Текст книги "Жизнь трех клоунов. Воспоминания трио Фрателлини, записанные Пьером Мариелем"

Автор книги: Н. Табачникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Не успевают они уйти с арены, как тотчас же начинают критиковать выступления этого вечера. Они говорят на флорентийском диалекте, но их мимика так выразительна, что мне становится понятным предмет их спора. Они приходят к заключению, что тут надо кое-что прибавить, там убавить, такой-то реквизит пустить в ход, – и так изо дня в день. Редко выход остается без изменений два вечера подряд.

Этой постоянной работой, этим вечным внесением поправок объясняются беспрерывные успехи Фрателлини. Они всегда сомневаются, никогда не бывают довольны собой. Но не является ли это свойством всех истинных художников?

* * *

Кроме номеров, о которых мы говорили, хочется еще упомянуть об интермедии, о том коротком скетче, который ведут обычно Рыжий и Говорун, в то время как наездник или акробат отдыхают. Это короткое интермеццо[111]111
  Интермеццо – небольшое комическое представление, разыгрываемое между номерами.


[Закрыть] вставляют специально, чтобы дать возможность артистам перевести дух.

Шаривари[112]112
  В книге Е. Кузнецова шаривари описан так: «…Это коллективный номер, при котором артисты труппы, тренированные в прыжках, будучи костюмированы клоунами и августами и имея во главе подлинных клоунов и августов, взапуски прыгают с батута, непрерывной вереницей мелькая в воздухе, и с гамом один за другим падают на предохранительный матрац, после чего крутят серию сальто, с радостными выкриками заполняя манеж своими взъерошенными и вздыбленными телами. Шаривари, исполнявшееся также без батута, чаще всего ставилось в начале представления, открывая собою программу» (Кузнецов Е. Цирк. М.; Л., 1931. С. 190–191).


[Закрыть] – выход всех Рыжих во время приготовлений шталмейстеров к следующему выходу.

Пантомима была в прежнее время большим представлением, интересным и по постановке, и по игре ансамбля; они имели большой успех в немецких цирках и в «Ипподроме». Свободная обработка темы давала повод к устройству различных шествий, демонстраций зверей и к роскошным декорациям. «Новый цирк» в Париже остался им верен, так как там есть бассейн. Наивность текста производит неприятное впечатление, по крайней мере до тех пор, пока блестящие выходы масс статистов, зверей и роскошные декорации не заставят забыть о ней.

III. Публика

Зритель бывает иногда лучшим творцом номера. Мы никогда не выходим на арену, не посмотрев в дырочку занавеса на публику; мы расспрашиваем товарищей после их выхода: «Хорошая публика?» – «Так себе», или же: «Сегодня исключительная», иногда: «Как лед, ничего с ней не сделаешь».

Но это все только неопределенные впечатления. Лишь в момент, когда мы перешагнули через барьер, начинаем мы чувствовать духовный облик массы, обратившей свои взоры на нас.

Мы окружены своеобразной аурой; многочисленные обращенные на нас, полные ожидания взоры создают особую атмосферу; симпатии публики окутывают нас туманом, и как только мы начинаем играть, для нас не существует ни утомления, ни потрясений, ни отступлений.

И каждая страна имеет свою публику. Каждая страна? Нет, каждый город и даже каждый день недели. Нужно уметь с публикой обращаться: что хорошо для одной, не годится для другой. От умения угадать настроение массы зависит успех. Но для этого надо обладать чутьем, которое не дается ученьем, – без чутья успех немыслим.

Кто из смотревших на львов в клетке не спрашивал себя, что эти звери о нем думают? Так и клоун рассуждает о публике, которая держит его в сетях своего одобрения или критики. Мы побывали во всех углах Европы. Многие вспоминают из своих путешествий виденные ими ландшафты, другие – счета в гостиницах, третьи – обычаи страны. Для нас город состоит из нескольких тысяч незнакомых людей, которые нас крепко держат, отделяют от мира и которых мы должны смешить, не зная ни их вкуса, ни их особенностей.

* * *

Одиннадцать лет провели мы в России; мы побывали в ее больших и маленьких городах. Бедная, милая Россия! Какие прекрасные воспоминания сохранили мы о ней; какая благодарная публика – русская масса! У каждого славянина родственная клоуну душа, душа развенченного, немощного клоуна, юмор которого поражает почти до ужаса.

Бедная Россия!.. Где эти железные дороги, по которым поезда тащатся со скоростью десяти миль в час? Где покрытые снегом пути, бесконечные, печально мечтающие степи, кабаки, в которых крестьяне угощали нас (разве может платить артист?) вкусной едой и водкой?

Петербург с мрачным массивом Петропавловской крепости, Невский проспект; Москва с переливами колоколов, похожая в золотых сумерках на волшебный город, пробуждающийся от тысячелетнего сна, как Винета остзейских саг[113]113
  Винета – легендарный славянский город, предположительно располагавшийся на острове в низовьях Одера; остзейскими губерниями называли прибалтийские губернии.


[Закрыть].

В России все классы населения составляют превосходную публику, но мы и там, как всегда, предпочитали интеллигенцию. Лишь она интересовалась нами не только как клоунами, но и как людьми, кроме того, она всегда в подходящий момент выражала нам свое одобрение, что является очень ценной поддержкой во время работы.

Слишком элегантная публика всегда думает, что хороший тон требует сдержанности и в веселье; она не хочет быть захваченной представлением и думает, что излишнее веселье может быть сочтено за наивность; эти люди смеются, но со снисходительным видом, и кажется, что они всегда жалеют о том, что позволили себе рассмеяться.

Обычная публика искренна в выражении своей радости; все шутки имеют у нее успех, даже самые старые, но ее веселье, быстро возникая, столь же быстро улетучивается.

Каждый год в России мы давали гала-представление, на котором присутствовала аристократия. Такой же обычай существовал лет тридцать тому назад во Франции, и мы жалеем, что ныне он забыт.

Среди русских дворян был человек, не последовавший своему истинному призванию: князь Куракин мог бы быть лучшим клоуном, какого только можно себе представить; он обладал редкой независимостью и врожденным чувством комизма; он веселил нас не меньше, чем мы его. В Петербурге он посещал нас каждый вечер. Когда наши дети выходили на арену, он опрокидывал им на голову корзину торговца апельсинами и мятными лепешками. Как только мы поворачивались спиной, весь рой детей, забыв о пантомиме и о выходе, ползал на четвереньках, подбирая рассыпанные лакомства.

Он был сослан отчасти из-за нас благодаря шутке, которую он позволил себе с царем.

Царь часто посещал цирк. Однажды, когда отец сделал «обезьяний» прыжок, у него лопнул сюртук, и в гробовой тишине, господствовавшей в цирке, могло показаться, что раздавшийся звук имел иное происхождение; отец был смущен и хотел начать сначала, но сюртук трещал все громче. Куракин, который сидел на расстоянии десяти метров от отца, крикнул ему:

– Фрателлини, это ты от волнения так громко вздыхаешь? Не бойся: наш царь хороший человек!

Скандал! Изгнание! Ссылка!

В каждой стране есть номер, успех которого обеспечен. В настоящее время во Франции таким номером является «Музыка». В России это был национальный танец – «Камаринская». Все фигуры этого танца исполнялись на лошади и требовали ловкости акробата. Москва никогда не была бы удовлетворена цирковым представлением без «Камаринской». Однажды (непонятно, что за странная идея пришла им в голову) юные кадеты потребовали выхода директора Прайса.

Этот милейший человек весил больше 90 кг. Он сделал вид, что ничего не слышит. Но публика завывала все громче и чуть не разнесла весь цирк. Наконец, после четверти часа неистовства зрителей, директор решил пожертвовать собой. Было и грустно, и смешно смотреть, как, надев костюм, вертелся и прыгал этот толстяк под аплодисменты бушующей толпы. Ему кричали «Бис!», но напрасно: он поклялся, что никогда не подойдет больше к барьеру, и никто не мог бы заставить его нарушить эту клятву.

Другой раз – это было в период ссоры с Дуровым – раздался вдруг резкий свисток. Отец остановился и сказал с очаровательной улыбкой:

Танго

– Мы благодарим англичанина, выразившего нам одобрение по обычаям своей страны.

Действительно, в Англии, так же как и в Америке, публика свистит, желая выразить одобрение. Кажется, во многих варьете плакаты даже призывают публику воздерживаться от этого смущающего артистов обычая, но с этим напоминанием не очень считаются.

* * *

Англичане – прекрасные зрители с врожденной любовью к цирку.

Тот, кто говорит о британской флегме, никогда не видел, как реагируют ярусы цирка на самую простую шутку. Если найден правильный тон, англичане – самая благодарная и очень наивная публика; их никогда не утомляет представление, и так же, как наши юные парижские друзья, посетители утренников, англичане больше всего любят смотреть на подзатыльники и свалки. Нам несколько чужды их вкусы: выходы, обеспечивающие нам успех во всех других странах, принимаются здесь с некоторой холодностью, в то время как каждая пощечина заставляет публику бесноваться от восторга. Для клоуна было бы вредно оставаться слишком долго в Англии, так как гнездящаяся в каждом человеке лень особенно развилась бы в стране, где ничтожные усилия пользуются большим успехом, чем результат работы нескольких месяцев.

Это заметно по привычкам английских клоунов. С самого основания цирка не меняли они костюма. Мы спрашивали себя, нет ли тут чего-то национально-специфического, непонятного для нас, итальянцев?

Мы неоднократно играли в присутствии короля, а во время коронации Эдуарда VII весь двор был на экстраординарном представлении. Пэры Англии – очень милые люди, они хохочут, как гимназисты.

В Великобритании артиста-иностранца никогда не пустят в семейный дом. Нас не замечают с той минуты, как мы уходим с арены. Невольно вспоминаются гостеприимные города России, где все – от крестьянина до дворянина – принимали нас как родных детей.

Клоун родился в Великобритании. Но конкуренция варьете вытесняет наших английских коллег; их можно теперь встретить, пожалуй, лишь в Лондоне.

* * *

Мы долго выступали и в Скандинавии; три северных народа встречали нас почти одинаково приветливо. Но особо надо упомянуть о Копенгагене. Атмосфера этого города приятным юмором и живым духом напоминает Париж.

Копенгагенская публика любит всевозможные комические выходы в противоположность другим северным городам, где особенный успех имеют большие эффектные представления.

Копенгагенцы не удовлетворяются платоническим выражением своего восторга; ежедневно получали мы приглашения, шампанское, окорока, серебряные вещи. Никогда ссудные кассы не хранили столько серебряных вещей с монограммой Фрателлини, как в эту эпоху.

Однажды в цирк явился король (более похожий на крупного буржуа, чем на повелителя страны) со всей своей королевской детворой. Принцы и принцессы, без сомнения, были в первый раз в цирке, они хохотали и поминутно вскакивали со своих мест. Глаза короля блестели, когда он любовался радостью детей, а сам он весь вечер был занят тем, что усаживал их на место и успокаивал.

Если не считать Парижа, то лучшие отзывы пресса давала о нас в Копенгагене.

Луи имел большой успех в Стокгольме, в номере, где он появлялся в клетке со львами. Звери были не слишком миролюбивы и не скрывали этого.

Несмотря на гром аплодисментов, Луи поклялся больше не повторять свой героический выход.

В Швеции и в России особенно большое значение придавали исполнению «смертного прыжка». Мы всегда были хорошими прыгунами, и в свой бенефис мы, не колеблясь, поставили последним номером представления «смертный прыжок».

Он состоит в следующем: с большого трамплина надо прыгнуть через головы двадцати четырех солдат, стоящих в две шеренги со скрещенными штыками, причем, когда пролетаешь над их головами, они дают залп. Этот номер чрезвычайно опасен. При неудачном прыжке легко сломать позвоночник; повернет солдат неосторожно штык – неминуемо напорешься на него.

Публика все это знает, но, по-видимому, удовольствие, которое испытывали римляне, глядя на гладиаторов, живо и в наше время.

Для прыжков с препятствиями берут иногда вместо солдат двенадцать лошадей, или четырех слонов, или устраивают фейерверк. Однажды один из наших товарищей сделал неудачный прыжок и упал посреди взорвавшегося фейерверка. Он отчаянно закричал. Дамы падали в обморок… Началась паника… Но он отделался лишь ожогами и непреодолимым отвращением ко всем «римским свечам» и «солнцам».

Пользоваться солдатами в качестве статистов – старый обычай, который мы вспоминаем всегда, собираясь ставить «смертный прыжок». Во Франции он существовал только во времена Наполеона III, но в Швеции, России и Германии, когда нужны были статисты, шли в соседнюю казарму, и дежурный офицер назначал «цирковую команду».

Это обходилось очень дешево. Например, в России им платили или, вернее, должны были платить (нам никогда не позволяли это сделать) пять копеек за каждого.

Когда во время гастролей в Стокгольме Луи минуло двадцать три года, директор, прибавив ему два года, объявил бенефис по случаю двадцатипятилетия его цирковой деятельности. При этом ему пришла в голову блестящая идея, которая пользовалась впоследствии постоянным успехом. Он заказал у кондитеров громадные круглые пряники диаметром в три метра, которые Луи разрезал большой саблей; каждому из присутствовавших давали по куску этого пряника.

Весь город пожелал отведать это не слишком аппетитное лакомство.

Через несколько недель был снова назначен бенефис – на этот раз Альбера, которому минуло всего пять лет. Сабля, которой пользовались для разрезания пряника, была в два раза больше маленького героя.

Наши друзья, по странной случайности, никогда не выступали на своей родине, в Италии. Но их отец, Густав, провел там свои молодые годы и с благодарностью вспоминал прием, оказанный ему в начале его артистической деятельности.

* * *

Мы до сих пор говорили о народах, любящих цирковое искусство. Сейчас мы подошли к совершенно другой категории – к испанцам.

Ни в одной стране зритель не бывает так серьезен, как в Испании. Но, раз завладев его расположением, вы добиваетесь успеха несравненно большего, чем во всяком другом государстве; вы рискуете быть убитым всеми шляпами, веерами, апельсинами, которые летят на арену из всех ярусов. Но горе клоуну, которому приходится услышать возглас: Patiata! Он – этот Наrо – упорно кричит Fora! (Вон!). Артист, недостаточно быстро последовавший этому приглашению, рискует быть растерзанным у выхода.

Из всех городов самые необыкновенные воспоминания сохранились у нас о Мадриде. Это было в начале 1914 года, во время гала-представления, на которое собралась вся аристократия Мадрида. Много говорят об английской флегме, а слышали ли вы об испанском равнодушии?

Не удостоивавшие заметить нас фраки болтали с вечерними туалетами. Ни одного хлопка, никакого впечатления. Мы взвинчиваем себя, стараемся, вкладываем всю душу в игру, но можно подумать, что мы играем перед собранием мумий.

Мы изощряемся все больше, мы охвачены с трудом подавляемым бешенством; никогда мы не играли так блестяще – и ни одного вызова, даже их patiato не раздается и не дает нам уверенности, что мы не играем перед слепыми и глухими.

Вдруг посреди номера – шум. Все поднимаются со своих мест. Король Альфонс появляется в своей ложе. Положение еще ухудшается; никто не обращает на нас внимания, все взоры устремлены на короля. Ну хорошо: мы все же спасем нашу честь. Мы будем играть для себя, но будем хорошо играть.

Вдруг мы прерываем игру… Гнетущая тишина внезапно нарушена, и все задрожали от равномерного автоматического смеха, который давит как кошмар. И все же никто не удостаивает нас взглядом…

– Никто не смотрел на вас?

– Нет, все взоры были обращены на короля.

– Что же их так рассмешило?

– Ничего. Но король засмеялся, и этикет требует, чтобы все смеялись. Ему одному принадлежит инициатива высказывать одобрение артистам.

Как в России «Камаринская», во Франции «Музыка», так в Испании пародия на бой быков имеет наибольший успех. Старый клоун, сопровождавший нас, хотя и забавлял нас, но часто действовал на нервы; его номер провалился: ни хлопка, ни вызова.

И все же он перед своим выходом подготовил «Бой быков» в надежде, что хоть раз – по ошибке – раздастся возглас из публики, который даст повод к возобновлению выхода. Какой невероятный успех должен был дать ему этот выход! Зал будет дрожать от аплодисментов… его торжественно понесут на руках…

Но его не вызвали, и картонный зверь навсегда остался в конюшне.

* * *

Перед войной лучшие цирки в мире находились в Германии: цирк Буша и цирк Ренца (впоследствии цирк Шумана, а теперь театр).

Для немецкой публики легко работать. Ей нужны главным образом декоративные зрелища, водяные пантомимы, наездники, выставки диких зверей; их излюбленные артисты те, кто каждый вечер рискует своей жизнью.

Нас любили, все были предупредительны, в особенности служащие; наши сундуки никогда не открывали на таможне, наша профессия служила нам лучшим паспортом.

Во Франции нам разрешали выбирать самим наши выходы. В Германии мы должны были подчиняться указаниям директора. Буш просто не считался с желанием публики; раз ему понравился какой-нибудь номер – приходится его бесконечно повторять. Он был очень капризен. В течение пяти лет он всем артистам запрещал «цирюльника»[114]114
  Речь идет о пантомиме «Деревенский цирюльник» из репертуара ярмарочных балаганов.


[Закрыть], но, сыграв его раз вопреки его запрету, мы должны были в течение трех месяцев его повторять.

* * *

В Австрии мы играли в присутствии Франца Иосифа[115]115
  Франц Иосиф I (1830–1916) – император Австрии и король Богемии, король Венгрии, а позднее – Австро-Венгерской монархии.


[Закрыть], который в то время уже плохо слышал. Он заставлял свою дочь Валерию повторять ему наш диалог и смеялся всегда с опозданием на пять минут. Публика ждала так же, как и в Испании, пока он не выкажет своего одобрения. Это создавало невероятные затруднения. Когда мы были в Венгрии, в стране был политический кризис, и один из наших товарищей, позволивший себе сделать намек на венгро-польские отношения, имел громадный успех. Но мы не говорили по-венгерски и должны были обходиться только пантомимами, ибо как только мы начинали говорить по-немецки, нам кричали со всех сторон:

– По-венгерски, по-венгерски!

* * *

То же самое было с нами в Варшаве. В первый вечер мы вели диалоги по-русски; тотчас же поднялся какой-то студент и обратился к нам по-французски:

– Здесь не говорят на языке притеснителей. Мы – поляки и желаем веселиться по-польски.

Русский полицейский бросился на него и исколотил его чуть ли не до полусмерти. Поднялась страшная суматоха, и публика неизвестно почему решила, что всему виной директор Танти.

Тот спрятался за кулисами в куче материи. Мы спрятались в углу, и каждый раз, как только он высовывал нос, мы шептали:

– Осторожно, Танти! Поляки!

Он со страха заболел. На другой день он пытался удрать по железной дороге, но побоялся быть узнанным и заперся в квартире: в конце концов после двухдневных земных поклонов и молитв он улегся в большой сундук, который мой отец отослал в Германию.

Так как кроме Prosze, pan[116]116
  Пожалуйста, пан (польск.).


[Закрыть] мы не знали ни слова по-польски, то к обоюдному удовольствию поляков и русских вели наши диалоги по-французски.

* * *

Голландская публика бывает очень разной. Обычно она холодна; солидные голландцы, сидя в ярусах цирка, курят и пьют. Их интерес пробуждается лишь во время опасных сцен, и когда однажды Франсуа при верховой езде сломал руку, он удостоился настоящих оваций. Когда он показался перед публикой с подвязанной рукой, его чуть не понесли на руках в триумфальном шествии, но он нашел, что месяц боли – слишком дорогая цена за десять минут опьянения славой.

Кто узнал бы в этих холодных голландцах веселых парней на сельских праздниках? Нас провожали по улицам во время этих настоящих сатурналий[117]117
  Сатурналии – у древних римлян декабрьский праздник в честь Сатурна, с именем которого связывали введение земледелия и первые успехи культуры.


[Закрыть], нас окружали, разрывали на части и приглашали не только для еды и питья…

– Голландки очень красивы… – вздыхает Поль.

* * *

Напротив того, хорошая бельгийская публика похожа на французскую. В Намюре[118]118
  Намюр – город в Бельгии.


[Закрыть], в Брюсселе мы себя чувствовали как дома – сердечное отношение бельгийцев всегда сопутствовало нам.

* * *

Но лучше всего нас понимают все же во Франции. Мы путешествовали главным образом по северу, и хотя у северян можно было предполагать наличие большей флегмы, чем у южан, мы встретили там лучший прием, чем где бы то ни было. Публикой там нелегко завладеть, но раз вызванные симпатии – продолжительны.

Впечатления дебюта часто бывают обманчивы. Все скамьи дрожат от хохота, но лишь только мы перешагнули через барьер, огонь потух: ни вызовов на бис, ни продолжительных аплодисментов.

На юге, особенно в Провансе, стены сотрясаются, точно при бое быков. Великолепны громкие голоса этих людей, и как гремят их аплодисменты!

Но все же нашу публику, нашу настоящую публику, мы находим только в Париже, в Медрано. Здесь мы дома, все места занимают наши друзья, и мы никогда не устаем, работая для них. И в благодарность за их отношение к нам мы сохраняем для них все наши новинки. Настоящий успех мы имели уже много лет тому назад именно у парижской публики. Мы приложили для этого много усилий; первый год наши выходы продолжались не более десяти минут, а теперь нередко мы не сходим с арены три четверти часа. И многим даже это кажется недостаточным!

Той привязанностью, которую мы чувствуем к нашему призванию и выпавшим на нашу долю успехом, мы обязаны в значительной мере всем нашим неведомым друзьям, еженедельно награждающим нас аплодисментами.

Париж с его улыбающимся небом, с его нежной прелестью стал нашей настоящей родиной так же, как он стал родиной всех художников и скитальцев.

Каждый день недели имеет свою публику. Суббота и воскресенье – дни случайной толпы, искренно веселящейся, но не принадлежащей к числу постоянных посетителей. По четвергам мы играем для детей, причем мы больше всего остерегаемся чем-нибудь напугать их, так как их страх заразителен; больше всего они веселятся, когда раздаются оплеухи. Пятница – день элегантной публики, и так как это день премьер, то мы обычно чувствуем себя менее уверенно, чем в остальные дни, когда мы играем для нашей настоящей публики: жителей этого квартала, литераторов, журналистов, и к этой публике мы больше всего привязаны.

Пусть они знают, как мы дорожим их симпатией и насколько она взаимна!

* * *

Воспоминания, воспоминания…

Когда мы оглядываемся на наши скитания, мы невольно задумываемся над вопросом о социальном положении клоуна.

В самом деле, мы не такие же люди, как все! Мы живем на грани наций и классов, вне обычных делений, мы «заблудшие дети», всегда стремящиеся к новому, неизведанному, фантастическому.

В одном городе мы познаем нужду, в другом нас ждет успех; здесь – печаль, там – радость; мы никогда не живем по правилам, по трафарету, мы никогда не знаем заранее, что нас ждет. Мы блуждаем, как пьяный челн, о котором говорит поэт, в плохих поездах, по кабакам, по ухабистым дорогам, и в трех сундуках тащим радость неведомой толпе. Их содержимое при свете люстры приобретает новое значение, и блестки сверкают, как бриллианты древней Пальмиры[119]119
  Пальмира – один из богатейших городов поздней Античности (обычно ограничиваемый III–VI веками), расположенный в одном из оазисов Сирийской пустыни.


[Закрыть].

Но когда мы возвращались в наш всегда лишь временный дом, мы держали в замерзших от холода руках опять лишь фальшивое золото блесток – старые, смешные наряды, и мы снова превращались в людей бедных и усталых, людей, обремененных заботами о пропитании своих двенадцати детей.

А завтрашний день? Этот завтрашний день был нашим богом, он воплощал для нас все неведомое, на него возлагали мы все надежды; мы всегда презирали порядок, так как он не мог приспособиться к нам.

Завтрашний день? Может быть, слава… может быть, больница… Во всяком случае, он не будет похож на вчерашний.