Текст книги "Журнал Наш Современник №3 (2003)"

Александр Казинцев • Симулякр, или Стекольное царство. Бунтарь под контролем (Наш современник N3 2003)

Александр КАЗИНЦЕВ

СИМУЛЯКР,

или СТЕКОЛЬНОЕ ЦАРСТВО

Бунтарь под контролем:

человеческие отношения как симулякр

“Mad, bad and dangerous to know” (сумасшедший, плохой и опасный для знакомства). Би-би-си уверяет, что таково расхожее представление о русском человеке на Западе. Редакция ссылается на наблюдения некоей Фелисити Кэйв, сотрудницы Российско-Британского центра. Сама Фелисити, видимо, по доброте душевной, не согласна с этим обидным для нас стереотипом и спешит заверить, что “представителей четвертой волны эмиграции   и н о г д а   (здесь и далее разрядка моя. – А. К. ) невозможно отличить от британцев, они ведут   н о р– м а л ь н ы й   образ жизни” (BBC Russian.com).

Обратите внимание на умилительную оговорку: “иногда”. Служащая Центра, скорее всего получающая деньги за работу с русскими, согласна великодушно признать, что они иногда, порой, временами, от случая к случаю, но все-таки – ведут себя как нормальные люди.

Если высказывание безвестной англичанки (совпадающее с мнением миллионов западных обывателей) покажется читателям недостаточно репрезентативным, предложу им художественное обобщение. “Эти сумасшедшие русские”, – авторская сентенция американской знаменитости Генри Миллера   (М и л л е р   Г.   Тропик рака. Пер. с англ. М.,1991). Такие популярные личности, как Генри Миллер, конечно же, не могут ошибаться...

На русских почему-то не распространяются правила пресловутой западной толерантности. Это вам не французы, даже не итальянцы. Героиня рассказа Джона Апдайка “Такие респектабельные люди” всю жизнь хранила жуткую тайну: муж обвинил ее в связи с “итальяшкой”. Страшило не само обвинение (женская эмансипация – лозунг эпохи), а вызывающая неполиткорректность словечка “итальяшка”. Пересказав любовнику разговор с супругом, героиня заменила его эвфемизмом – “местный”. И лишь в конце рассказа умирающий муж признается своему счастливому сопернику, какое страшное слово он когда-то произнес. (Современная американская новелла. 70—80-е годы. Пер. с англ. М., 1989).

А тут – “mad, bad...”. Впрочем, кому-то “сумасшедшие русские” даже нравятся. Та же русская служба Би-би-си назвала в числе людей года Оксану Федорову, коронованную в 2001 Мисс Вселенной. Она, по словам журналистов, “удивила мир не только красотой, но и непредсказуемостью, в очередной раз напомнив Западу о героинях Толстого и Достоевского. Она не бросалась на рельсы и не жгла в камине купюры, она всего лишь отказалась от титула, о котором ее сверстницы могут только мечтать: короне Мисс Вселенной предпочла учебу в университете МВД. Ну не жена ли декабриста?” (BBC Russian.com).

Положим, Оксана Федорова отказалась от короны не ради учебы, а ради нормальной личной жизни (контракт жестко лимитирует ее в течение года). Все равно: да здравствует русская экс-королева, а заодно Толстой с Достоевским! О которых западные обыватели и не слыхали... Федор Абрамов, побывавший в США в конце 70-х и поначалу восхитившийся индустриальной мощью, позднее с ужасом записал: “...О русских писателях – Толстом, Достоевском – не слышали”. И в другом месте: “У нас немало тунеядцев и мерзавцев, но таких неучей нет. Чему учатся в американских школах?”   (А б р а м о в   Ф. Неужели по этому пути идти всему человечеству? – “Наш современник”, № 12, 1997).

Как бы то ни было, попытаемся извлечь хоть что-то положительное из статуса заведомых изгоев. Коли уж на Западе о нас говорят и пишут без положенной политкорректности, то и мы позволим себе высказаться без обиняков. О человеке Запада. Конкретно – об американце.

Почему именно о нем? Во-первых, потому, что миром правит Америка. Во-вторых, потому, что Америка стала символом Запада, синонимом торжествующей системы. “Быть американцем, – не скрывая гордости, пишет  Макс Лернер,   – уже не значит всего лишь принадлежать к определенной нации... Америка олицетворяет теперь одну из ключевых структур человеческой цивилизации – образ действий и шкалу ценностей” (Л е р н е р  М а к с.  Развитие цивилизации в Америке. Пер. с англ. М., 1992).

– А разве можно говорить о едином национальном характере? Будь то русский или американский, – этим вопросом Иона Андронов (известный советский журналист, многие годы проработавший в Соединенных Штатах) ответил на мою просьбу описать характер типичного американца.

Возражение в подобной ситуации распространенное. Однако, на мой взгляд, неосновательное. Естественнее всего сослаться на собственный опыт. За годы общения с людьми каждый имел возможность убедиться, что, к примеру, характер кавказца не похож на немецкий, а характер американца – на русский (и шире – славянский).

С особой остротой я почувствовал это в памятный день сентября 1993 года, когда Ельцин подписал Указ № 1400. Это событие застало меня на базе отдыха МГУ на берегу Можайского водохранилища, где проходила международная конференция по интеллектуальным системам. Собрались математики и философы из многих стран.

Мой доклад завершал программу первого дня. Как только закончилось обсуждение, включили телевизор. Диктор как раз зачитывал текст Указа. Или это был сам Ельцин – не помню. Врезалось в память поведение собравшихся.

Первыми поднялись китайцы – большая, сплоченная группа. Слегка наклонили головы и вышли из зала. За ними потянулись немцы, бельгийцы, парочка французов. Остались русские, словенец и серб. Словенец не проронил ни слова, но глядел сочувственно. Молчал и серб, профессор из Белграда, положив на колени огромные руки. Наконец поднял голову, вскинул ладони и прорычал: “Поеду в Москву и убью его!..”

Характерным получилось и окончание дня. Хотя какой уж тут день – засиделись далеко за полночь. Патетические речи до одури, а затем депутат только что упраздненного Моссовета, отвечавший за науку и потому приглашенный на конференцию, взял появившуюся откуда-то гитару и несколько часов кряду пел отчаянно романтичные песни советских технарей. И как-то сразу стало ясно: все это в последний раз. И сердечность, и наивные песни, и сама советская интеллигенция, не знавшая слов “безработица”, “невыплата зарплат”. Все рушится в тартарары.

Словом, прямо по Генри Миллеру, большому знатоку русского характера: “Бедный Евгений! Он смотрит на жалкую обстановку... И говорит трагически: “Я раб”... Потом снимает со стены гитару и поет...”

Впрочем, мой аргумент, скорее всего, покажется Ионе Андронову слишком субъективным. Поэтому сошлюсь на сугубо объективное явление. Существует научная дисциплина – ималогия. Наука об образах. В том числе – образе страны. На Западе “the image of Russia” изучается достаточно активно, выходят исследования на тему: “Россия как проблема ималогии”. Почему бы и нам не рассмотреть “the image of West”, в том числе образ западного человека?

При этом я сразу оговорюсь, что не претендую на научную всесторонность и полноту исследования. Моя задача скромнее. В частности, найти ответ на актуальный вопрос о причинах американской агрессивности. Проявляющейся в государственной политике и в человеческих отношениях. Станислав Куняев в разговоре со мной остроумно заметил: “Аксенов уверял по радио: “Все американцы улыбаются!” Откуда же тогда 15 тысяч убийств ежегодно?”

О криминальной Америке – излюбленной мишени советской пропаганды – мы как-то позабыли. Зато перед нами во всей красе разворачивается Америка милитаристская. Почему Соединенные Штаты ломятся на все континеты, размахивая “Томагавками”? С одной стороны, понятно: прибыли ВПК, амбиции Пентагона, интересы нефтяных компаний. Но с другой – зачем же, как говорится, табуретки ломать?..

Те же интересы 14 нефтяных компаний Буш-младший мог бы легко обеспечить, договорившись с Хусейном. Нажав на него предварительно. Это уж чуть ли не с ХVIII века у Запада такая манера договариваться: сначала корабли с пушками, затем дипломаты с договорами. Но сейчас – корабли посланы, а дипломатов нет. Хотя договориться в данном случае дешевле,   п р а к т и ч н е е.   Вот и Жириновский, “первый друг Саддама”, как он себя представляет, заговорил о том, что Ирак “ляжет” под Штаты, как только получит соответствующее предложение.

И если в такой ситуации Буш предпочитает действовать силой, это говорит не столько об объективных потребностях США, сколько о характере американского президента. И если сенат, палата представителей, народ Соединенных Штатов поддерживают драчливый запал – это уже характеризует нацию, национальный тип.

Еще раз позволю себе обратиться к личным воспоминаниям. У моей жены был талантливый ученик. Уехал в Америку, т а м  осознал себя русским, затосковал. Для таких и существует виртуальное общение, всемирная паутина. Где он и познакомился с американским военным летчиком, с которым у него состоялся примечательный разговор.

С чего началось – неважно, но скоро заговорили об Ираке. Летчик то ли бомбил Ирак, то ли собирался. О чем поведал с характерным энтузиазмом. Русский возмутился: чего же бахвалиться – Ирак заведомо слабее, какая доблесть в том, чтобы отдубасить малого и беззащитного.

Представьте ситуацию: часа три ночи, Нью-Йорк, общение на чистейшем английском. И вдруг американец пишет: “Я догадался, ты – русский!”. Пауза. И заключительная реплика: “Ну ничего, скоро мы и до вас доберемся!”

Почему американец безошибочно опознал в собеседнике русского? Не предположил в своих соотечественниках склонности к состраданию? И почему вместо уважения, любопытства хотя бы, заступничество за слабого вызвало ярость? Если мне удастся ответить хотя бы на часть этих вопросов, я буду считать, что выполнил задачу.

Каков же он, человек Америки? Обратимся к одному из самых авторитетных источников – двухтомному исследованию Макса Лернера “Развитие цивилизации в Америке”. В главе, так и озаглавленной “Человек Запада”, автор дает его портрет. “Этот новый (по сравнению с жителями Старого Света. – А. К. ) человек отличается подвижным, беспокойным характером... Он всей душой принадлежит здешнему миру, питая мало интереса к потусторонней жизни, очень остро чувствует время и знает ему цену. Его честолюбие нацелено отнюдь не на духовные ценности. Привыкнув мыслить категориями вещей реальных и достижимых, он исполнен оптимизма, веры в прогресс, уважения к техническому мастерству и материальному преуспеванию... Верит он лишь в то, что можно пощупать, схватить, измерить. Это человек техники, которого занимает вопрос “как?” и совершенно не волнуют проблемы цели и блага . Он далек от аскетизма, ценит комфорт и свято верит, что жизненный уровень – это самое важное, а может быть, даже и смысл жизни”.

Понятно, здесь скорее символ, эмблема, чем живой, пусть и собирательный образ. Лернер постоянно предупреждает, что судить об американском характере по нескольким чертам опрометчиво. Сам он посвящает этому предмету не менее трети из 1400 страниц своего труда.

Но дело не в количестве страниц и не в многообразии подмеченных черт. Характеристика, приведенная выше, внешняя. Это парадный выход героя на подиум под фанфары. Исследовательская добросовестность и американская привычка все пощупать руками побуждают Лернера заглянуть в душу изображаемого персонажа. Несмотря на пафосный стиль, картина далека от парадной: “В своей жажде самоутверждения он разрывается между легко достижимыми материальными благами и вечно ускользающим чувством собственной цельности. Его не оставляет чувство покинутости, так как старые боги ушли, а новые невесть когда придут. Однако в отличие от людей в предшествующие эпохи он жаждет не святости, не доблести, не красоты, не величия, не спасения своей души, наконец. Это не обремененный моралью человек, для которого на первом месте сила, напор и власть. И, кроме того, это человек, перед которым наконец рухнули все преграды. Он напоминает одновременно и Тамерлана, и доктора Фауста у Марло...”.

Запомним самохарактеристику: “Не обремененный моралью человек, для которого на первом месте сила, напор и власть”. Равно как жутковатый образ, синтезирующий Фауста и Тамерлана. На основе, надо понимать, стремления к   н е о г р а н и ч е н н о й   в л а с т и.   В одном случае реализующегося через познание, в другом – через насилие.

Вот здесь уже есть над чем поломать голову. Пожалуй, Лернер на этом этапе нам больше не помощник. Мрачные глубины сознания, как правило, открываются не ученому, а писателю. В самом деле, кто лучше знает душу своего народа, как не классики американской литературы?

Генри Адамс едва ли не первым изобразил американца без этнографических условностей, скетчевого схематизма и прочих упрощений. В книге “Воспитание Генри Адамса” он описал себя – и этот опыт самопознания до сих пор остается одним из лучших в американской литературе. Да вряд ли писатель мог найти другой, столь же колоритный типаж.

Генри Адамс происходил из семьи, сыгравшей выдающуюся роль в становлении американской государственности. Прадед – Джон Адамс был вторым президентом Соединенных Штатов, дед, водивший будущего писателя за руку в школу, – шестым. Семейные предания, общение с дедом связывали Генри Адамса с ХVIII столетием, героической эпохой борьбы за независимость и образования республики. Сам Адамс родился в первой половине XIX века (1838), а умер уже после мировой войны, в 1918-м. В лице Генри Адамса перед читателями предстает не только вершинное воплощение американского характера, но и сама история Соединенных Штатов.

Тем примечательнее автобиографические признания. На каких основах строилась его жизнь? “У уроженца Новой Англии сопротивление было в крови. Подчиняясь инстинкту, мальчик воспринимал мир через призму сопротивления (здесь и далее выделено мною. – А. К. ): бесчисленные поколения его предков рассматривали мир как объект для переустройства, пребывающий во власти неистребимого зла, и не имели оснований считать, что полностью преуспели в его истреблении, – они еще не выполнили свой долг. Долг этот заключался не только в сопротивлении злу, но и в ненависти к нему. Мальчикам естественно видеть в любом принуждении враждебную силу, и, как правило, так оно и было, но уроженец Новой Англии, будь то мальчик или взрослый мужчина, за долгие годы борьбы с духовно ограниченной и враждебной средой привыкал получать удовольствие от ненависти , радостей же у него было мало”   (А д а м с   Г е н р и.   Воспитание Генри Адамса. Пер. с англ. М., 1988).

Необходимое пояснение: Новая Англия – место высадки первых поселенцев. Здесь выковывалась американская история, американская государственность, американский характер. Тем значимее сентенция Адамса, где ключевые слова – сопротивление, переустройство мира, враждебная среда, ненависть .

А теперь из этой исходной точки взглянем на американскую литературу, на ее творцов и ее героев, ставших символами американского духа – Мартина Идена, “титана” Фрэнка Каупервуда, “необузданное” семейство Гантов. Они вышли из этой обжигающе холодной, но и закаляющей купели. Ярость, борьба – со сверстниками (за место у ворот, где дают работу), с издателями (за место в литературе), любовь как борьба, философия борьбы – это мир Мартина Идена из знаменитого романа Джека Лондона. “...Я индивидуалист. Я верю, что в беге побеждает быстрейший, а в борьбе сильнейший”, – говорит Мартин. “Мир принадлежит сильным”, – взахлеб повторяет он.

То же может сказать и Фрэнк Каупервуд из драйзеровского “Титана”. Впрочем, почему же только может – он говорит, кричит, бросая вызов всему миру: “Он может, должен и будет властвовать один! Никому и ни при каких обстоятельствах не позволит он распоряжаться собой... Он на голову выше всех этих бездарных и трусливых финансистов и дельцов и сумеет это доказать. Люди должны вращаться вокруг него, как планеты вокруг Солнца”.

Это о таких, как Каупервуд, Иден, о миллионах американцев писал поэт Пол Энгл:

............У каждого

Внутри сжатая пружина, которая, распрямляясь,

Толкает вперед, в яростный поток жизни.

Теперь самое время вернуться к социологическим обобщениям. “Анархист и бунтарь... в душе каждого американца”, – свидетельствует М. Лернер. Он выводит это из американской истории: “Политическая мысль Америки формировалась на фоне бунта против британского владычества”.

Обнаруживаются и другие истоки американского непокорства. Дух фронтира (переводчик, демонстрируя тонкое понимание, не написал по-русски “границы”, ибо фронтир – не просто граница, но особое явление американской жизни). Религиозные корни: первопоселенцы были церковными диссидентами. Трудное и опасное плавание на “Мэйфлауэре” через океан само по себе являлось воплощением протеста против церковной догматики Старого Света*.

С мрачным фанатизмом удивительным образом сочетается стремление к освоению новых земель, а если повезет, то и к захвату чужих богатств. “Человек Новой Англии – это смесь пуританина и флибустьера”, – цитирует Лернер удачную формулу своего коллеги.

Особо следует сказать об индивидуализме. Это слово, понятие, явление – центральное в истории и жизни Соединенных Штатов. “Америка – это место, где индивидуализм и самодостаточность достигли своего пика, но продолжают развиваться”, – с гордостью провозглашает современный американский писатель Пол Гринберг (“Еврейская газета”, № 24—25, 2002).

Индивидуализм не просто “развивается” – он позволяет наращивать невиданную в мире мощь, покорять страны и целые континенты. “...Свобода, капитализм и индивидуализм, объединившись, обеспечили успех американского эксперимента”, – таков вывод Лернера. Поскольку для американца свобода и капитализм являются производными от индивидуализма, то предложенная формула звучит как триумфальное трехкратное повторение одного слова: индивидуализм, индивидуализм, индивидуализм.

В переводе на бытовой язык: “Я самый главный”. Именно такое заклинание американских ребятишек заставляют повторять в школе**. Русский эмигрант, обнаруживший, что телевидение пропагандирует это как “хороший воспитательный пример”, с изумлением вопрошает: “Но что это значит? Раз я самый главный, то я лучше тебя и лучше всех других!” (Записки о Западе. Выпуск 32).

Наивный вопрос! Что бы ответили на него герои Лондона и Драйзера, уподоблявшие себя Солнцу, вокруг которого все должны вращаться? Они не просто декларировали свое превосходство, но, напрягая силы, до последнего сражались с целым светом, чтобы заставить признать их победителями.

Рискуя показаться банальным, скажу, что этот дух борьбы, готовность к схватке являются движущей силой американского общества. Впрочем, мы, русские, потому и отмахиваемся от такого утверждения как от банальности, что, сто раз слыша о пресловутой “борьбе всех против всех”, по счастью, нечасто лично сталкиваемся с ее проявлениями. Спасительное в общем-то неведение оказалось гибельным, когда советско-американское противостояние переместилось на территорию Советского Союза. Многие радовались наступлению американизма, не понимая, что это Фрэнк Каупервуд (или Джордж Сорос) пришли к нам, чтобы диктовать свои законы.

Цепкая энергия западного человека, концентрированная устремленность и ненависть – та самая ненависть, из которой, по слову Генри Адамса, истинный американец черпает радость, – большинству советских людей были знакомы разве что по репортажам со спортивных площадок. Помните рефрен комментаторов эпохи 70-х: “Профессионалы сражаются до конца”?

Действительно, сколько раз победу у наших спортсменов (в хоккее, в футболе) уводили на последних минутах и даже секундах матча. “Сражаются до конца”. И не только в спорте!..

По сути, Запад навязал миру тотальную борьбу на всех полях, во всех сферах человеческой деятельности. В производстве, в науке, в гонке вооружений, в культуре, в соревновании систем, где смертельно опасно уступить по любому показателю – уровню жизни, дизайну автомобилей, покрою одежды и тысяче других параметров. Запад навязал миру не только борьбу –   и д е о л о г и ю   б о р ь б ы.   Представление  о  ж и з н и   к а к   о   б о р ь б е,   нашедшее высшее воплощение в теории прогресса.

Великий исследователь западной цивилизации Арнольд Тойнби в работах “Мир и Запад”, “Цивилизация перед судом истории”* показал, как мир втягивался в безудержную, абсолютно нерациональную и прямо – губительную (сейчас, в эпоху истощения природных ресурсов, это особенно очевидно) гонку прогресса – только бы не отстать от Запада. Ибо отставание означало порабощение и гибель.

Показательно, о том же – по-писательски наивно и глубоко – высказался Федор Абрамов. Тогда в СССР знать не знали о борьбе цивилизаций. Но автору “Пряслиных” достаточно было взглянуть на Америку, и в его дорожном блокноте появилась запись: “Великое открытие (мое!). Социализм в его действительно гуманном виде невозможен до тех пор, пока существует капитализм. Почему? Капитализм – общество предельного практицизма и рационализма. И чтобы выжить, социализм должен следовать тем же закономерностям. Иначе он прогорит”.

Уж не знаю, что имел в виду писатель под социализмом в “его действительно гуманном виде” (представления Абрамова были далеки от официальных). Но он верно уловил суть: пока существует западный капитализм, любое общество, основанное на  и н ы х  принципах (гармонизации человеческих отношений, духовного совершенствования), обречено. Оно   п р о г о р и т,  выдохнется в гонке, навязанной Западом.

– Помилуйте! – могут возразить мне. – Вы пугаете инфернальным образом Запада, между тем реальный Запад совсем не таков! Поглядите на тех же американцев – где вы отыщете среди них Иденов и Каупервудов? Почитайте хотя бы заметки нашего бывшего соотечественника, профессора Марка Зальцберга “Good bye, America!”. Перебираясь на жительство в Штаты, он думал встретить героев Лондона и Драйзера, которыми восхищался. И что же обнаружил? “Треть населения страны – обжоры. Их вес минимум на 50 процентов превышает нормальный. Толстяки весом от 150 до 300 кг ходят по улицам толпами. Они не влезают в нормальные двери, кресла и больничные койки. Они болеют во много раз чаще, чем нормальные люди. Лечить их практически невозможно, очень дорого и бесполезно”.

Зальцберг вопрошает: “Куда делся американский герой – стойкий, работящий индивидуалист, надеющийся только на себя? Герой, до изнеможения работающий и знающий, что выживает сильнейший! Ведь именно эти люди создали самую богатую и мощную страну в мире... Увы, герои Джека Лондона, да и он сам, утекли в социальную дыру” (“Независимая газета”, 28.08.2002).

Что же, к этому любопытному свидетельству я мог бы присовокупить наблюдения автора, оценивающего происходящее в Америке совершенно с иных позиций. Выдающийся современный русский мыслитель Александр Панарин отнюдь не заражен романтическим американизмом. Тем показательнее почти дословные совпадения в инвективах Панарина и Зальцберга. “Плодить титанов, – иронизирует Панарин, – такая культура не в состоянии. Не случайно американский роман, еще в начале века повествующий о титанах, в том числе в области предпринимательства (см. одноименный роман Т. Драйзера), ныне с социологической скрупулезностью описывает клерков и менеджеров. Кто такой менеджер?”.

Если Зальцберг видит опасность в чрезмерной “социализации” традиционно индивидуалистической Америки, наступлении на ее идеалы “снизу” – со стороны “низших” классов и народов, то Панарин усматривает ее в прямо противоположном – отказе правящего слоя от большого социального проекта эпохи модерна и торжестве “экономического человека” с его мелкой корыстью. “Экономический человек” сегодня готов кастрировать национальную культуру, тщательно выбраковывая все то, в чем он подозревает некоммерческое воодушевление и мужество самоотдачи” (Панарин А. Искушение глобализацией. М., 2001).

Не стану вмешиваться в этот спор. Отчасти потому, что оба суждения опираются на реалии многогранной американской действительности. Но прежде всего потому, что моя глава посвящена в первую очередь американскому характеру и лишь в связи с этим – обществу США.

Так вот о типичном американце. Точнее, типичном американском литературном герое, раз уж Зальцберг и Панарин настойчиво апеллируют к нему. Они напрасно думают, будто образ индивидуалиста, ниспровергателя, борца исчез из современной американской литературы. Он воскресает, к примеру, в романе Кена Кизи “Над кукушкиным гнездом” (по которому Милош Форман снял знаменитый фильм, к сожалению, во многом выхолостивший гуманистический, да и социальный пафос первоисточника).

Помните, Рэндл Макмёрфи – герой корейской войны, насмешник, пройдоха, хват, умеющий из каждого выжать и доллар, и пользу для себя, да так, что человеку от этого только приятно. Впервые появившись в романе, он произносит типичный для американской классики монолог: “Я привык быть главным. Я был главным тракторным наездником на всех лесных делянках Северо-Запада, я был главным картежником аж с корейской войны и даже главным полольщиком гороха на этой гороховой ферме в Пендлтоне...”   (К и з и   К е н.   Над кукушкиным гнездом. Пер. с англ. СПб., 2001).

Не ахти что – главный полольщик гороха. Однако вспомним, с чего начинал Мартин Иден. Важно быть первым. “Я самый главный”, – как учат в американских школах.

Но что это? Сценой для героя служат пропахшие мочой боксы сумасшедшего дома. Он и гибнет здесь, вступив в поединок со всесильной старшей сестрой мисс Гнусен – олицетворением бездушной дисциплины и порядка.

Что же случилось с американским героем? Иден и Каупервуд тоже бросали вызов обезличенному порядку – и сотням конкретных лиц, сильным мира сего, финансистам, политикам, издателям. А тут поединок с какой-то старшей сестрой сумасшедшего дома, пусть и могущественной в своем “кукушкином гнезде”.   П р о и г р а н н ы й   поединок!

Но не все так просто. Кизи пишет сатиру на современную Америку. Постоянно, быть может, даже с излишней (в ущерб художественности) жесткостью проводя параллели между “цитаделью Свободы” и узилищем для умалишенных. “Вот так же (как старшая медсестра. – А. К. ) тебя давят правительственные гады”; “так вот что стоит эта брехня про демократию”; “главная сила – не сама старшая сестра, а весь Комбинат, по всей стране раскинувшийся Комбинат” (выделено мною. – А. К. ).

Вся Америка – Комбинат, сумасшедший дом, – утверждает Кизи. В романе звучит и другое определение: “Америка – это телевизор”. Тоже нечто вроде “желтого дома”: тебе промывают мозги, формируют привычки и предпочтения, взбадривают и успокаивают по рецептам каких-то “старших сестер” или “старшего брата”.

Американцу, убеждает автор, – типичному янки, из тех, кто испокон века защищал страну и приумножал ее богатства, сегодня противостоит сама Америка. Враждебная всему индивидуальному, что воплощает свободу и жизнь. “Единственное, что можно – взорвать, к свиньям, все это хозяйство... все взорвать”.

Это и пытается сделать Макмёрфи. Но у него нет ничего, кроме собственной жизненной силы, кроме человеческой стойкости. Типичного, кстати сказать, “арсенала” героев Лондона и Драйзера. Однако в наши дни этого далеко не достаточно.

А теперь попробуем перевести сказанное с языка художественных образов на язык социологии. Вновь раскроем работу М. Лернера. И хотя ученый не разделяет бунтарских воззрений К. Кизи, он тем не менее вынужден признать: “Рядовой американец шаг за шагом сдает свои позиции в непрерывной борьбе с тиранией общественного мнения”. В другом месте Лернер поясняет: “От рождения до смерти личность испытывает давление, впрессовывающее (так!) ее в форму под названием “чего от тебя ждут”.

Лернер прослеживает нарастающую в американском социуме тенденцию   и г р а т ь   р о л ь,   санкционированную общественным мнением. Исследователь прямо не увязывает этот процесс с коммерциализацией американской жизни, однако в одной из глав (“Разновидности американского характера”) он изображает устрашающую ситуацию – “личность на продажу”.

“Я вовсе не хочу заклеймить американское общество как общество, построенное вокруг рынка, – осторожно начинает Лернер. – Но когда обмен товаров на деньги и, в свою очередь, покупка новых товаров начинают концентрировать вою общественную энергию, следующим логическим шагом становится превращение в товар и самого человека. Маркс ухватил суть явления, указав на “фетишизацию товара” в современную ему эпоху, когда товар (и особенно деньги) персонифицируются и становятся фетишем, а человеческий труд становится товаром. Если бы он писал сегодня, ему пришлось бы признать, что не только труд, но и любовь и личность как таковая стали предметом торговли” (выделено мною. – А. К. ).