию”, которые якобы по всей стране составляли в общем-то некомпетентные в этом роде деятельности отделы кадров предприятий и организаций, а также домоуправления (ни одного такого списка – а их количество должно бы исчисляться миллионами – так и не было найдено), то у Ерашова сказано: власти, решив депортировать евреев сначала из Москвы, поручили провести отбор и оформление документации силовым органам, в чью прерогативу и входила высылка неблагонадежных граждан в административном порядке. Во-вторых, у Ерашова, старавшегося максимально приблизить свое повествование к реалиям тогдашней жизни, депортируемые евреи должны были следовать на спецпоселения, представлявшие собой специально оборудованные в отдаленных местностях поселки (как это и было с высланными по той же схеме крымскими татарами, чеченцами, “украинскими националистами” и др.). У Шейниса же в качестве мест будущего обитания евреев почему-то называются “барачные комплексы по типу концлагерей”, расположенные в каких-то непонятных “закрытых, секретных зонах”. Столь очевидное нагнетание искусственного драматизма – очевидное в “свидетельстве Полякова” – было, видимо, вызвано тем, что Шейнис анонсировал его как фрагмент будущей своей книги “Годы в моральном Освенциме”. К слову, от такого названия он вынужден был потом отказаться: несмотря на все его старания, содержание книги (о чем ниже) получилось таким, что даже условно не коррелировалось с творившимся в свое время в реальных лагерях смерти.

Имелись в публикации Шейниса и другие “новации”. С претензией утверждалось, к примеру, что существовала “депортационная комиссия”, созданная, как можно понять из контекста “свидетельства Полякова”, под руководством Суслова еще в конце 1940-х гг. При этом об источнике данной информации ничего не говорилось. Тем не менее таковой существует, хотя к нему и не применимо определение “заслуживающий доверия”. Установить его не представляет сложности. Достаточно обратиться к изданному НИПЦ “Мемориал” зимой 1991 г. первому выпуску исторического альманаха “Звенья”, точнее – к помещенному там фрагменту воспоминаний уже упомянутого Е. И. Долицкого. С этой публикацией Шейнис был, несомненно, знаком, ибо в примечаниях к ней упомянут в качестве консультанта. Так вот, именно в этом тексте Суслов впервые называется секретарем ЦК ВКП(б), отвечавшим с 1948 г. за подготовку депортации всех советских евреев (под видом добровольного переселения) на территорию Еврейской автономной области22. Скорее всего, Шейнис, ориентируясь на эти весьма сомнительные и документально не подтвержденные данные, которые даже сам их публикатор вынужден был назвать “отчасти мифологизированными”, и “произвел” Суслова в председатели депортационной комиссии. Той, что якобы функционировала более четырех лет, но почему-то так и не оставила по себе никакой фактической памяти – ни одного собственного документа, ни даже простого упоминания в каких-либо других документах или мемуарах.

Летом 1992 г. депортационная версия Шейниса пережила второе рождение. Тогда она вновь явилась публике – на сей раз включенной в новую книгу, но под старым и уже “раскрученным” заголовком “Провокация века”. Случайно или нет, но этот труд толщиной в агитпроповскую брошюру, на мягкой обложке которой изображено что-то наподобие шабаша оживших скелетов, был “при содействии Израильского Фонда культуры и просвещения” подготовлен все тем же “независимым издательством” ПИК, за полтора года до этого выпустившим “хронику” В. Ерашова. Весьма показательно, что в эту книжку, ставшую своеобразной лебединой песнью Шейниса (спустя несколько месяцев он умер), вошел в несколько препарированном виде и материал из сборника исторических анекдотов Ю. В. Борева “Сталиниада”. Изданный в 1991 г., он включал в себя различные толки, возникшие в интеллигентской среде. Среди них и такие: об издании в феврале 1953 года “миллионным тиражом” пропагандистской брошюры “члена Президиума ЦК Дмитрия Чеснокова” “Почему необходимо было выселить евреев из промышленных районов страны”, распространение которой было приурочено к высылке в биробиджанскую тайгу “трех миллионов евреев” (общая численность евреев в СССР тогда не превышала 2,25 млн. – Авт. ); о том, как Маленков уговаривал Эренбурга подписать “еврейское письмо” и как, “утверждая сценарий депортации”, Сталин “проговорился” Хрущеву (а тот – Эренбургу) о распоряжении “органам” организовать во время транспортировки евреев по Транссибу под видом “стихийных” проявлений народного гнева нападения на эшелоны и убийства депортируемых, с тем чтобы доехать до места смогли не более половины, и т. п.23. И хотя сам Борев отнес свою книгу к жанру литературно-художественно-исторической фольклористики (отсюда и ироническое название, созвучное пушкинской “Гавриилиаде” или более современной кинематографической “Прохиндиаде”) и пафос ее зиждился не на поиске исторической истины, а на разоблачении во что бы то ни стало советской системы, – почерпнутые из нее апокрифы были представлены Шейнисом как реальные факты. Вот как с подачи Борева он изобразил участие в “деле врачей” Чеснокова:

“К началу февраля он закончил порученный (Сталиным. – Авт. ) теоретический труд, обосновывавший изгнание трех миллионов (!) евреев. Брошюра была напечатана и спрятана в одном из особо охраняемых подвалов МГБ в Москве. По указанию Сталина в день “X” ее надлежало извлечь из подземелья и как можно быстрее распространить по всей стране”24.

Как тут не подивиться прихотливости мифотворчества: ведь в вышедших прежде мемуарах Сахарова Чеснокову приписывалось нечто иное – он назван там автором “еврейского письма”.

У Шейниса, вознамерившегося сказку-миф о депортации сделать “документально подтвержденной” былью, нашлось немало последователей как в России, так и за рубежом. Начиная с 1993 г. потоком пошли публикации (журнальные и газетные статьи, отдельные книги, брошюры), в которых обнародованный “документальный материал” о подготовке Сталиным депортации евреев преподносился как авторитетный и заслуживающий доверия “исторический источник”. При этом “наследие Шейниса” дополнялось такого же рода “вновь открывшимися свидетельствами”25.

Своеобразное лидерство в уснащении своих сочинений подобными “фактами” захватил Я. Я. Этингер. Пострадавший в свое время от сталинских политических репрессий (в 1951 г. получил 10 лет лагерей за антисоветскую агитацию и пропаганду) и став потом профессором истории (специалистом по новейшей истории развивающихся стран Азии и Африки), он, соединив в одном лице драматический личный опыт и профессиональные знания, казалось, способен был внести существенный вклад в начавшееся в годы перестройки научное восстановление исторической правды. Однако, испытывая “глубокую внутреннюю ненависть к коммунизму и КПСС”26, он после развала Советского Союза нашел свое призвание в пропагандистском обличении язв сталинизма, но далеко не тождественном строго научному осмыслению этого исторического явления. И все было бы в пределах нормального сочинительства, если бы Этингер не пытался выдать свои хлесткие и эмоционально насыщенные политические памфлеты за исторические труды и если бы он, сводя счеты с “проклятым прошлым”, не использовал, подобно Шейнису, далекие от науки приемы.

Чтобы убедиться в этом, необходимо вспомнить, как шло освоение Этингером проблематики “дела врачей”. Первые его попытки публично обозначить свое осмысление этой темы, пожалуй, относятся к 1988 г., когда “Медицинская газета” опубликовала интервью с ним. Оно – об истории фабрикации МГБ СССР уголовного дела на него самого и усыновившего его профессора медицины и консультанта лечебно-санитарного управления Кремля Я. Г. Этингера, которого, арестовав, сначала обвинили в антисоветской пропаганде и еврейском буржуазном национализме, а потом – во “вредительском лечении” руководителей “партии и правительства”.

Беседуя с корреспондентом, Я. Я. Этингер почему-то ни словом не обмолвился тогда о наличии угрозы депортации евреев как следствии “дела врачей”, хотя перестроечная гласность уже вовсю бичевала преступления сталинизма27. Конечно, автору этих строк могут возразить, что гласность гласностью, но еще сильна была цензура и некоторые язвы советского прошлого вскрывать запрещалось. Что ж, с этим доводом можно согласиться, но с оговоркой: процесс спонтанной либерализации в стране был столь стремительным, что рамки дозволенного расширялись тогда буквально на глазах. Уже в следующем году были подготовлены к изданию, а в 1990-м вышли упоминавшиеся воспоминания В. А. Каверина, в которых о гипотетической сталинской депортации евреев было сказано достаточно прямо и определенно. Между тем в появившейся в том же году в журнале “Наука и жизнь” статье “«Дело врачей» и судьба” Этингер продолжал хранить молчание по поводу депортации, задаваясь исключительно вопросом о том, “не должен ли был задуманный процесс над врачами стать прологом новой гигантской чистки в высших эшелонах партийно-государственного и военного руководства?” И даже в начале 1991 г., публикуя в историческом альманахе “Звенья” очерк по “делу врачей”, Этингер не спешил присоединиться к хору сторонников депортационной версии, хотя в том же номере альманаха был помещен фактически поддерживавший ее материал А. Вайсберга (“Воспоминания Е. И. Долицкого”). Правда, тут же он впервые очень осторожно коснулся гипотезы о подготовке выселения евреев, предположив, что “истинный смысл” “дела врачей” прояснится только после открытия секретных архивов, а пока остается гадать: “должно ли оно было ограничиться только врачами, стало бы началом депортации еще одного народа, или, кроме всего прочего, процесс над кремлевскими медиками явился бы прологом новой гигантской чистки, нового «большого террора»”28. Однако в последующем, когда рухнул коммунистический режим и его задним числом не ругал разве только ленивый, позиция Этингера претерпела неожиданную и существенную метаморфозу. Произошло это в начале 1993 г. Тогда одновременно в парижской “Русской мысли” и московской “Еврейской газете” появилась его большая статья “К сорокалетию «дела врачей»”, в которой он, видимо не удовлетворенный результатами рассекречивания закрытых архивов прежней власти, все же сделал “серьезный вывод”, на который раньше не решался:

“...Упорные слухи, что после процесса над врачами и их публичной казни в крупнейших городах страны начнется депортация евреев в отдаленные районы Дальнего Востока... как теперь выяснилось, были обоснованы”.

Тут же приводился целый набор соответствующих “доказательств”. И хотя почти все они как будто слово в слово были списаны из книг Шейниса и Борева, эти авторы не были упомянуты. Вместо них были названы новые “источники”, главным из которых представлялся скончавшийся еще в 1975 г. Н. А. Булганин. Якобы в 1970 г. тот поведал Я. Я. Этингеру о запланированных Сталиным публичных казнях (через повешение) “врачей-вредителей”, которые должны были пройти “при огромном стечении населения на больших площадях в Москве, Ленинграде, Киеве, Минске, Свердловске и ряде других крупнейших городов страны”; о крушениях составов с евреями, депортируемыми по Транссибу, кстати, единственной и потому имеющей стратегическое значение железнодорожной коммуникации, связывающей европейский центр страны с ее восточными регионами. Повторялся и застарелый слух, приписывающий “профессору-философу” Д. Чеснокову авторство книги, оправдывавшей депортацию евреев. Но при этом Этингер ссылался на также уже умершего журналиста Э. Генри. Если говорить о достоверности этих “новых свидетельств”, то она более чем сомнительна, причем не только потому, что они по сути не содержали ничего нового. Настораживает и то, что, полученные вроде бы давным-давно, они могли бы быть преданы гласности значительно раньше (хотя бы сразу же после краха советской власти), причем в соответствующей научной публикации форме, но почему-то этого не произошло.

Кроме того, в статье “К сорокалетию «дела врачей»” Этингер без ссылок на источники повторил не раз прежде публиковавшуюся другими авторами легенду о составлении “несколькими евреями – сталинскими прислужниками” письма, призывавшего советское руководство “спасти” евреев от “народного гнева” посредством депортации в Сибирь, где “готовились новые лагеря, строились тысячи бараков...”. Единственной свежей струей в публикации стала информация о том, что ему “сейчас стало известно, что Маленковым и Сусловым были направлены инструктирующие письма в аппарат ЦК, где оба требовали вынесения врачам смертного приговора и вообще провести «определенные антиеврейские акции»” 29. Но на поверку вышло, что, объявив о существовании столь важных документов ЦК, Этингер явно погорячился, оказавшись не в состоянии их представить. Поэтому, чтобы впредь “не подставляться”, он больше не приводил конкретные и потому легко проверяемые факты, а предпочитал апеллировать к свидетельствам анонимов или умерших людей.

“Обновленную” версию “дела врачей” Этингер изложил потом в общем виде в выходивших многомиллионным тиражом “Аргументах и фактах”30, что способствовало популяризации его “открытий” в этой области, а сам он был разрекламирован как лучший специалист по истории позднего сталинизма. “Источниковая база” исследований позже им была дополнена еще одним “важным документом”. Произошло это в начале 1999 г., когда в нью-йоркской русскоязычной газете “Еврейский мир” Этингер опубликовал загадочную историю о том, как от одной незнакомой ему женщины, “плохо одетой”, производившей “жалкое впечатление” и обратившейся к нему инкогнито, он получил “пожелтевший от времени машинописный экземпляр письма, озаглавленного «Ко всем евреям Советского Союза»”, который, по ее словам, достался ей от умершей “лет 10 назад” “старой матери”, работавшей когда-то машинисткой в редакции “одной из центральных газет”. Убедившись сразу же, что в его руках “находится уникальный исторический документ, призыв-обращение к депортации евреев в отдаленные районы страны”, Этингер, согласно его рассказу, попросил у таинственной посетительницы разрешения скопировать его. Но та ответила решительным отказом, разрешив только переписать текст в ее присутствии, “после чего исчезла навсегда”. В России это обретенное столь чудесным образом “письмо” впервые было напечатано (“в сокращении”) через два года в “Известиях”31.

Знакомство с этим фрагментом убедило автора этих строк в том, что перед ним примитивно сработанный фальсификат, о чем он без каких-либо экивоков и написал в вышедшей в 2001 г. монографии. Еще раз убедиться в собственной правоте он смог, прочтя в недавно вышедших мемуарах Этингера полный текст “письма”32. Сразу бросились в глаза какая-то подозрительная краткость “письма”, его корявый, “не отшлифованный” стиль, то есть наличие особенностей, не характерных для подлинных документов ЦК КПСС, всегда тщательно готовившихся. Даже сравнение сего “письма” с изначально составленным как имитация “Обращением к евреям – гражданам Советского Союза”, сочиненным В. Ерашовым для своей “историко-фантастической хроники”, оказалось не в пользу первого, содержание которого, как ни парадоксально, представляется значительно менее отвечающим канону советского канцелярита. Но самое главное, сравнительный анализ выявил очевидную фиктивность послания, выдаваемого Этингером за подлинное: в нем обнаружились явные текстуальные заимствования (частичный плагиат) из “обращения” Ерашова. Чтобы наглядно убедиться в этом, достаточно сопоставить соответствующие фрагменты этих “литературных произведений”33:

У Этингера

Дорогие братья и сестры, евреи и еврейки! Мы, работники науки и техники, деятели литературы и искусства – евреи по национальности, – в этот тяжкий период нашей жизни обращаемся к вам

3ловещая тень убийц в белых халатах легла на все еврейское население СССР. Каждый советский человек не может не испытывать гнева и возмущения Позор обрушился на голову еврейского населения Советского Союза. Среди великого русского народа преступные действия банды убийц и шпионов вызвали особое негодование. Ведь именно русские люди спасли евреев от полного уничтожения немецко-фашистскими захватчиками

только самоотверженный труд там, куда направят нас партия и правительство, великий вождь советского народа И. В. Сталин, позволит смыть это позорное и тяжкое пятно

Вот почему мы полностью одобряем справедливые меры партии и правительства, направленные на освоение евреями просторов Восточной Сибири, Дальнего Востока и Крайнего Севера. Лишь честным и самоотверженным трудом евреи смогут доказать свою преданность Родине, великому и любимому товарищу Сталину

У Ерашова

Дорогие братья и сестры, еврейские мужчины и женщины, еврейская молодежь! К вам обращаемся мы, друзья наши, соплеменники! Мы, работники промышленности и сельского хозяйства, военачальники, деятели науки и техники, литературы и искусства, в трудные эти дни держим слово к вам, всем евреям – гражданам Советской Страны

Мы никогда не забудем беспримерного подвига великого русского народа... Для нас, евреев, этот подвиг имеет особое значение, ибо именно русские люди... спасли евреев от полного физического истребления гитлеровскими захватчиками. Зловещая тень подлых убийц и шпионов легла на весь еврейский народ, вызывая справедливый гнев и возмущение каждого советского человека. Да, невозможно отрицать: все мы косвенно опозорили себя

только самоотверженный труд там, куда пошлют нас партия, правительство, родной и любимый товарищ И. В. Сталин, позволит нам вновь ощутить себя полноценными честными гражданами Великой Родины.

Мы призываем вас, еврейские мужчины и женщины добровольно покинуть обжитые и привычные города и районы, отправиться на освоение просторов Восточной Сибири, Дальнего Востока, Крайнего Севера. И лишь честным, самоотверженным трудом каждый советский еврей может доказать свою преданность Родине, великому и любимому товарищу И. В. Сталину

Но “еврейское письмо” собственного изготовления – это только остров в раскинувшемся в мемуарах Этингера море манипуляций фактами (замалчивание, извращение, подтасовка, передергивание, измышление), разнообразных ошибок и просто ляпсусов. Всех их перечислить в рамках данной статьи просто невозможно, да и нет необходимости. Однако без демонстрации наиболее характерных из них, думается, все же не обойтись, так как фальшь, как известно, проявляется в деталях.

Так вот, со ссылкой на свидетельство Булганина – странным образом как на дрожжах разросшееся с десяти строчек текста с момента первой апелляции к нему Этингера в 1993 г. до нескольких страниц в 2001 г. – утверждается, что “на совещании в начале декабря 1952 г. Сталин прямо сказал, что «каждый еврей в Советском Союзе – это националист, агент американской разведки. Еврейские националисты – а все они националисты (?) – думают, что еврейскую нацию облагодетельствовали США. Вот почему они считают своим долгом помогать американским империалистам»”. Далее уже от себя Этингер дополняет: “Спустя много лет “Независимая газета” 29 сентября 1999 г. опубликовала выдержки из дневника сталинского министра В. А. Малышева, который после совещания у Сталина 1 декабря 1952 года записал примерно те же слова. Очевидно, речь шла об одном и том же заседании, на котором присутствовали и Н. А. Булганин, и В. А. Малышев ”. Да, уточним, 1 декабря 1952 г. в Кремле состоялось не совещание, а расширенное заседание Президиума ЦК КПСС, на котором действительно присутствовал Малышев, правда, тогда он был не “сталинским министром”, а заместителем председателя Совета Министров СССР. Установить же, принимал ли участие в том заседании Булганин, не представляется возможным – официальных протоколов в архивах не обнаружено. О заседании том, собственно, и стало известно только благодаря дневниковой записи Малышева, в которой наряду с прочим были зафиксированы следующие высказывания Сталина по “еврейскому вопросу”:

“Любой еврей – националист, это агент американской разведки. Евреи-националисты считают, что их нацию спасли США (там можно стать богачом, буржуа и т. д.). Они считают себя обязанными американцам. Среди врачей много евреев-националистов”.

Возникает вопрос: чему верить? Дневниковой записи Малышева, подлинность которой не вызывает сомнения, или очередной порции воспоминаний Этингера о беседах с Булганиным, которая странным образом доводится до сведения читателей только в виде вариации уже опубликованного и известного? Хотя ответ тут очевиден, все же продолжим сравнительный текстуальный анализ. Как видим, реально сказанное на этом заседании Сталиным (то есть записанное Малышевым) лишь чисто внешне похоже на то, что якобы поведал Булганин Этингеру. Ясно, что, говоря об агентах американской разведки, Сталин имел в виду не всех советских евреев, а только “евреев-националистов”. Вот почему это подлинное, но “невыгодное” для него свидетельство Этингер не воспроизвел в своих мемуарах, а вместо него поместил со ссылкой на Булганина совершенно противоположный, как выясняется, по смыслу парафраз, утверждая ничтоже сумняшеся, что это “примерно те же слова”, что записал Малышев34.

Можно привести и другие примеры того, как, действуя по принципу “если факты против нас, тем хуже для фактов”, Этингер манипулирует ими. Довольно подробно останавливаясь на воспоминаниях В. А. Каверина о том, как проходила подготовка коллективного “еврейского письма”, Этингер воспроизводит в своих мемуарах только те мысли писателя, которые укладываются в “прокрустово ложе” его концепции о депортации, и безжалостно отсекает все, что так или иначе ей противоречит. В частности, опускает замечание Каверина о том, что в этом письме “решительно” отвергалось “наличие в СССР антисемитизма”, а также его предположение, что письмо Эренбурга Сталину “подорвало идею дальневосточного гетто”35. Та же фигура умолчания возникает и когда Этингер обращается к мемуарам А. И. Микояна. Из них берется только рассказ последнего о жалобах Л. М. Кагановича по поводу данного тому Сталиным поручения организовать подготовку “еврейского письма” (что действительно имело место). Причем берется только ради завершающей этот сюжет и явно притянутой за уши и штампованной фразы, служащей разве что для обозначения того, когда такая беседа происходила: “это было за месяц-полтора до смерти Сталина – готовилось “добровольно-принудительное” выселение евреев из Москвы...” И поскольку ничем личностно-конкретным эта “концовка” не подкреплялась, апелляцию Этингера к тени самого хамелеоноподобного советского вельможи можно мотивировать только желанием продемонстрировать читателю еще одного авторитетного сторонника депортационной версии36.

Еще более ценный козырь получил в свои руки Этингер, когда маститый общественный и политический деятель А. Н. Яковлев, назначенный руководством посткоммунистической России председателем Комиссии при президенте Российской Федерации по реабилитации жертв политических репрессий, издал в 1995 г. брошюру “По мощам и елей”. В ней он, явно под воздействием мифотворчества по “делу врачей”, в которое немалый вклад внес все тот же Этингер, кратко повторил версию о депортации, муссируемую последним начиная с 1993 г. Само собой разумеется, что все это, теперь как бы осиянное официальной легитимностью, перекочевало в книгу Этингера. Причем то ли из-за присущего последнему неряшливого отношения к оригинальному тексту, то ли вследствие его желания выдать чужие наработки за свои (за что говорит вышеописанный случай с заимствованиями из книги В. Ерашова), но закавыченной оказалась только часть цитируемых строк из книги Яковлева. И наоборот, последнему были приписаны утверждения, которых нет ни в брошюре “По мощам и елей”, ни в вышедших позднее мемуарах “Омут памяти”. (Якобы, “по мнению А. Н. Яковлева”, в сборе подписей под “еврейским письмом” принимал участие академик М. Б. Митин и “еврейское письмо” “было задумано” “профессором-философом... Д. Н. Чесноковым*”)37.

Примечательно, что высказывание А. Н. Яковлева о депортации было тиражировано в 1995 г. с подачи его главного помощника в президентской комиссии по реабилитации и эксперта по антисемитизму В. П. Наумова, который позже стал увязывать “дело врачей” и “депортацию” с намерением Сталина спровоцировать третью мировую войну, хотя реальные факты как раз свидетельствуют об обратном. О том, что стороннее влияние на А. Н. Яковлева действительно имело место, свидетельствует хотя бы то, что он, давая в конце 1991 г. во Франции интервью, полагал, что Сталин непосредственно не стоял за планом депортации евреев, и если таковой действительно существовал, то именно диктатор незадолго до своей смерти мог дать отбой, исходя, возможно, из резонов, почерпнутых из письма Эренбурга38.

Туман рассеивается

Научная публикация в журнале “Источник” именно этого письма, а также одного из вариантов подлинного обращения представителей еврейской общественности в редакцию “Правды”, осуществленная в начале 1997 г. Архивом президента Российской Федерации39, помогла автору этих строк избавиться от последних сомнений в отношении того, планировалась ли в действительности Сталиным депортация евреев или нет. А первые семена скепсиса заронило в его душу прочитанное за четыре года до этого интервью в “Литературной газете” с тогдашним руководителем Государственной архивной службы России Р. Г. Пихоей. Среди прочих тому со ссылкой на “свидетельство Н. А. Булганина”, только что “вброшенное” в информационное поле Я. Я. Этингером, был задан вопрос: правда ли, что Сталин принял перед смертью решение о массовой депортации евреев и к Москве “уже начали подгонять десятки железнодорожных эшелонов...”? На что тот ответил: “Таких документов я не видел”40. Но отсутствие документов о каком-либо событии, как известно, не всегда означает, что такового не было вообще. И потому в своей книге 1994 г. “В плену у красного фараона” пишущий эти строки мог выразить лишь надежду на то, что загадка депортации когда-нибудь будет раскрыта41. Некоторым такая позиция может показаться чрезмерно осторожной и даже перестраховочной. Ведь ранее в том же году была издана документальная повесть A. M. Борщаговского “Обвиняется кровь”. В ней известный писатель, кстати, объявленный в 1949 г. одним из предводителей “банды безродных космополитов” и на себе познавший, что такое антисемитизм в СССР,  отрицал возможность депортации: “...Ничем не ограниченный диктатор самой могущественной военной державы не в силах, однако, осуществить   д е п о р т а ц и ю    (здесь и далее разрядка Борщаговского. – Авт. ) евреев, выдворить, вытолкать их... Ссылка, депортация евреев страны... мифологический, близкий к фантастике образ вожделений и тайных замыслов Сталина, дополнительный мотив ненависти из-за сознания   н е в ы п о л н и м о с т и   его мечты” 42.

Но эти утверждения были результатом интуитивно-психологического осмысления проблемы. А художественное прозрение (даже адекватное истине) не может заменить научный анализ фактов. Поэтому момент истины наступил для пишущего эти строки только после знакомства с означенными выше документами из Архива президента России. У “твердых” же сторонников депортационной версии они вызвали шок, который сменился бурной реакцией неприятия исторической правды, разрушающей привычные и прочно укоренившиеся в общественном сознании иллюзорные представления о прошлом. Особенно эмоциональным был отклик литературоведа и специалиста по творчеству И. Г. Эренбурга Б. Я. Фрезинского, разразившегося объемной статьей с истеричным заголовком “Не подставляйте уши – лапша из «Источника»”43.

Но вырвавшуюся наружу правду, какой бы неудобной она для кого-то ни была, мудрено одолеть. Подобно могучей реке, берущей начало с малоприметного ключа, она, обретая со временем силу, сметает препятствия. Первый прорыв сквозь завалы мифов о депортации произошел в мае 1997 г. на международной конференции в католическом университете Айхштетта (Германия) по теме “Поздний сталинизм и «еврейский вопрос»”. Поскольку пишущий эти строки выступил на этом научном форуме с докладом, в котором на основе фактов доказывалась полная несостоятельность депортационной версии, между ним и упомянутым выше В. П. Наумовым возникла полемика. Она была столь острой и бескомпромиссной, что ей, несмотря на ее сугубо научный характер, уделили внимание ведущие немецкие газеты44. Благодаря такой “рекламе” материалами конференции, вышедшими на немецком языке45, заинтересовалась научная общественность Германии, особенно та ее часть, которая так или иначе связана с еврейской общиной. Несомненно, под влиянием этих материалов А. Лустигер, известный ученый, общественный деятель (почетный председатель Сионистской организации Германии), бывший узник Освенцима и Бухенвальда, включил в опубликованную им в 1998 г. “Красную книгу: Сталин и евреи” следующий вывод: