Текст книги "Жизнь трех клоунов. Воспоминания трио Фрателлини, записанные Пьером Мариелем"

Автор книги: Н. Табачникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Покупатель – шталмейстер Саламонского – ушел со своими двумя животными. Тем временем семья уложила все вещи, костюмы и реквизит и на тройке помчалась галопом в одну из отдаленных гостиниц. Они в виде залога оставили директору свои сундуки, наполненные песком и камнями. В новом пристанище они встретили покупателя с обоими его приобретениями.

Тотчас же они поехали на какую-то находившуюся далеко от города железнодорожную станцию, чтобы затруднить Безанно преследование. Эго был настоящий ночной поход.

В полночь тройку окружили фосфорические точки – это были волки. Лошадь понесла, но хищники не оставляли преследования. К счастью, Густаву удалось выстрелами из револьвера убить нескольких из них. Другие отстали, чтобы сожрать своих мертвых или раненых братьев, и так тройка намного опередила их.

Поль научился от своего отца обращению с лассо. Из веревки от сундука он быстро соорудил его, и ему удалось поймать легкораненого волчонка. Его приручили, и через год он играл роль в пародии на «Красную Шапочку», а теперь его шкура красуется у Альбера в качестве коврика перед кроватью.

Наконец за несколько минут до прихода поезда они достигли станции.

Облегченно вздохнули Фрателлини, когда они наконец очутились в вагоне.

На первой же остановке Поль услыхал, как кто-то спросил проводника:

– Нет ли в вашем поезде цирковых артистов?

Услыхав эти слова, вся семья спряталась под скамейками, но Альбер чихнул, когда железнодорожный служащий осматривал отделения. Он был настолько же удивлен, увидев их, насколько наши друзья были смущены, очутившись в таком двусмысленном положении. Густав был сдержан, так как опасался клеветнических указаний Безанно.

– Вы – Фрателлини?

– Да.

– Почему же вы прячетесь под скамьями?

– Мы привыкли так спать.

– Странная привычка! Я вас ищу по приказанию княгини X., супруги губернатора, которая хочет устроить частное представление; если вы согласитесь участвовать, вам хорошо заплатят.

Поль согласился за всех; они были счастливы, что приключение кончилось так благополучно.

* * *

Саламонский встретил Фрателлини с большим почетом. Во время этого второго ангажемента произошла их знаменитая борьба с Дуровым[74]74
  Речь идет о знаменитом русском цирковом артисте Анатолии Леонидовиче Дурове, звезде русского цирка, работавшем в цирке Саламонского одновременно с братьями Фрателлини.


[Закрыть], проливающая яркий свет на нравы клоунов.

Саламонский охотно устраивал в каждой программе состязания. Его система состояла в том, чтобы поставить несколько однородных номеров и этим заставить артистов стараться превзойти в глазах публики своих соперников.

Несмотря на соревнование, которое возникало при пользовании этим методом, последний все же принес много вреда. Он лишал представление его заманчивой пестроты и утомлял зрителя.

Теперь такие состязания невозможны. Они имели бы еще смысл (если в них вообще есть какой-нибудь смысл) для знатоков. Но надо сознаться, что варьете испортили вкусы публики. Ее больше интересуют эффектные номера, чем упражнения, показывающие акробатическую изобретательность или талант клоунов. Нужны годы, чтобы воспитать хорошего зрителя; ведь немногие цирки имеют своих постоянных посетителей; цирк Медрано является в этом отношении счастливым исключением.

Итак, Саламонский ангажировал целый ряд клоунов: прежде всего Фрателлини, затем Вельдемана[75]75
  Вельдеман – клоун-дрессировщик, работавший в России в цирке Саламонского c дрессированным ослом.


[Закрыть], Танти[76]76
  Артистов с фамилией Танти русский цирк знал нескольких, в данном случае речь идет, видимо, о многолетнем премьере цирка Саламонского Танти-Бедини, который был и клоуном, и наездником, и акробатом, и дрессировщиком, и музыкантом.


[Закрыть] и, наконец, знаменитого Дурова.

Этот русский клоун-балаганщик больше обязан своей славой случайным обстоятельствам, чем таланту. По его собственному выражению, он был политическим клоуном. В своих выходах он пародировал действия тиранического правительства России, что имело особенный успех, так как всякая критика власти в печати была запрещена.

Вместе с тем это был замечательный человек, обладавший колоссальным честолюбием; человек, не пренебрегавший никакими средствами, чтобы добыть себе широкую популярность.

Однажды Саламонский в плохом рекламном дифирамбе, помещенном на арене, написал: «Дуров – полубог цирка». Дуров, прочтя это, бросился к нему.

– Господин Саламонский, вы, по-видимому, считаете, что есть клоуны, которые могут превзойти меня? Вы осмелились написать, что я – полубог цирка; кто же, по вашему мнению, его бог?

Он работал с черной свиньей и как-то, когда на представлении был губернатор, направил свою свинью в зал к группе чиновников.

– Как, скверное животное, ты хочешь покинуть меня и вернуться к своей семье?

Произошел скандал, которого он и добивался. Его тут же арестовали, и он вынужден был заплатить крупный штраф, но зато прослыл мучеником за свободу.

Фрателлини тоже работали со свиньей, и, снедаемый профессиональной завистью, Дуров решил погубить их.

Он стремился лишить их симпатий публики и с этой целью затронул весьма чувствительную у славянских народов струнку: он во имя России протестовал против вторжения иностранных клоунов. Такая постановка вопроса, не имеющая ничего общего с искусством, достойная служить оружием лишь для посредственности, имела некоторый успех у наименее культурной части русской публики. В противовес ей в защиту Фрателлини и Танти выступила интеллигенция.

Спор разгорался с необычайной быстротой, и вскоре весь город разделился из-за клоунов на два лагеря.

Саламонский радовался, так как сборы повысились.

Он нашел блестящий выход, который должен был удовлетворить всех.

Объявлениями и газетными статьями оповестил он всю Москву о предстоящем публичном примирении артистов, уже за восемь дней все билеты были проданы. Все ожидали события, представлявшего исключительный интерес.

Дуров, Вельдеман, Танти и Фрателлини с разных концов вышли на середину арены. Собравшись там, они обменялись холодными поклонами, пожали друг другу руки, поцеловались и вернулись в том же порядке, как и пришли.

Поднялась суматоха и крик; Москва поняла, что с ней сыграли шутку.

Совершенно необоснованно выдумку этой глупой шутки приписали Дурову, что чрезвычайно повредило ему в общественном мнении. Его выходы встречались молчанием, и безвкусие, которое сквозило в его невеселом юморе, сильно сократило ряды его друзей.

Газеты с некоторыми подробностями сообщили о его смерти, но это известие, несмотря на все успехи Дурова, было принято довольно холодно.

Через две недели после этого, во время выхода Фрателлини, необычайно громким одобрением обратил на себя всеобщее внимание какой-то господин в первом ряду. Когда он наклонился над барьером, изумленная публика закричала:

– Дуров!

– Нет, не он, его дух, – ответил замогильный голос, и Дуров ушел, оставив публику в недоумении.

Через некоторое время он снова начал выступать, но из-за холодности московской публики, признававшей теперь только Фрателлини, решил расстаться с цирком.

Он предупредил об этом Саламонского за два часа до представления. Мольбы, угрозы – ничто не помогало. Он не изменил своего решения, и даже вмешательство госпожи Саламонской, пришедшей поддержать просьбы мужа, не могло сломить упрямства клоуна. В конце концов добрая женщина, выйдя из себя, призвала на него проклятие Господа.

– Госпожа Саламонская, меня проклинали директора всех цирков, но, по крайней мере, до сих нор мне не приходилось страдать из-за этого. Я никогда не поверю, что Господь Бог имеет дело с цирковыми директорами. Оставьте меня в покое, как я оставляю вас!

Он уехал, сняв с плеч наших друзей большую тяжесть. Но все же Дуров оказался им полезен: в этом состязании их талант достиг своего апогея.

VI. Воспоминания

В той или иной степени все мы заражены романтизмом, и духовный образ представителей различных профессий вызывает у нас литературные реминисценции. И все же в этом мире мышление отдельных людей не так уже сложно: не рок, о котором говорят Байрон и ему подобные, а забота о завтрашнем дне и удовлетворение хорошо исполненной работой составляют содержание человеческого мышления. Я убежден, что палач – такой же человек, как и все мы, что он спокойно проводит свои ночи и доволен, если хорошо выполнил свою работу. Он интересуется служебными предписаниями своей профессии и, играя с женой в шестьдесят шесть[77]77
  Карточная игра.


[Закрыть], прислушивается к спокойному дыханию детей, спящих в соседней комнате. Он не состоит в родстве с Манфредом[78]78
  Манфред – герой одноименной поэмы Байрона, обладавший магическими способностями и общавшийся с демонами.


[Закрыть] или Ганом Исландцем[79]79
  Ган Исландец – чудовище в человеческом обличии из юношеского романа Виктора Гюго.


[Закрыть] и, за исключением профессии, его интересы ничем не отличаются от интересов человека, принадлежащего к цивилизованному миру.

Но мы заняты не воспоминаниями Monsieur de Paris[80]80
  Так называли в эпоху Французской революции палача.


[Закрыть]. Мы взяли его лишь как исключительный пример, разумеется, исключительный лишь в наших глазах, так как он сам не находит ничего удивительного в своей профессии палача.

Клоуны по роду своих занятий тоже представляются нам чем-то необыденным.

Они могут быть приличными людьми, как все наши друзья, могут быть и негодяями, если позорят свою профессию.

Романтический пример, к которому следует относиться особенно осторожно, – это клоун-неврастеник, полный тоски, печали и мечтаний и лишь на арене обретающий свою веселость. Может быть, такой тип и существует, но мы не встречались с ним, и Фрателлини стоят от него очень далеко. Основа искусства клоунов – непосредственность, и печальный клоун играл бы очень плохо. Наши друзья сохраняют вечную молодость; радости и горести переживают они глубоко, но забывают их быстро, как и все художники, при этом основа их духовной структуры постоянна. Трудно представить себе клоуна – неизлечимого меланхолика, дающего зрителю веселье, которого не хватает ему самому; такое раздвоение личности невозможно. Я говорю о добровольном раздвоении, так как мне кажется, что здесь кроется объяснение очень сложного явления, которое можно пояснить некоторыми примерами.

Клоун в повседневности – это не тот же человек, что на арене; первый живет воспоминаниями о втором, а второй живет истинной жизнью и никогда не вспоминает о первом.

Все мы имеем свою работу и свои печали. Надо писать, служить своему призванию, устраивать дела, когда дома стонет больной ребенок. В этом нет ничего исключительного, это лишь печальная действительность, одно из явлений борьбы за существование.

Но подумайте о душевном состоянии клоуна, заставляющего смеяться тысячи детей, в то время как его собственный сын умирает! В этом есть действительно что-то ужасное. Без сомнения, клоуны страдают не меньше, чем всякий другой отец, но не следует думать, что этот контраст (большей частью неосознанный) между профессией и страданием порождает какие-то исключительные взрывы горя или своеобразный душевный садизм, как нас хочет в том уверить некоторая часть литераторов.

Все это гораздо проще, искреннее и печальнее. Клоун во время выхода должен думать только о своей работе, иначе она будет плоха, его выгонят из цирка, и детям нечего будет есть.

Вот еще случай, когда клоуну нужна исключительная выдержка: при физической боли. Я видел, как Альбер смешил до упаду весь зал, в то время как сам страдал от жесточайшей простуды, и мне думается, что для этого нужно было подлинное мужество. На арене часто получают различные повреждения, но мне никогда не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь жаловался на это. Они с юности настолько закалены, что дитя цирка обладает большей силой воли и физической выносливостью, чем многие взрослые люди.

Двумя способами можно понять драму клоуна: один – это вообразить себя на его месте; это способ внешний, неверный, но им стоит воспользоваться. Как бы ни был он малоценен, он все же может показать образ нового, изумительно простого смысла жизни.

Другой способ – верный, но почти неосуществимый, состоит в том, чтобы вдуматься, понять, что переживает клоун перед лицом катастрофы. Это почти невозможно, так как мы, люди другого образа мышления, не умеем думать, как клоуны.

Поль как-то рассказывал мне, как он узнал в Вене о смерти сына. Он работал у Буша[81]81
  Пауль Буш – владелец цирков в Гамбурге, Вене, Бреслау и Берлине.


[Закрыть]; его сын в это время был болен корью. На утреннике он, несмотря на все, добросовестно провел свой номер, но едва он перешагнул через барьер, как к нему бросился шталмейстер:

– Поль Фрателлини, иди скорее домой, твой сын умирает!

Поль пришел вовремя, и мальчик испустил последний вздох у него на руках.

По этому поводу режиссер сделал изумительное замечание:

– Надо было сказать ему позже. Он еще может испортить нам вечернее представление.

Я спросил Поля:

– Вы пришли к смертному одру сына, не разгримировавшись?

– Разумеется. Я не хотел терять времени, получив печальную весть.

Когда подумаешь об этом, становится ясным сложный вопрос. Какая замечательная сцена! Этот Рыжий в своем смешном наряде, загримированный, как привидение, плачет у смертного одра своего сына!

Еще два слова о Поле: он не хотел терять времени на переодевание, он пошел, как торговец идет в своей рабочей блузе. От этого горе не стало ни сильнее, ни слабее – это было горе отца, потерявшего своего ребенка.

Я спросил как-то Франсуа о самом захватывающем воспоминании его жизни. Он тихо бормотал несколько мгновений, и по его сдавленному голосу, затуманенному взору я понял всю ужасную драму, которая встала перед ним, как будто переживаемая снова.

«Наша мать умерла утром, а вечером мы должны были выступать. Оглушенные горем, мы совершенно механически проделывали все трюки до той сцены, где один из нас, убитый выстрелом, становится объектом похоронной процессии. Завернутого в чудовищное покрывало, с помелом у шеи, обрызганного водой с метлы, его в карнавальном шествии уносят с арены.

В этот момент так сильно захватило нас горе, что мы заплакали. И наши слезы между двумя каприолями были так смешны на белом гриме, что от грома раздавшихся аплодисментов чуть не обрушился потолок. Чем больше душили нас рыдания, чем ужаснее были гримасы нашего горя, тем громче раздавались крики одобрения: наше горе приняли за хорошо сыгранную пародию …

Через три дня мы хоронили мать.

Подобную же драму нам пришлось пережить в Лондоне. Мы давали бесплатное представление в детской больнице, переходя из палаты в палату. Бледные детишки приподнимались в своих кроватках, и мы трое, имевшие одиннадцать своих детей, вложили всю душу в это маленькое представление. Через закрытую решеткой дверь мы неожиданно увидели повернутые в нашу сторону плачущие личики. Это были заразные больные, и входить к ним было неблагоразумно. Но их взоры умоляли нас. Для клоунов не существует инструкций; мы вошли к ним, начали свои прыжки, и личики их сразу просветлели. Но вдруг мы заметили там на постели… еле видный под покрывавшим его одеялом… мертвый ребенок… и наши прыжки… мы вспоминаем о своих детях… но сиделка делает нам знаки. Мы не должны дать заметить. Другие дети еще не поняли, в чем дело, и они не должны догадываться о драме, свидетелями которой мы сделались. Еще четверть часа мы, точно ничего не случилось, продолжали давать друг другу пощечины и проделывать прыжки… перед этим мертвым ребенком, который был ровесником наших старших детей».

* * *

Повторяем: рассказывая о своих скитаниях, Фрателлини редко предавались печальным воспоминаниям. Именно они меньше всего врезались в их память, и гораздо охотнее наши друзья рассказывают веселые анекдоты, свидетелями или действующими лицами которых они были.

В частности, один из анекдотов показывает наивность, являющуюся отличительной чертой комедиантов, и вечную юность их души.

В Италии Фрателлини служили в цирке Фашио, директор которого был очень религиозен и особенно усердно молился Мадонне. Просьбу о хорошей погоде он сопровождал обещанием поставить ей большую трехфунтовую свечу, но если шел дождь, что обозначало для циркового балагана отдых от работы, Фашио собирал всю свою труппу на арене. Как священник нового культа, он напоминал Святой Деве все добро, которое он сотворил во имя ее; вся труппа с непокрытой головой, коленопреклоненная, должна была его выслушивать. А потом он выходил взглянуть, услыхала ли Святая Дева его мольбу. Обычно это первое напоминание было безрезультатным. Тогда Фашио предлагал труппе встать в позу молитвы и награждал Мадонну самыми разнообразными проклятиями. Труппа должна была хором повторять их и часами читала ни в одном молитвеннике не указанную литанию[82]82
  Литания – молитва в форме распева, состоящая из повторяющихся молебных воззваний.


[Закрыть].

Был ли Фашио искренним, как неаполитанцы, украшающие веками святого Януария[83]83
  Святой Януарий – священномученник, почитаемый христианами, покровитель Неаполя.


[Закрыть]? Или он перед самим собой разыгрывал комедию? Шутил ли он в иные минуты над своей внешней религиозностью? Был ли он послушен инстинкту, подобно ребенку, ударяющему стол, о который он ушибся? Chi lo sa?[84]84
  Кто знает? (ит.)


[Закрыть] Только он и милосердная Мадонна могли бы нам открыть эту тайну.

* * *

Во время войны с бурами[85]85
  Война с бурами – война Британской империи с республикой Трансвааль и Оранжевой республикой (ныне – ЮАР).


[Закрыть] Фрателлини были приглашены в Зимний цирк[86]86
  Зимний цирк в Париже получил свое название в 1873 году и носит его по сей день; прежде этот цирк, открытый в 1852 году, назывался цирком Наполеона и лично император Наполеон III, коронованный девятью днями ранее, открывал его, а с 1870-м это был Национальный цирк.


[Закрыть]. Все помнят, что в это время англичан очень не любили во Франции. Директор использовал это и поставил большую пантомиму «Англичанин и буры», главные роли которой были в руках Фрателлини.

Случилось так, что роль Рыжего в вечернем представлении исполнял англичанин Конрад. Он был взбешен ролью, которую играли в пантомиме его земляки, и свои обязанности Говоруна[87]87
  Говорун – клоун, роль которого заключалась лишь в том, чтобы подавать реплики Рыжему.


[Закрыть] исполнял со злобой в душе. Директор это заметил, и его озарила блестящая мысль одеть его в хаки – форму солдат королевы.

Клоун проникся мыслью, что судьба государства и честь англичан в его руках. С этого дня он играл свою роль со все растущей страстностью, делая всевозможные гадости бурам и вел себя, как черт, выкуренный ладаном.

В конце пантомимы его берут в плен и подвергают преувеличенным мучениям. Он никогда не возмущался этим концом, и никогда его гнев не переходил границ, поставленных ролью. Он блестяще разыгрывал комедию, которой сам почувствовать не мог.

* * *

Приключение, с которым пришлось столкнуться нашим друзьям в Блуа[88]88
  Блуа – город во Франции.


[Закрыть], заслуживает того, чтобы быть рассказанным учеником Эдгара По.

Фрателлини работали под полотняным куполом, и, как это часто бывает в странствующих цирках, арена не была покрыта ковром, а помещалась прямо на земле. В данном случае это был род чернозема, который очень пачкал костюмы. Наши друзья были не очень довольны, когда, упав на арене, они ближе познакомились со свойством этого чернозема. Франсуа упал и расшиб руку до крови каким-то твердым предметом, выступавшим из земли. Стали разглядывать, и Франсуа в ужасе вытащил челюсть. Когда арену стали уравнивать, выкопали еще много сломанных костей, несомненно, человеческих. Артисты пришли в ужас. Отыскали подрядчика, который доставил землю; он сообщил, что она взята со старого кладбища.

Это было замечательное зрелище, когда веселые клоуны танцевали и прыгали на человеческих останках!

Поль рассказывал нам:

– Мне захотелось изобразить Гамлета. Я поднял бесформенную кость и воскликнул: «Вот все, что осталось от человека! Кому принадлежал этот череп: королю или арлекину?» Череп? Увлекшись, я поднял кусок кости ноги.

* * *

Это пример неприятных случайностей, встречающихся в каждой богатой приключениями жизни. Настоящие трагедии в жизни клоуна связаны с его профессией.

Одним из самых тяжелых ударов, нанесенных нашим друзьям судьбой, была смерть Луи в Варшаве. Положение было угрожающее, не говоря уже о том, что значит потеря человека, с которым их связывала тридцатилетняя дружба и любовь.

Луи чувствовал себя больным в течение двух дней и был так слаб, что за кулисами валился на пол и свою энергию восстанавливал громадным напряжением в минуту выхода на арену. Поль помогал ему гримироваться и переодеваться. Было видно, как ужасно он страдал. Но клоун похож на того врача, о котором Ницше говорит, что он не имеет права болеть. Луи терпел, пока не почувствовал, как, несмотря на нечеловеческое напряжение, силы оставляют его. Он умер через несколько часов от нервной горячки. Тот, кто сам перенес эту ужасную болезнь, поймет, какая нужна сила воли, чтобы бороться с нею и, будучи ею застигнутым, продолжать работу.

В день похорон все же Фрателлини должны были играть. Первое время цирковой Говорун давал Полю возможность продолжать свои выходы, но долго это не могло длиться. Поль рассказывает: «Я ощущал долгое время тяжелое чувство, как при пробуждении после кошмара, когда из уст Говоруна слышал ответы, которые обычно давал мне брат. Меня охватывал жуткий трепет, который я должен был превратить в комический эффект; меня душили рыдания, которые приходилось обращать в смех».

Семейные обстоятельства заставили Фрателлини разделиться на две труппы. Когда Луи умер, Альбер и Франсуа служили в Магдебурге; там жила и их мать. Когда они опять вернулись в Варшаву, то, увидев горе вдовы брата и грозящую ей нищету, решили работать вместе.

Таким образом, они могли кое-как обеспечить существование своим пяти племянникам и невестке.

Благодаря этому решению, продиктованному истинной любовью, образовалось трио Фрателлини. Разве не справедливо, что такие хорошие побуждения в конце концов увенчались успехом? Хоть раз доброта получила свою награду!

Из способностей трех братьев, из психологического каскада, который могли дать хитрый Франсуа, манерный, самоуверенный Поль и веселый дурачок Альбер, Фрателлини добились изумительных эффектов. Случайные обстоятельства дали им возможность создать гениальный ансамбль.

До них выходы шута и его серьезного партнера базировались на хитрости клоуна и глупости Рыжего. Фрателлини изменили тип Рыжего; они не хотели делать его идиотом и придали ему, я не сказал бы – интеллигентность, которая по цирковым традициям присуща напудренному клоуну или Говоруну, но глупое тщеславие недалеких людей.

Андре Варно[89]89
  Андре Варно – парижский критик и журналист.


[Закрыть] пишет: «Их трое, тот, в классическом, роскошном, усеянном блестками костюме, – изобретатель, зачинщик всех проделок. Остальные два – статисты, но какие статисты! Один – лгун, напыщенный, но веселый малый с художественной шевелюрой, своей игрой и костюмом обнаруживающий богатую фантазию. В противоположность ему его товарищ – сама корректность, олицетворенное сознание своего высокого достоинства. Он выглядит провинциальным нотариусом, он чувствителен, вспыльчив, но его полное достоинства и самоуверенности поведение не внушает доверия. Он способен на все, в нем собраны все недостатки людей, пользующихся прекрасной репутацией».

Оставим интеллигента, вспыльчивого клоуна Франсуа, и обратимся к «напыщенному» Альберу. Правда, он дурачок, загримированное лицо которого выражает постоянное удивление; глупое и вместе с тем высокомерное поведение приводит к ужасным катастрофам. Он появляется на арене и, лишь взглянув на него, уже знаешь, что это тот, кто получает пощечины, удары и побои. И в самом деле, они сыплются на него со всех сторон, он широкими неловкими жестами защищается от них. Публика смеется от души, радуется, сразу узнав в нем жертву. В этом кроется инстинктивная лесть общественному вкусу, которая хорошо знакома рассказчикам и писателям. Люди радуются, когда они что-нибудь предугадывают.

Обратимся теперь к Полю. «Сама корректность, олицетворение высокого достоинства, самолюбия». Он почти не похож на Рыжего. Он почти барин. И публика сразу угадывает: этот барин что-то скрывает, и его вид простака таит в запасе для своих товарищей не одну проделку. Но (и в этом – искусство Фрателлини) хитрый нотариус получает свою долю и смеха и побоев. Это особенно комично, потому что публика не предвидит такого продолжения.

Франция, или скорее, Париж должна была дать таланту Фрателлини окончательную шлифовку. Весной 1923 года трогательное событие показало им место, которое они заняли в жизни Парижа, – место, которого до них не достиг ни один клоун.

Вся труппа театра «Комедии Франсез» пригласила их в дом Мольера, чествовала их там, восхваляла и благодарила, подарив им «Золотую книгу»[90]90
  Видимо, речь идет об элитной книге о французском театре в кожаном переплете.


[Закрыть]. Они с умилением вспоминают об этом дне. Ничто не могло их тронуть больше, чем сознание того, что лучшие артисты мира обращались с ними как с равными, как со старыми товарищами.