Текст книги "Жизнь трех клоунов. Воспоминания трио Фрателлини, записанные Пьером Мариелем"

Автор книги: Н. Табачникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

IV. Директора

«Невидимый, спрятанный за складками занавеса, я – душа и повелитель этой великой стихии», – мог бы сказать хороший директор про «свой» цирк.

Роль директора не ограничивается организацией материальной стороны дела, ангажементами, администрированием, заботами о рекламе и т. п. Если директор достоин своего звания, то одним движением плеча в соответствующий момент он может изменить направление всей нашей жизни.

В странствующих цирках значение директора еще больше: если он сумеет завоевать доверие артистов, он становится настоящим «отцом семейства». Брак, помещение денег, дальнейшие ангажементы, воспитание детей – обо всем советуются с ним. Так, несомненно, что разумная поддержка, которую директор цирка Медрано Бонтан[120]120
  Бонтан – в прошлом гимнаст, стал директором цирка Медрано по приглашению вдовы Жерома Медрано, который умер в 1912 году. Именно Бонтан пригласил братьев Фрателлини в цирк Медрано, где они проработали до 1929 года.


[Закрыть], оказывает Фрателлини, сыграла немалую роль в их карьере.

Он всегда был для них маэстро, вдохновителем, поддерживающим в них любовь к своей профессии, необходимую для хорошей работы.

Но по этому примеру нельзя судить обо всех директорах. Между ними есть, а еще больше были люди, которых наши друзья оценили по заслугам.

В странствующем цирке директор имеет полную возможность обречь труппу на гибель и подвергнуть ее самым ужасным невзгодам. Артист никогда не имеет денег, консульство его обычно не знает и, покидая труппу, он рискует умереть с голоду в чужой стране, языка которой он не знает и где он совершенно одинок. Доказательством служит проделка, жертвой которой стали акробаты в Лиссабоне во время войны. Они были приглашены на приличный оклад, но директор выговорил себе право в течение недели отказаться от контракта. Условились, что решение этого вопроса будет зависеть от приема публики.

В первый вечер – громадный успех, буря аплодисментов во всех яругах. Но на следующий вечер артисты переступают барьер при гробовом молчании. Едва началось представление, как с разных мест зала раздались свистки. Артисты смущены и в полном отчаянии возвращаются в уборную, готовые принять самые ужасные решения. «Наша карьера кончена… мы недостойны названия акробатов… Семья обречена на голод… Мы посрамлены!»

Директор приглашает их к себе; охваченные страхом, они являются в полной уверенности, что их рассчитают.

«Бедные друзья, вы не сумели понравиться португальцам. Но ваши номера неплохи, я бы не хотел расстаться с вами, не попробовав чем-нибудь помочь вам. Вот что я придумал, – это удовлетворит обе стороны. Я плачу вам половинное жалованье и оставляю вас в программе».

Акробаты соглашаются. На следующем представлении – колоссальный успех, один из самых крупных, выпадавших им на долю за все время их карьеры. Но новый контракт был подписан… Оказалось, что директор нанял людей, которые свистели, дабы у него был повод к уменьшению жалованья.

Клака[121]121
  Клака – люди, специально нанимаемые для аплодирования или освистывания актеров.


[Закрыть] все еще играет в Португалии большую роль. Она разделяется на три категории: у барьера арены сидят мужчины в цилиндрах, в креслах – молодые люди в мягких шляпах, а наверху – лица в фуражках. Это своего рода агитаторы, и они становятся буквально распорядителями успеха представления.

Сигналы подаются из директорской ложи, и задолго до изобретения беспроволочного телеграфа лидеры клаки пользовались таким способом передачи.

Упомянем кстати, что во Франции клака теперь не существует. Слишком дорого это обходится, и публика легко догадывается о происхождении незаслуженного успеха.

* * *

Несколько безвкусная шутка была специальностью Саламонского; почти все артисты – игроки, а Саламонскому невероятно везло. Когда артист высказывал намерение оставить цирк, Саламонский предлагал ему партию в покер. Саламонский выигрывал. Деньги артиста переходили в карман директора, и артист продолжал играть на честное слово. Поиграв так с часок (долг за это время основательно возрастал), они прекращали игру. Артист обращался к госпоже Саламонской, которая после хорошо разыгранной комедии соглашалась, как она уверяла, без ведома мужа, одолжить сто рублей.

Но разве мы не знаем, что наездник готов продать свою лошадь, лишь бы иметь возможность продолжать игру?

Наш несчастный игрок был теперь прикован к цирку, и Саламонский так рассчитывал выдачу авансов, чтобы артист всегда оставался у него в долгу.

Если же несчастный пробыл у него достаточное количество времени, он его отпускал и тогда, нужно отдать ему справедливость, прощал долг.

Но этот директор, надо сознаться, не отличался ни в какой мере тем великодушием, которым должен бы обладать глава цирка. Фрателлини работали с ним в течение десяти лет. Все эти годы он платил им значительно меньше, чем они заслуживали, не считаясь с пользой, которую они приносили цирку. У них не было ни пфеннига, когда они с ним разошлись: он одолжил им несколько рублей, которые им были необходимы, чтобы просуществовать до следующего ангажемента, но взял с них ростовщические проценты. Кому известно, с каким презрением относились Фрателлини ко всякого рода денежным комбинациям, тот поймет, с каким чувством они вспоминают этот поступок.

* * *

Достойна удивления дисциплина, которой подчиняются клоуны в своих отношениях с директором. В начале войны директор-испанец Париш пригрозил Альберу немедленным увольнением за то, что тот не раскланялся с ним при встрече за кулисами. Альбер вовсе не собирался оскорбить его; он был погружен в мысли, вызванные полученным из Италии письмом.

Если наблюдать со стороны, то странствующий цирк можно сравнить с кораблем. Там очень развит дух товарищества, и каждый ангажированный директором артист принадлежит к команде «корабля», перенося гнев директора и его недоброжелательность.

Два берлинских директора, Буш и Шуман, вечно враждовали друг с другом; они были непримиримыми конкурентами.

Однажды их труппы встретились на вокзале маленькой узловой станции в Германии. На перроне был настоящий кавардак: плохо разгримированные артисты, лошади, сундуки, реквизит. Директора не раскланялись, но после язвительного замечания одного из них они подлетели друг к другу, точно разъяренные петухи. Двадцатилетняя вражда наконец нашла себе выход. Они схватились врукопашную на глазах у своих изумленных артистов. Но вдруг без всякого сигнала, в один миг, взволнованные, ринулись в драку все артисты; в потасовке приняли участие и женщины, и как раз они оказались неистовее всех. Клоун схватился с иллюзионистом, наездник боксировал с акробатом, жонглер вцепился в волосы эквилибристке. Начальник станции растерялся… Едва только он смог, он дал сигнал к отправлению поездов, и свистки локомотивов вернули обе труппы в нормальное состояние. Артисты бросились в поезда, грозя из окон друг другу кулаками, но поезда двинулись в разные стороны; лишь на перроне остались следы побоища – шляпы, парики и палки.

Эта непримиримая вражда переходит из поколения в поколение. Директора, как короли, делятся на династии, и в течение столетия, а иногда и больше, Франкони, Ранси[122]122
  Ранси – династия цирковых артистов, родоначальником которой был Теодор Ранси, открывший свое первое небольшое шапито в 50-х годах XIX века. Так было положено начало крупному состоянию, позволившему впоследствии Теодору Ранси открыть по всей стране около 200 временных цирковых зданий, а в 1882 году построить в Леоне, на Саксонской улице рядом с Кур-де-Бросс, стационар на три тысячи мест, еще один был открыт в Женеве. Представители этой династии более ста лет руководили цирком Ранси.


[Закрыть] или Прайс передают свое предприятие по наследству.

Родоначальником такой семьи обычно является артист, который благодаря везению или упорному труду стал владельцем маленького балагана. Усилиями сыновей и внуков этот балаган превращается в большой цирк. Эти предприниматели знают все трудности ремесла комедиантов; работая сами, они изучили все тонкости циркового искусства и потому являются часто самыми требовательными патронами.

Примером такого везения может служить история семьи Франкони, один из представителей которой много лет был директором Зимнего цирка в Париже.

Первый Франкони родился в Венеции в царствование Людовика XV и умер почти в столетнем возрасте в 1836 году в Париже. Он был блестящим наездником, вероятно, единственным из венецианцев, никогда не видавших лошадей среди своих лагун.

Антуан Франкони работал с братом Минеттом, и они первые ввели в цирке упражнения на лошади без седла и карусель со свободно бегающими лошадьми.

Адольф Франкони, сын Минетта, соединился с Фердинандом Лалу; они показали впервые большие батальные пантомимы. В эпоху Реставрации Франкони имели большое влияние на общественное мнение. Как Беранже своими песнями, Эпиналь[123]123
  Эпиналь – город во Франции, где с XVIII века производились эпинальские оттиски (картинки), своеобразная разновидность лубка, раскрашенные с помощью трафарета гравюры на дереве.


[Закрыть] – картинами, так они – представлениями будили в обществе воспоминания о Наполеоне и тем помогали тяжелой борьбе против ультрароялистов.

Несмотря на это, Луи-Филипп[124]124
  Луи-Филипп I – король Франции с 1830 по 1848 год.


[Закрыть] пригласил Лорана Франкони преподавателем верховой езды для принца Жуанвиля, герцога Омаля и принцессы Клементины. А сын Лорана, Виктор Франкони, дрессировал лошадей Наполеона III.

После Седана[125]125
  Седан – город в Северо-Восточной Франции, арена двух известных сражений.


[Закрыть] Виктор Франкони вернулся к традиционной профессии семьи и открыл два цирка; одним из них – Зимним цирком – он руководил двадцать пять лет.

* * *

Вот другой пример: семья Ранси, один из потомков которой недавно выступал в Медрано. Нет такого провинциального города, который не пробудился бы от обычного оцепенения при приезде цирка Ранси.

Имя Ранси пробуждает воспоминания о ярмарках; видишь перед собой толпу народа, окружающую гарцующих наездников, толпу, пропитанную запахом пота, пыли, еды и скота, выражающую непосредственную, грубую радость, напоминающую удар цимбал в спящем городе среди ночи.

За кулисами цирка можно услышать анекдоты о директорах, имена которых забыты. Кто сможет понять их суть, тому откроется трудноуловимая психология комедианта.

Если Буш, например, приглашал нового артиста, он сидел в креслах во время его первого выступления. В довоенное время директор, подчиняясь традиции, появлялся во фраке и в цилиндре. Дебютирующему артисту заранее сообщалось:

– Обратите внимание на цилиндр патрона!

И в самом деле: если Буш был доволен, он легким толчком сдвигал шляпу на затылок; если же работа артиста ему не нравилась, он глубоко надвигал ее на лоб, почти на самые глаза. В этом случае директор, сам того не замечая, оказывался лучшим Рыжим представления.

Этот второй его жест был для неудачливого артиста верным признаком, что ангажемент он не получит; вскоре после возвращения артиста в уборную директор обычно посылал за ним, и отказ не заставлял себя долго ждать.

Один клоун удачно подшутил над Бушем. Он был осведомлен о значении движений директорской шляпы, хотя Буш проделывал это совершенно машинально; как раз во время первого выступления клоуна цилиндр патрона не предвещал ничего хорошего. Вдруг во время реплики шталмейстера клоун остановился, потом обратился к публике и проговорил своим обычным голосом:

– Господа, имею честь сообщить, что меня через час отсюда выгонят. Взгляните на шляпу нашего симпатичного директора: когда она надвинута на глаза, это знак его недовольства. Простите меня, но я хотел бы его опередить.

Тремя прыжками клоун очутился за барьером, прошел в свою уборную, запаковал свой скромный багаж и исчез прежде, чем изумленный Буш успел подумать о том, что его надо задержать.

Но часто поспешное заключение директоров не соответствует впечатлениям публики. Знатоки – журналистам это хорошо известно – воспринимают одно и то же произведение (будь то цирковой выход или книга) совершенно иначе, чем публика. Хороший директор – цирка или газеты – должен быть разносторонним и уметь подойти к каждому новому явлению без предвзятости.

Немецкие цирки были очень богаты, и некоторые директора, как, например, Ренц, ангажировали тот или иной номер на целый год, ставя его в программу лишь в продолжение нескольких недель. Изъяв таким образом номер из обращения, они устраняли всякую возможность конкуренции.

Такая система приносила большой вред артистам. Потеряв контакт с публикой, они ржавели в вынужденном безделье.

У Карре была другая фантазия. Он был большим интриганом и к тому же отличался исключительным честолюбием: показаться где-нибудь с увешанной орденами грудью было для него высшим наслаждением. Когда в Голландии королева Вильгельмина посетила гала-представление и осталась им очень довольна, один из сопровождавших ее камергеров, собрав труппу, объявил ей, что на следующий день она получит подарки в благодарность за доставленное королеве удовольствие. Карре побледнел и быстро отвел в сторону камергера.

На следующий день, как и было обещано, тот же камергер, снова собрав артистов, произнес небольшую речь; вот приблизительно ее содержание:

– Милостивые государи: наша милостивая повелительница предпочла вместо излишней расточительности украсить того, кто собрал вас и чье отличие придаст блеск вам всем. На меня возложено поручение передать вашему директору, господину Карре, этот орден.

Лицо Карре сияло гораздо больше, чем лица его артистов.

* * *

Плеж[126]126
  Плеж – директор небольшого цирка-шапито, пользовавшегося у публики неизменным успехом вплоть до Второй мировой войны.


[Закрыть] – замечательный человек, соединявший врожденную хитрость (он родился в Руане) с изумительной фантазией. Он заменил пуговицы своего сюртука двадцатифранковыми монетами, ослепительно блестевшими при свете люстр. Но слава сопряжена с некоторыми неудобствами, и Плеж никогда не покидал кулис, предварительно не спрятав хорошенько свой сюртук. Дома он должен был прятать его в несгораемый шкаф, а путешествуя, боязливо и любовно следил за этим элегантным кладом.

Плеж ввел безвкусный дебютный номер, который он ставил, несмотря на все, украшая его с добродушной наивностью. Он начинался с «кадрили дам». Весь женский персонал выходил на арену и под щелканье бича проделывал все упражнения, которые обычно делают лошади – переменный шаг, двойной шаг и т. п.

Кстати, мы заговорили о биче: кто бы мог подумать, что надо годы работать, чтобы научиться владеть им в совершенстве? Дрессировщик безошибочно определяет место, в которое надо ударить лошадь, и классическое упражнение состоит в том, чтобы сбить золотую монету с крупа лошади. Шуман достиг того, что мог ударом бича рассечь на лету подброшенное яблоко или обезглавить крысу. Он делал узел на биче, чтобы он громче щелкал.

Не нужно думать, что бич является лишь средством принуждения или наказания. Он необходим, когда дрессированные лошади должны ходить по арене с размеренностью часового маятника; щелканье бича придает их шагу эту размеренность, и удача конного номера часто зависит всецело от режиссера арены.

Плеж не умел ни читать, ни писать, как, впрочем, и старик Ренц. Когда получалась почта, он во время репетиции раскладывал ее в манеже, и каждый брал адресованное ему письмо. Плеж тотчас же собирал в кучу оставшиеся письма, не считаясь с тем, были ли они адресованы на его имя или на имя отсутствующих артистов. Он никогда не сознавался в своей неграмотности и тайком сжигал оставшиеся письма; тем хуже, если при этом погибали и письма, адресованные другим.

Как изменились времена… Перед дебютом нового артиста Плеж в своем рыжеватом, золотыми монетами украшенном сюртуке иногда обращался с речью к публике, придерживаясь обычаев папаши Базоля[127]127
  Речь о директоре одного известного в те времена цирка.


[Закрыть]:

– Господа, честь имею сообщить, что господин X., которого вы сейчас будете иметь возможность приветствовать аплодисментами, обходится мне ежедневно в сто франков.

И публика вместо того, чтобы прийти в восторг…

Однажды в Орлеане он увлекся собственным красноречием и, объявляя о водяной пантомиме, заявил, что ее постановка стоила ему тридцать тысяч франков.

Вдруг раздается насмешливый голос сверху:

– Врешь!

Плеж был разъярен, но развеселившаяся публика продолжала отпускать по его адресу всевозможные замечания. Наш директор чувствовал себя, как черт в святой купели. В это время шталмейстеры начали накачивать насосами воду для пантомимы; Плеж, в пылу своей защитительной речи, сделал шаг назад и… бух!.. К восторгу зрителей, он уселся в наполненный водой бассейн.

На следующий день многие посетители этого представления явились снова, они хотели еще раз посмотреть выход Рыжего, за который приняли они случайное директорское интермеццо.

Некоторые директора достигали на арене иных эффектов. Фернандо[128]128
  Фернандо (наст. имя Фердинанд Беерт) начинал в цирке Готье, где ухаживал за животными, затем работал у Дежана, а потом обосновался в Монмартре – тогда маленьком городке близ Парижа. Здесь в 1873 году он поставил маленький парусиновый шатер, дела которого быстро пошли в гору. Через два года (в 1875-м) каменный цирк, ставший впоследствии храмом клоунады, принял своих первых зрителей.


[Закрыть], знаменитый наездник, выстроивший цирк Медрано, был задет в своих лучших чувствах одним дрессировщиком лошадей, высмеивавшим рассказы шестидесятипятилетнего директора о его былых подвигах.

– Ладно, ладно, – сказал ему Фернандо. – Завтра вы сами сможете быть судьей в этом вопросе!

Во время следующего представления он велел оседлать лошадь, вынул из своего сундука трико, которое лежало там уже добрых тридцать лет, и под аплодисменты публики и своих артистов показал, на что способен человек, когда задето его самолюбие.

Правда, он слез с седла с основательным сердечным припадком.

* * *

Так как мы заговорили снова о цирке Медрано, то напомним, что его основатель был раньше клоуном. Медрано[129]129
  Жером Медрано (1849–1912) – веселый клоун, ставший звездой цирка Фернандо. Публика дала ему прозвище «Бум-Бум» за выкрик, которым он давал знать оркестру, что ему нужна барабанная дробь. Когда в 1897 г. сын Фернандо повесил на дверях цирка объявление о том, что здание сдается или идет на слом, Медрано купил его и назвал новый цирк своим именем – зрители приходили «посмеяться у Медрано».


[Закрыть] был очень суров со своими артистами, и так как он был на практике знаком со всеми профессиональными хитростями и уловками, то надуть его или растрогать было нелегко. Все же основанием цирка Медрано он оказал большую услугу цирковому искусству.

Работая в дирекции Франкони, Фрателлини как-то должны были сделать «смертельный прыжок» через две пушки, лошадь и человека. Так как упражнение это было очень опасно, они отказались повторить его. Франкони пришел в бешенство.

– Как, вы не хотите прыгать? Вы ведь ничем не рискуете. В дни моей молодости я делал такие опасные прыжки десятками. Ладно, подождите, я вам сам покажу, что можно сделать, если обладать некоторой дозой мужества.

С этими словами Франкони сбрасывает сюртук, идет в манеж, задумывается на минуту и говорит:

– В конце концов, мне, директору, нет ни малейшей необходимости прыгать. Можете идти к черту и делайте что хотите!

* * *

Но отношение директоров к труппе стало значительно лучше. В наше время цирк – большое коммерческое предприятие; директор управляет им так же, как управлял бы фабрикой или торговым домом. Он советуется со своим администратором и становится своего рода коммерсантом.

Как и все виды искусства, цирк индустриализируется.

V. Клоуны в своей среде

Инстинктивное чувство заставляет нас определять душевные свойства людей по их внешности, и ничто так не поражает, как прекрасная душа урода или трусость, спрятанная под маской мужественности.

Несоответствие между веселым видом и печальной душой – одна из самых больших неожиданностей, бросающихся в глаза тем, кто наблюдает клоунов в их частной жизни. Без сомнения, они в чем-то отличны от нас, так как их искусство является результатом не просто сознательной работы, а служения своему призванию.

Но есть моменты, когда они не клоуны, а такие же люди, как мы все; моменты, когда их волнуют те же вопросы, что и всех нас, – семья, голод, любовь…

Я вспоминаю один вечер: три Фрателлини, уже загримированные, обсуждали предложенный им контракт. Выход этой недели – «Русские балерины» – представлял собой зрелище трогательное и грустное, как сон: Поль и Альбер были в своих гротескных костюмах танцовщиц, в причудливом гриме, рядом с Франсуа, одетым в классический костюм клоуна. За этими масками и блестящими тряпками, вызывающими взрывы смеха, скрывались человеческие души, отцы, заботящиеся о хлебе насущном для своих детей и жен.

Уноситься фантазией в заоблачные дали, дышать атмосферой цирка, потом, точно с другой планеты, вдруг возвращаться к действительности и видеть, как клоуны превращаются в отцов семейств – это самое необыкновенное переживание, которое может дать цирк.

Вот одно из объяснений существования той пропасти, которая лежит между клоуном и рецензентом. Скоморох не сознает, какое удивление он в нас вызывает в те моменты, когда его поведение кажется ему вполне естественным. Его жизнь состоит из постоянных столкновений профессии с повседневностью, и то, что нам представляется фантастическим, бессмысленным кошмаром, для него только мгновение богатой бурями жизни; нормальное становится исключением, а фантастическое правилом.

Как-то я разговорился с Виктором, сыном Поля. Он готовился к выходу в «Музыке», и масса народу, толкавшаяся в уборной, не давала мне возможности стоять рядом с ним во время гримировки. Беседа коснулась интимных переживаний; вдруг он поднялся и подошел ко мне.

«Ветер коснулся моего лица и волосы стали дыбом», – как сказано в Священном Писании. Я беседовал с возбуждающим страх привидением, с воплощением комизма! Я не верил своим глазам. Я начал беседу с молодым человеком, прекрасным по внешности и духовному складу, и вследствие внезапного изменения, ускользнувшего от моих взоров, уже видел перед собой его карикатуру, прикрывавшую его душу грубой маской. Тон нашей беседы не изменился…

* * *

Борьба за существование в жизни клоуна не менее жестока, чем во всякой другой профессии. Для нас особенно интересно, что она у скомороха принимает непосредственный, грубый и откровенный характер. Она совершенно не похожа на затаенную борьбу с ее печальными уловками, которыми цивилизация скрывает и маскирует древнюю, как голод, необходимость.

Борьба за существование обнаруживается главным образом в соревновании между артистами. Это в большей или меньшей степени присуще всем людям; в этом не было бы ничего удивительного, если бы некоторые обстоятельства связанных с этим драм не были выдвинуты на яркий свет арены и не сопровождались бы прыжками и смехом перед публикой.

Постоянные опасности и неожиданности приводят артиста к верной оценке жизни – очень дешевой. К тому же надо заметить, что месть и расплата в цирке иногда ужасны. Об этом можно судить по некоторым анекдотам, выбранным из тысячи существующих.

Когда Франсуа был наездником, он нашел однажды свою лошадь окровавленной и охваченной паническим страхом. Один из врагов, оставшийся неизвестным Франсуа, перерезал ей жилы, и ее пришлось убить. Таким образом, он потерял не только лучшего товарища, но и свой рабочий инструмент.

Другой раз Фрателлини ставили «Бой быков» с двумя собаками, которые с помощью картонных голов были превращены в быков. Посреди представления собаки остановились, вздрогнули и упали мертвыми. Наши друзья, охваченные страхом, бросаются к ним – собак отравили. Успех, который всегда имел этот номер, яснее всякого расследования говорил о причине отравления.

Но соперники не всегда удовлетворяются животными для осуществления своей мести. Убийство подстроить нетрудно – оборвавшиеся веревки или внезапное головокружение – разве трудно найти людям, подвергающим ежедневно свою жизнь смертельной опасности, правдоподобное объяснение для печального происшествия?

В одном из странствующих цирков, имени которого мы не назовем, директор влюбился в артистку, работавшую на трапеции. Его мольбы, угрозы, принудительные меры не могли ее заставить изменить мужу, и она с заслуженным презрением отнеслась к низости старика поклонника. Однажды растянули предохранительную сетку, подвязали веревки, и публика возбужденно ждала только что объявленного последнего номера, в котором артистка после многочисленных опасных упражнений под куполом упадет в сетку, где она будет некоторое время подпрыгивать, как мяч. Вначале все было вполне благополучно, и когда загремели барабаны, ярусы дрожали от захватывающего нетерпения. Артистка высоко поднялась и бросилась вниз… подхватившая ее сетка вдруг разорвалась!

На полу арены лежало маленькое, раздробленное существо, белое трико которого окрасилось алыми полосками; его подняли и вынесли, как куклу, сломанную ребенком.

Немедленно произведенное расследование выяснило, что сеть была посередине сожжена серной кислотой, и петли при прикосновении падающего тела, порвались. Когда о случившемся хотели известить директора, его тело нашли в конторе: он покончил с собой.

Самоубийство было самым откровенным признанием своей вины.

* * *

В другой раз Франсуа спасся лишь чудом.

Он выступал в качестве наездника, и его лошадь была недостаточно объезжена. В тот вечер он решил поупражняться немного за кулисами перед самым выходом, чтобы размять члены.

Лошадь понесла бы и убила его, если бы несколько прибежавших конюхов не удержали ее с большим трудом. Доискиваясь причины непонятного возбуждения лошади, нашли, что преступная рука заменила канифоль, которой обычно посыпают спину лошади перед вольтижировкой, мелким стеклом.

Другого рода месть заключается в том, что насыпают в трико порошок, вызывающий зуд. Соединяясь с потом, порошок этот причиняет невыносимую боль, и Альбер, с которым сыграли такую штуку, должен был прервать номер и побежать в уборную, где он, как припадочный, катался по полу. Он всегда с ужасом вспоминает эту жестокую проделку.

Но справедливость требует сказать, что соперничество между клоунами редко принимает подобные формы, и, хотя эти скверные шутки и вызываются желанием мести, они редко доходят до попытки убийства.

Классическая «шутка» заключается в том, чтобы вбить в стул гвоздь; клоун садится на него… и с быстротой молнии вскакивает. С Полем раз позволили себе такую вещь и – какое невезение! – кусок материи от брюк остался на стуле. Зрители нашли это очень комичным. Но он не разделял их мнения.

Недавно работал в Медрано иллюзионист Стин. Он между прочим залезал в громадный железный шар, наполненный водой, который запирался висячим замком; потом он вылезал из этого шара каким-то невероятным образом. Конечно, воду всегда подогревали. На одном из первых представлений он, уже выйдя на арену, заметил, что теплую воду заменили ледяной, и должен был с опасностью для здоровья, дрожа от холода, окунуться в нее на пять минут.

И после такой проделки нужно все-таки приветливо улыбаться публике, говорить любезные слова и вести себя так, как будто ничего не случилось.

Кто знает, может быть, у этого веселого клоуна дома умирает ребенок; может быть, тот акробат через минуту разобьется насмерть, а может быть, укротитель зверей, по-видимому, чувствующий себя как дома в клетке хищников, предчувствует наступление своего последнего часа.

* * *

Один из братьев Фрателлини стал в России жертвой проделки, к счастью, не имевшей тяжелых последствий. Из метлы, свиного пузыря, веревки и смычка он сделал монохорд[130]130
  Монохорд – уникальный музыкальный инструмент времен Античности.


[Закрыть]. Однажды во время представления он берет инструмент, вдохновенно становится в позу, начинает играть… Ни звука… Смущение… В зале ропот… Новая попытка, и тот же результат.

Не теряя присутствия духа, он осматривает смычок; оказалось, что кто-то смазал его салом: смычок скользил по струнам, и они не издавали ни звука.

Что можно предпринять в таком случае? То, что сделал Фрателлини. Он объяснил публике причину своей неудачи и предложил ей быть судьей этого поступка.

Но нас спросят, как можно безнаказанно затевать подобные проделки? Приходится делить уборную со многими товарищами, а это и обеспечивает им безнаказанность. Только очень известные клоуны имеют отдельную уборную.

* * *

Вот одна из классических проделок, характерная для комедиантов, уже выходящая за пределы шутки и граничащая с неприличной конкуренцией.

Когда в труппе появляется новый клоун, он сразу встречает столь же приятное, сколь неожиданное внимание со стороны своих коллег. Они восторженно рассматривают его маски и реквизит, беседуют с ним о новых выходах. А потом наш доверчивый клоун неожиданно видит, что все его трюки исполнены другим за три номера до его выхода; только теперь он понимает причину любезной предупредительности, с которой его встретили.

Но не следует делать слишком поспешных выводов на основании этих кратких замечаний. Не со злобы поступает так клоун со своими конкурентами, своими цирковыми соперниками – его поступки объясняются недостатком чувства меры или, вернее, даже отсутствием лицемерия, столь характерного для обывателей. На арене он поступает, как томимый жаждой странник у колодца в Сахаре, если в колодце воды хватит лишь для одного, в то время как приближается к нему еще кто-то.

К тому же клоуны редко погружаются в макиавеллистические рассуждения; примирения у них быстры и искренни. К душе клоуна вернее, чем ко всякой другой, применимо сравнение с чистым источником, в котором отражаются и мрачные грозовые тучи, и ясное небо.

Как бы сильна ни была его ненависть, в десять раз сильнее его товарищеское чувство. Мы рассказывали уже, как сострадание заставляло Фрателлини играть у больных, но мы хотим попытаться, кроме того, дать представление о глубокой солидарности, объединяющей всех комедиантов.

Трудно рассказывать подробно о некоторых случаях – от этого пострадала бы скромность Фрателлини, – и потому мы, не называя имен, дадим несколько примеров этого всегда действенного в душе клоуна чувства.

Артист искренне любит свою профессию. Он часто помогает товарищу не в силу личных симпатий, а из уважения к его работе. Он понимает, что его громадный труд на пути к общему для них идеалу не должен прерываться по причинам материального характера, и часть денег, зарабатываемых тяжелым трудом, артисты отдают на дела милосердия. Складываются, чтобы купить наезднику, лишившемуся лошади, новую; воспитывают детей товарища, погибшего во время работы; помогают новичку, у которого нет денег купить необходимый реквизит.

* * *

Кто знает, каким ужасным призраком для артиста является мысль о своей бездарности, тот поймет черту исключительного милосердия на следующем примере.

В Испании старый бесталанный клоун работал с таким же старым и посредственным артистом, исполнявшим роль Рыжего. Однажды Рыжий заболел, и клоун был вынужден прекратить работу. Он находился перед угрозой голода. Альбер предложил ему:

– Не хотите ли, чтобы я заменил вашего товарища, пока он болен?

Клоун с благодарностью согласился, и Альбер играл с ним намеренно скверно, чтобы не затемнить своего коллегу; он был настолько тактичен, что изменил свой грим, чтобы публика его не узнала и чтобы на его долю не выпал успех, который он хотел доставить старому клоуну.

Эта история раскрывает перед нами характерную особенность цирка: всестороннюю солидарность артистов одного и того же жанра. Если один заболевает, его товарищи вынуждены прекратить работу; они связаны друг с другом, как сиамские близнецы. Все у них общее: кошелек, личная жизнь, горести и радости. Создается подобие семьи, и узы не менее крепки, чем узы крови.

* * *

Фрателлини играли большую роль в сохранении подобных связей. Рвалась одна из них – и Фрателлини, долго и много путешествовавшие по всему свету, всегда находили подходящего человека для замены. Их здравый ум часто предупреждал и вновь налаживал непоправимые разрывы компаньонов.

Мы уже не говорим о реквизите, костюмах, музыкальных инструментах, которыми они так часто снабжали многих товарищей.

Мораль этой любви к ближнему сдержанно и добродушно мне как-то изложил Франсуа:

– Делать добро – лучший способ нажить себе врагов; если хочешь заслужить любовь всех товарищей по профессии, надо прежде всего быть лишенным всякого таланта, чтобы у них не могло зародиться опасения встретить в твоем лице соперника.

* * *

В цирке не бывает длительных корпоративных объединений. Это большой недостаток; если бы комедианты смогли выработать определенный статус и заставить работодателей соблюдать его, их жизнь была бы значительно легче и тяжелая борьба за сносную жизнь, которую им приходится вести, потеряла бы свою остроту.