Текст книги "Журнал Наш Современник №8 (2001)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

В поэме (поэт назвал ее “Светлана” – по имени колхоза) секретарь райкома ведет радиоперекличку с руководителями хозяйств и парторгами – в то время такой способ общения с народом был весьма распространенным... Один из персонажей поэмы – председатель колхоза “Горка”, оправдывая отставание в строительстве плотины, докладывает:

– Мало рук, и на носу уборка,

На нее у нас сейчас упор...

Секретарь:

– Не ссылайся на уборку, “Горка”!

Дай-ка мне парторга, где парторг?

Голос все суровей, и сквозь свисты,

Треск разрядов как металл звенит:

– Сколько на постройке коммунистов?

Как, скажи, работают они?

Помните, уборку и плотину

Спросим с вас, ведь вам народ вести.

Ты ж на самотек работу кинул,

Трудно стало – руки опустил!..

Автор резюмирует:

... Вел райком с колхозами беседу,

Говоря партийным языком –

Ясно, просто, радостно и строго...

Секретарь понимает, что положение в “Горке” трудное. И значит, вперед должны выдвинуться коммунисты – это было нормой жизни тех лет.

Если поэту довелось присутствовать на подобной перекличке, то он не мог не заметить, что все, происходившее у него на глазах, очень было похоже на то, что видел он – и не раз – на фронте. Чуть позже память продиктовала ему:

Был по ротам и батальонам

Нам зачитан приказ – и вот

Клич по фронту пошел поименный,

Ни в один Устав не внесенный, –

Коммунисты идут вперед!

И пошли вперед коммунисты,

Первый в грудь принимая выстрел...

Встал весь фронт, как один солдат...

Стихотворение А. Межирова “Коммунисты, вперед!”, появившееся вслед за орловским, оказалось очень похожим на него... Наверное – случайно... Потому что сутью, ядром государственной идеологии тех лет было это: “Коммунисты, вперед!”

В 1949 году поэма “Светлана” была завершена. Отдав ее в журнал, поэт в хорошем настроении приехал снова в Вологду. Первым делом занес экземпляр поэмы в редакцию газеты “Красный север”: обещал в тот еще, первый, приезд: “Если напишу, покажу!” Редакция приняла поэму, что называется, на ура и – редчайший случай – отвела для нее целых две полосы! Любили красносеверцы поэта-земляка! Сергей не мог не чувствовать этого, с улыбкой принимал поздравления и похвалы, был общителен – даже ростом казался выше, чем раньше.

Три года прошло после выхода в свет его книжки “Третья скорость”. Она для него была не просто счастливым дебютом – была серьезной заявкой на свое место в русской советской поэзии, и вот – настало время ту заявку подтвердить. Сергей считал, что “Светлана” и явится таким подтверждением. И не без основания: поэма с точки зрения техники стихосложения, языка и стиля выглядела вполне профессионально. Однако успеха, каким сопровождалось появление “Третьей скорости”, она не имела. В ряду “деревенских” поэм, печатавшихся в то время в журналах, она не стала открытием. “Сглаживание”, как тогда говорили “острых углов”, традиционный лиризм, когда речь шла о такой “материи”, как вечно обновляющаяся природа, сельский быт, снижали ее социальную остроту. И не потому, что вчерашний фронтовик не понимал этого, понимал, но не хотел – принципиально! – чтобы его песня прозвучала диссонансом тому победному, праздничному настрою, которым все еще жила страна, настрою, которым только и можно объяснить еще один подвиг народа – в непостижимо короткий срок (сегодня это особенно нас удивляет) поднявшего на ноги такого тяжело раненного великана, как Советский Союз. Не стала поэма открытием и с точки зрения крестьянской психологии, крестьянского миросозерцания. Поэт вскоре понял и это. Помню, с каким восторгом говорил он о деревенских стихах уже замеченного им поэта Николая Благова из Ульяновской области:

– Вы посмотрите, – обращаясь к нам, восклицал он, – какими образами парень ворочает:

Избы здесь как впряглись в огороды,

Так и тянут – аж рвутся плетни.

– Завидуешь? – подогрел друга Валерий Дементьев.

– Нисколько... Мне такое просто не дано.

Ответив так, поэт, по сути, признался, что деревня с ее вековечным укладом, с ее сложнейшими социальными и нравственными проблемами не его стихия. Да, он родился в деревне и жил в ней до шестнадцати лет, но не в крестьянской семье, а в учительской. А это – большая разница. Его сверстники к восьми-десяти годам умели уже лошадь запрягать, косить, орудовать пилой и топором, – он же в том возрасте знал одну лишь страсть – книги. Читал все, что было в школьной библиотеке. И все больше становился мечтателем, фантазером, мог рассуждать на любые темы – о белозерских князьях на поле Куликовом, о планете Марс, о книге Жюля Верна “Из пушки на Луну”; увлекался то рисованием, то конструированием радиоприемника...

Разносторонностью и широтой познаний Сергей явно выделялся среди нас, деревенских мальчишек. И в годы творческой зрелости именно эта сторона его натуры проявилась наиболее ярко. Главным средством его самовыражения стала поэзия мысли и сопряженная с нею философская, гражданственная поэзия в лучшем значении этих слов.

Но надо сказать, что на эту стезю ступил он не сразу. “Социальный заказ” и после поэмы “Светлана” еще долго довлел над его творческими замыслами, и он, с присущей ему искренностью, откликался на него. Великие жертвы, принесенные народом на алтарь Победы, рассуждал он, не могут не обернуться трудом, доставляющим человеку радость, достатком, семейным благополучием. Как фронтовик, он жил нетерпением увидеть Победу такой, какой она представлялась ему в окопе: “взглянуть – и глаз не отвести”. И очень радовался, когда замечал в ее облике привлекательные черты, пускай пока не очень значительные, но тем не менее оживляющие ее и одухотворяющие.

Где он успевал их подсмотреть? Да все там же, в “городке зеленом, деревянном”, в “милой районной столице...” Случилось однажды – завертела, закружила его жизнь, и не смог он навестить Белозерск и год, и два подряд. Устыдился, вспомнив об этом, бросил все, чем был обязан обеим столицам, помчался “домой” (Белозерск по-прежнему был для него “домом”). После затянувшейся разлуки встреча с городком была особенно волнующей: “На его дощатые мостки/ Наконец ступил я нынче летом./ Повстречались мы как земляки/ И проговорили до рассвета./ Он мне все показывал лицом,/ Просто и без хвастовства, как надо:/ Новый тротуар и новый дом,/ И деревья выросшего сада...”

Не ахти что показывал своему поэту послевоенный городок. Внешние приметы мирной жизни только-только намечались, но зато в домах вовсю уже обживались, как он выражался сам, “простые человеческие радости”. А это и кружка молока в руках ребенка, и духмяный каравай на столе, и вымытый с “дресвой и березовым голиком пол”, и кинопередвижка – пока не в клубе, а в школе, – где вчерашние фронтовики, а сегодняшние “механики и полеводы/ В шинелях сидят без погон”, и звучащая по местному радио песня удивительно голосистой “мастерицы кружевной артели” Шуры Капарулиной, и вечер стихов в колхозе, где он сам выступал... Когда еще такое бывало? Привлекло его внимание и невзрачное строение на площади базарной с вывеской “Фотография”. Глянуть – ничего примечательного. Но... “Здесь по воскресеньям утром ранним,/ С важностью особой на лице,/ В праздничных костюмах горожане/ Вытирают ноги на крыльце”.

Не в “фуфайках” уже, горожане-то, а в “праздничных костюмах”. А кто они? Служащие, рабочие? Да, но не только. “Вот на старом снимке, как в тумане,/ В мичманке парнишка юный встал.../ На Великом – Тихом океане/ Служит нынче грозный адмирал”. “Мастер фотографии” с гордостью докладывает об этом гостю: “Вон куда махнул парнишка-то! Из крестьян да в адмиралы”.

Книжку, в которую вошли эти стихи, он, признательно и нежно, назвал “Городок”...

* * *

Мечтателем, фантазером, как было сказано выше, Сергей Орлов прослыл уже в школьные годы. Таким он остался и повзрослев. В любой, мало-мальски подходящей обстановке он мог совершенно неожиданно для окружающих, да, кажется, и для самого себя, вдруг “отключиться” от разговора, задуматься о чем-то, “уйти в себя”, даже закрыть глаза... Ну, а уж в уединении – тем более...

Своим состоянием в такие минуты он однажды поделился даже с нами, читателями:

А с вами не бывает так?..

По вечерам, перед закатом,

Ты застываешь просто так,

Не грустью – мыслью вдруг объятый.

В другом стихотворении – о том же, но с еще большей выразительностью: “Хожу в раздумьях, как в одеждах...” Что это? Попытка самоанализа? Исповедь перед читателем?.. И то, и другое, – считал я до сих пор. Но оказалось, что есть в этом признании еще и третье – момент творчества. “У Сережи, свидетельствует вдова поэта, не было рабочей тетради, исчерканных вдоль и поперек листов, всю черновую работу он делал, как говорят школьники, “в уме”. И когда стихотворение приобретало законченный вид, он хватал любой, подвернувшийся под руку клочок бумаги и записывал его.

Я много слышал о народе:

Народ могуч, велик народ.

То он умен и благороден,

То он чего-то не поймет.

...Трещит башка от размышлений,

Так что же все-таки народ?

Кто он, младенец или гений?

Гигант или наоборот?

Не простые вопросы... В поисках ответа на них власть и сегодня ломает голову, как, впрочем, и оппозиция, а вместе с ними и политологи, и философы... и, кажется, безуспешно...

Но, добавлю, раздумья поэта – не только вопросы, но и тревоги: “Стал невыносимо дешев порох,/ А насущный хлеб подорожал”; и упреки: “Теперь легко Историю трясти,/ Тасуя годы, словно карт колоду”; и полемика:

“И Русь не та, и русские не те...”

Не те, конечно.

Ну, а те, чем плохи?

Те, что не те и, видно, в простоте

Перевернули ход самой эпохи.

...Земные потрясли материки,

Материки земные, а не поле.

А какими радостными мыслями был “объят” он в те дни, когда открыл для себя еще одно, может быть, восьмое чудо света – фрески Дионисия в одном из храмов Ферапонтова монастыря, находящегося, можно сказать, в окрестностях Белоозера. Красивым и зрелым плодом этих мыслей стали его лирико-эпические “Сказы о Дионисии”, в которых он раскрыл не только глубину миросозерцания великого живописца древней Руси, но и тайну его красок, волшебство его кисти:

Дионисий.

Синие выси.

Кисть, как факел в его руке...

И он в озеро кисть макал,

А потом он макал в дубравы,

В алых зорь золотой накал...

Поэт и через десять лет продолжал размышлять о чуде Дионисия, и стены храма, расписанного им, представлялись ему уже не просто фресками, а огромным художественным полотном, запечатлевшим одну из самых героических страниц истории русского народа – битву с ордой Мамая на поле Куликовом. Он вспоминал:

И застыл я, смирен и тих,

На вечерней заре в притворе...

“Застыл” и увидел славных русичей за минуту, может быть, до начала битвы:

На кольчужном их серебре

След зари блестел розоватый,

Копья, словно солнца лучи,

Были в их ладонях зажаты,

А у бедер остры мечи

И щиты у плечей покатых.

Лица юны, добры, строги,

И ни злобы в них, ни печали.

Будто их на пути враги

Смертью лютою не встречали.

Не очень часто, но все-таки случалось: Сергей делился своими раздумьями. Однажды, а было это, пожалуй, в конце пятидесятых годов, мы трое друзей-земляков – Орлов, тогда ленинградец, Дементьев – москвич и я – вологжанин – гуляли по Москве. Сергей завел речь о космосе, о спутнике, о полетах в космос первых “землян” – собачек Стрелки и Белки... “А знаете, – мечтательно сказал он, – у меня есть своя теория происхождения жизни на Земле... Точнее, не жизни, а разума, то есть человека. Хотите послушать?” Дементьев – с удивлением: “Но ведь существует теория Дарвина. Надеюсь, ты, великий теоретик (эти слова он произнес с заметной иронией), не опровергаешь ее?” – “В отношении Земли – опровергаю. А в отношении космоса... – Он не договорил. Сделал паузу, повторил: – Так хотите послушать?” – “Конечно!” – нетерпеливо ответили мы.

Я не смогу теперь передать рассказ поэта дословно – это было бы слишком смело с моей стороны, – передам своими словами лишь суть его. Итак, Сергей утверждал, что первой планетой нашей Солнечной системы, заселенной разумными существами, был Марс. На нем сотни миллионов лет назад кипела жизнь, цивилизация достигла такого расцвета, о каком мы, земляне, можем только догадываться. И самое главное: космос для марсиан не был уже загадкой, и они имели довольно полное представление о других планетах Солнечной системы, а уж о ближайшем своем соседе – планете Земля – самое обстоятельное. И когда ресурсы обжитой ими планеты пришли к концу, да и Солнце уже не грело, как прежде, они решили начать переселение на планету Земля, хотя на ней в то время было еще и жарковато (орбита Земли намного ближе к Солнцу), но адаптироваться к ее климату, считали они, все же можно. И вот космические корабли марсиан начали стартовать в направлении планеты Земля. Улетали не все – только самые сильные и здоровые. Старики и дети оставались “дома”. Умирать. Обживать новую планету марсианам было невероятно трудно. От поколения к поколению они все больше дичали, или, как выражается современная наука, деградировали. Через много-много поколений, опустившись до уровня каменного века, они начали наконец, движение по восходящей. Этому способствовало и изменение климата на Земле в лучшую сторону...

Захватывающе интересной показалась нам “теория” друга. Особенно поразила его догадка (предположение), что наши церкви и католические костелы и кирхи с точки зрения архитектуры не что иное, как смутная память человечества о космических кораблях, доставивших его предков на Землю. “Красивая теория”! – только и могли сказать мы. Ну, а Орлов – не был бы Орловым, если бы не попытался воплотить ее в поэтические строки...

...Летом 1958 года Сергей по командировке Союза писателей побывал в одной из стран Западной Европы. Вернувшись домой, как всегда, взялся за перо. Впечатлений было много, раздумья “одолевали”, просились в стихи. Именно тогда написалось стихотворение, о котором хочется сказать особо. Но прежде самые первые строки из него:

Мне этот город с кирхами, с костелами

Собой ракетодром напоминал.

Он странные рассказывал истории

И смутные догадки подтверждал.

Какие “догадки”? Да те самые, о коих он поведал нам с Дементьевым.

Не ласкова к марсианам была новая планета. Она кишела тварями, хищными зверями, угнетала жарким климатом. Поэт размышлял:

Чтоб жить на ней, родиться надо заново,

В крови и муках сгинь и вновь родись,

Все потеряй. Земля планета странная,

Все отобрав, оставит только жизнь.

Она в дугу здесь гнула их. Заставила

Одеться в шкуры, и в какой-то час,

Когда решила вдруг, что переплавила,

Она сама на милость их сдалась.

Все начали с азов владельцы разума,

Костер открыли, собрались в стада,

И все, что было им на ней отказано,

Бесстрашно возродили в час труда.

Так заканчивается это прекрасное стихотворение. Но поэт не включил его в трехтомник, и этому, как мы увидим дальше, была причина.

В 1977 году, ставшем последним в его жизни, им была задумана и уже начата поэма “Семь дней творения”. В ней поэт намеревался в абсолютно реалистических картинах описать “сотворение мира”, приписываемое Библией Богу, а на самом деле, как он считал, представлявшее собою длившуюся миллионы лет Историю воцарения разума на планете Земля. Напомню, что отрочество и юность поэта совпали с теми годами, когда церковь была отделена от государства, а школа от церкви, и не удивительно, что он считал себя атеистом и что первые две главы поэмы лишены какого бы то ни было божественного начала. Вот строфы о Марсе:

Гасло солнце в далях безответных.

Гасло солнце. Что еще искать?

Умирала ржавая планета –

Родина всего живого – мать.

...........................................................

Тыщи лет катились вспышки света

Через космос, в сторону Земли.

На нее, на синюю планету,

Молча улетали корабли.

Поэма, как видим, и по содержанию, и по концепции очень близка стихотворению, о котором речь шла выше. И поэт, видимо, предполагал включить его в поэму, может быть, в качестве пролога. К сожалению, она осталась незаконченной...

После памятной прогулки по Москве, когда Сергей изложил нам свою “космическую” теорию, минуло два-три года, а в нашей жизни – точнее, в истории земной цивилизации – произошло величайшее событие: в космос вторгся человек! Сергей торжествовал. Он буквально светился гордостью за Россию: русский ученый Циолковский обосновал возможность полета человека в космос, русский летчик Гагарин осуществил его! Поэму, замысел которой родился именно в те дни, он так и назвал: “Слово о Циолковском”.

...Вот он – учитель физики одной из калужских школ, известный в городе “фантазер”, “чудак”, удостаивается приглашения прочитать доклад “О звездах и пространстве” Дворянскому собранию Калуги. Дамы и господа смотрят на него, как на помешанного: увы, им не дано еще понять, что в нем осознает свое призвание “мятежный, гордый человек”:

– Я заявляю, господа,

Настанет время несомненно, –

С Земли межзвездные суда

Нас понесут во глубь Вселенной.

Как в колыбели,

Человек

Рожден Землей...

Но, в самом деле,

Кто заявил, что он навек

Остаться должен в колыбели?

Зал снисходительно молчит. Не понятый (в который раз?) и даже оскорбленный тупостью “просвещенных” господ, он покидает Собрание...

Идут годы, а он все еще один на один со своей дерзкой мечтой. И не только в Калуге – “во всей вселенной одинок”. Поэт глубоко сочувствует калужскому ученому-самородку и одновременно торжествует, теперь уже зная, что...

Не зря стремится к звездам гений.

И нужен будет небу он,

Как для Земли стал нужен Ленин.

Очень смелое сравнение, но отнюдь не случайное для поэта. Гениальный ученый-самородок и гениальный мыслитель-революционер, считал он, достойны друг друга, и должны стоять рядом.

 

* * *

Много-много раз слышал и видел своего друга читающим стихи аудитории, неизменно расположенной к нему, дружелюбной. Аудиторию – любую, – как старого воробья, не проведешь на мякине. Она не всегда может оценить художественные достоинства стихов, восхититься яркими эпитетами, сравнениями, метафорами, но уж отличить в них искренность от фальши, правду от лжи, подлинную гражданственность от позы – ее, как говорится, не учи. И когда Сергей негромким, но чистым баском, обращаясь к Матери-Родине России, читал: “Ты стала всем в моей судьбе./ А мне за жизнь свою, признаться,/ Как к матери, в любви к тебе/ Не доводилось объясняться”, – слушатели замирали, благодарные поэту за доверие стать свидетелями его почти интимного “объяснения”. И взрывались рукоплесканиями, когда в самом конце его звучало: “Я гением горжусь твоим,/ Что с правдою навек сроднился,/ И ты славна уж тем одним,/ Что Ленин у тебя родился”. Сергей любил это стихотворение и неизменно включал в программу своих выступлений, наперед зная, что искренность чувств, с которыми он обратился к России, не вызовет сомнения у слушателей. “Я гением горжусь твоим,/ Что с правдою навек сроднился”. “Гений” и “правда” – два самых значительных по смыслу слова поэт поставил рядом. Поставил обдуманно и твердо в пору своей поэтической и гражданской зрелости. И это вполне соответствовало поэтической традиции, начало которой положили два выдающихся современника Ленина.

“Я счастлив тем,/ Что сумрачной порою/ Одними чувствами/ Я с ним дышал и жил”. (Это С. Есенин.) “Но Ленин/ меж равными/ был первейший/ По силе воли,/ ума рычагам”. (Это В. Маяковский.)

Современник Орлова А. Твардовский продолжил традицию: “И высших нет для нас велений —/ Одно начертано огнем:/ В большом и малом быть как Ленин,/ Свой ясный разум видеть в нем”.

Был ли искренен С. Орлов в стихах о Ленине? В пределах знаний, доступных в те годы, бесспорно. Как, я думаю, и великие его предшественники В. Маяковский, С. Есенин, А. Твардовский.

Орловская маленькая Лениниана не оставит равнодушным никого и сегодня. Одни прочтут ее с пониманием и благодарностью, другие – с раздражением и даже злобой. И хотя этих, других, будет меньшинство, голоса их будут слышнее, потому что они пока на колокольне, а остальные у подножия ее. Они будут продолжать кричать, что все, что касается Ленина, не созвучно времени, устарело. И таким “коммунякам”, как Орлов*, и даже Маяковский, места на корабле современности нет и не будет.

Хочется сказать: не спешите, господа! Особенно с “кораблем” – он ведь, случается, и тонет. А вот История – в нашем случае История литературы – сооружение непотопляемое. И на нем уже заняли свои места и Маяковский, и Орлов, не говоря уж о Есенине. И выбросить их за борт невозможно. К ним можно лишь прикоснуться (в смысле – перелистать), чтобы понять время, в котором они творили, и веру, которой они жили.

Словно предвидя трагические события конца ХХ века и в то же время не веря, что они могут произойти, С. Орлов от имени своего поколения, полегшего костьми на поле боя, в надежде быть услышанным на Суде Истории, говорит:

Мы за все заплатили сами,

Нас не может задеть хула.

Кто посмеет в нас бросить камень,

В наши помыслы и дела?

Кто решится, нам глядя в лица,

Пережитое отмести,

В справедливости усомниться

Нами избранного пути?

Увы, дорогой поэт, нашлись такие: и “усомнились”, и “посмели”. Посмели и камень в нас бросить, и отвергнуть избранный нами путь. Это не значит, что они, “посмевшие”, открыли новый путь, – нет, они просто, как говорит народ, развернули оглобли назад... Но стоит напомнить им: цивилизация знает одно направление: вперед и выше! Попятное движение и тем более повторение – не что иное, как насилие над нею, которого она не терпит.

И когда поэт признавался: “Трещит башка от размышлений”, наверное, были эти размышления и о том, что смутно, но уже угадывалось в поведении – нет, не простого народа – вождей, и переполняло душу его тревогой. Именно о ней, этой тревоге, стихотворение, написанное им незадолго до смерти. Есть необходимость привести его полностью:

Христос распят, но жив Иуда,

И всходят над землей кресты.

На свете будет жить Иуда,

Покуда будут жить христы.

И молоток стучит со злостью,

Ища Христа среди людей:

Ведь надо же в кого-то гвозди

Вбивать, когда полно гвоздей.

Стучит старательно Иуда,

Летит серебреник на стол.

Ах, если бы случилось чудо

И все-таки Христос пришел!..

Пришел не так, как приходили

Все возвращенные с креста,

А в здравой памяти и силе

Ко всем, в ком совесть не чиста.

Доводилось слышать, что гражданственность, публицистичность стихов С. Орлова о Ленине, о партии, о времени, в котором он жил, не характерны для него как поэта, что они большей частью все-таки дань традиции и даже конъюнктуре.

Не стану тратить “слов” на опровержение подобных суждений, предоставлю слово самому поэту. В одной из критических статей (они составляют больше половины третьего тома его избранных сочинений) он сказал на этот счет: “В нашей поэзии подлинный поэт и гражданин – синонимы”. А в другой – еще категоричней: “Я глубоко убежден также и в том, что поэзию нельзя лишать главного в ней, то есть смысла и содержания; формалистическое творчество – явление вроде спиритуализма... Надо размышлять и заботиться о гражданском воздействии поэзии и мерой того воздействия определять силу ее и необходимость”. Добавлю: особенно в такое время, какое теперь переживаем мы.

В статье о поэте первой революционной волны Валерии Брюсове он с особенной силой подчеркнул его убежденность в том, что настоящий поэт всегда должен находиться “в вихре событий”. Полностью солидарный с этим требованием поэта-гражданина, С. Орлов, почти торжествуя, приводит строки из его знаменитого стихотворения “Кинжал”:

Поэт всегда с людьми, когда шумит гроза,

И песня с бурей вечно слиты.

Такая позиция, не преминул заметить С. Орлов, позволила В. Брюсову раньше, чем другим из его интеллигентского круга, разглядеть и понять гениальность Ленина:

Кто был он! – Вождь, земной вожатый

Народных воль, кем изменен

Путь человечества,

кем сжаты

В один поток волны времен.

* * *

Летом 1971 года Орлов по приглашению руководства Союза писателей России переехал в Москву – он был утвержден секретарем правления Союза по поэзии. Иметь дело с поэтами для него было привычно и интересно: в Ленинграде он много лет подряд заведовал отделом поэзии в журнале “Нева”, и потому предстоящие хлопоты на новом месте не пугали его.

Я, конечно, радовался появлению Сергея в Москве. Судьба снова сблизила нас – и не только по службе (“Наш современник” был органом Союза писателей России), но и домами: квартиру он получил на улице Марии Ульяновой, совсем недалеко от меня. Естественно, мы стали видеться чаще... Моих домашних поражала удивительная деликатность Сережи, его прямо-таки рыцарская предусмотрительность в отношениях с близкими, особенно с мамой – тогда еще довольно бодрой старушкой – и, конечно, с женой, которой после операции полагалась диета, и Сережа то и дело напоминал ей об этом, забывая напрочь... о себе. Ни разу не слышал, чтобы он заговорил вдруг о визитах к врачам или о намерении съездить на курорт, в санаторий – ни разу! А между тем... Но по порядку.

В июле 1977 года вместе с женой он приехал в Белозерск – не только для того, чтобы побродить по его тихим улочкам, повздыхать о юности, набраться впечатлений, начать писать... Он, еще в Москве, загорелся желанием посмотреть мою избушку, только что обретенную мною на берегу Новозера, в сорока пяти километрах от Белозерска, посмотреть и, может быть, самому обзавестись таким же уголком в родном Белозерье. Ведь до пенсии оставалось совсем уже немного...

Приехал, посмотрел, плотвичек поудил с лодочки... Я ему говорю: “Давай, стройся рядом... Озеро – рыбное, лес – грибной, болота – ягодные...” – “Нет, – отвечает, – мне надо поближе к Белозерску, к поликлинике... Сердчишко барахлит... А здесь – случись что – и “скорую” не вызовешь”.

Знал, оказывается, Сережа о своей болезни, знал давно и тревожно, раз о “скорой” думал. Однако и в этот раз ни словом не обмолвился о намерении что-то предпринять – побывать у врача, “достать” какое-то лекарство.

Переночевав в моей избушке, кажется, две ночи, Сергей уехал в Белозерск. Секретарь райкома Ю. А. Прилежаев “организовал” ему катер для путешествия в Мегру, точнее, на то место, где она стояла с незапамятных времен, растила хлеб, ловила рыбу, а в конце сороковых в связи со строительством Волго-Балта, как Китеж-град, ушла под воду... Но дом, в котором родился Сергей, единственный в Мегре кирпичный (был поставлен сто с лишним лет назад строителями Мариинской водной системы), не затонул.

Издали, как потом рассказывал Сергей, он смотрелся белым лебедем на воде, волновал душу. Катер подплыл к нему почти вплотную, Сережа, возбужденный, сбежал по трапу на сушу, обошел дом вокруг, нежно погладил его шершавые, начавшие уже осыпаться стены...

Нетрудно было понять: прощался...

От “Белого дома” – так назвали его сельчане, – вверх по реке, километров двадцать оставалось до Новой Мегры. Там, по обеим берегам реки (опять же у воды!), обосновались те из односельчан, которые не смогли покинуть родную землю, а в их числе близкие родственники Сергея по линии матери – Магаевы. С ними-то и хотелось повидаться поэту.

Но... вышло, что не повидаться приезжал, а попрощаться...

...В Москве его ждали обычные секретарские дела.

На ВДНХ вслед за “Днями” других республик был объявлен “День Российской Федерации”. Важность этого события подчеркивалась тем, что оно было приурочено к всесоюзному празднику – Дню Конституции. Союз писателей России в лице С. Орлова должен был обеспечить выступление на этом празднике российских поэтов, в первую очередь москвичей. Хорошая задумка – ничего не скажешь. Но как их собрать, москвичей-то? Позвонил Орлов одному – отдыхает на юге; позвонил другому – в загранкомандировке; третий – болеет, четвертый – устал от подобных “выступлений”...

В день праздника, утром, в одном “высоком” кабинете он должен был доложить состав группы, сформированной им для выступления на открытой эстраде ВДНХ. Как был принят его доклад – можно лишь догадываться... Скорее всего, с неудовольствием, а может быть, даже и с упреком: не хватало “громких” имен...

Легко ранимый, всегда помнивший, что такое достоинство и честь, поэт, видимо, слишком близко к сердцу принял прозвучавшие в кабинете слова... Ощутил боль в груди... Хватило характера встать, сделать несколько шагов до двери... переступить порог...

Случайный человек, проходивший в эту минуту по коридору, помог ему встать, довел под руку до машины... Когда захлопнулась дверца, шофер услышал негромкое, похожее на стон: “Домой...”

А надо бы в поликлинику, тем более что она была по пути... не верил, видимо, Сергей, что удар, случившийся с ним, серьезен и даже грозен... Дома, дойдя с помощью шофера и жены до кровати, сказал: “Ничего...отлежусь... хуже бывало...” – фронт вспомнил...

А потом была “скорая”... Вслед за нею “Реанимация”... бешеная гонка по улицам Москвы... укол в сердце...

Поздно...

...А машина продолжала еще лететь...

 

* * *

Умер поэт 7 октября 1977 года, когда ему едва перевалило за пятьдесят шесть. Всего четыре года не дожил он до шестидесятилетия – заветного рубежа, казавшегося на фронте далеким-далеким: “Кому-то, может, и повезет”... И когда оно, его шестидесятилетие, наступило, а было это 22 августа 1981 года, “милая районная столица” сделала все, чтобы достойно отметить его... Самым волнующим событием этого дня стало открытие памятника поэту в самом центре древнего городка: за плечами – земляной вал, чуть видные над ним купола соборов, а перед глазами – широкое, как море, Белое озеро, и красивейший на его фоне Преображенский собор.

Р-о-с-с-и-я...

В минуту, когда с памятника скользнуло вниз покрывало, всем собравшимся вдруг подумалось: пришел-таки поэт на свой юбилей... Пришел, поднялся на пьедестал и, тряхнув бронзовой шевелюрой, вскинул голову (таким изобразил его скульптор), и над притихшим городком – почудилось – полетел знакомый всем его голос:

А мы такую книгу прочитали –

Не нам о недочитанных жалеть!

“Мы”, а не “я”, – сказал поэт, сказал от имени ровесников, побратимов, от имени поколения, вступившего в бой, что называется, с марша, причем в обстоятельствах – хуже не придумаешь... А были в нем, в этом поколении, не только воины, но и поэты. Не каждый из них успел поведать потомкам, что и как было “в стане русских воинов” в годы войны. Школьный друг Сергея Ваня Малоземов, к примеру, точно не успел, а мог бы, мог, – Сергей в этом не сомневался.

Но зато успел парень из деревни Пестово, подручный кузнеца, к своим двадцати трем годам явить миру мужество и отвагу, преданность Родине, верность ее светлым замыслам. И Родина разглядела его в аду кромешном Сталинграда и назвала его Героем! Это и о нем думал поэт-танкист Орлов, когда писал, обращаясь к далекому потомку: