Текст книги "Жизнь трех клоунов. Воспоминания трио Фрателлини, записанные Пьером Мариелем"

Автор книги: Н. Табачникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Часть вторая

I. Отец

Флоренция, город красных лилий, – один из очаровательнейших городов романского мира. Там дышишь атмосферой сладострастия и в этой древней столице Тосканы вспоминаешь о прекрасных дамах двора Людовико Моро[44]44
  Людовико Моро (1452–1508) также известный как Людовико Мария Сфорца – герцог Бари, а затем герцог Милана из династии Сфорца.


[Закрыть], столь же опытных в науке любви, сколь в игре ума.

Когда говоришь об этом городе, то вспоминаются Афины. Без сомнения, в нем, как и в городе Паллады, живы воспоминания об эпохе, богатой радостной красотой, но в противоположность эллинскому городу Флоренция была открыта ветрам всего мира и больше, чем любой другой итальянский город, являлась караван-сараем всевозможных чужеземных влияний.

Флоренция – город трудолюбивый и богатый. Он наполнен интеллигентной буржуазией, отдающей свой досуг и богатство искусству; со снисходительной улыбкой принимают они даже самые смелые опыты, если только они служат красоте, составляющей драгоценнейший смысл их существования.

Около 1840 года во Флоренции обитала зажиточная и уважаемая семья рантье, давно поселившаяся в Тоскане, – семья Фрателлини.

Отец управлял своими имениями, мать следила за воспитанием двоих детей – прилежной дочери, ставшей впоследствии учительницей, и родившегося в 1842 году сына Густава; его упрямое стремление к независимости прощалось ему за живой ум и постоянную веселость.

Густав – отец наших трех друзей, родоначальник этой династии клоунов, второе и третье поколение которой нам так хорошо знакомо и за которыми, мы надеемся, последуют новые.

Он получил первоначальное образование в одной из школ Флоренции, где в качестве пансионера вел обычную жизнь школьника того времени. Он всегда был блестящим учеником, но уже на десятом году его жизни сказалось его истинное дарование. В один из свободных дней он посетил с отцом представление странствующей труппы Труцци[45]45
  Труцци – старинная итальянско-русская цирковая династия.


[Закрыть], показывавшей ручных зверей и несколько акробатических номеров; все же это жалкое зрелище определило дальнейшую судьбу Густава.

Он вернулся в школу, но чудеса, которые он видел, продолжали владеть его детской душой. Его богатой итальянской фантазии они представлялись гораздо интереснее, чем были на самом деле. И вот ночью он перелезает через стену и десятилетним мальчиком отправляется покорять мир.

Его семья и жандармерия настроены чрезвычайно воинственно. После недели поисков и отчаяния его находят в повозке той самой труппы, представление которой он видел несколько дней тому назад. Его приняли в труппу, не подозревая ничего дурного. Он вернулся домой. Предостережения, обещания и, наконец, забвение…

Густав заканчивает свое обучение без каких-либо дальнейших приключений. Нам известно, что он был блестящим, хотя и неаккуратным учеником и выказывал способности к физическим упражнениям.

За это время благодаря неудачным коммерческим операциям состояние родителей испаряется, и через несколько лет Фрателлини стоят перед неминуемой угрозой нужды. Сестра Густава мужественно посвящает себя педагогической деятельности.

Восемнадцати лет Густав начинает заниматься медицинскими науками в университете родного города. Свободная жизнь студента сразу понравилась ему, понравилась, надо сознаться, больше, чем медицина. Эти отвратительные учебники, больницы, вскрытия составляют для него лишь неприятную обязанность, от исполнения которой он уклоняется при каждой возможности, что отнюдь не способствует его университетским успехам. Это объясняется и тем, что головы юного поколения Италии были заняты другим. Это было время «тысячи», время Гарибальди[46]46
  1860–1861 годы – время военной кампании революционного генерала Джузеппе Гарибальди.


[Закрыть], когда пламенный народ влекла к славной судьбе начавшаяся в императорском Риме буря.

Густав принадлежал к тому италийскому роду, который во времена римлян предводительствовал когортами, в Средние века открывал Молуккские острова[47]47
  Молуккские острова – группа островов в Индонезии.


[Закрыть], во времена Ренессанса создавал армию кондотьеров[48]48
  Кондотьер – в Италии XIV–XVI веков руководитель военных отрядов, состоявших в основном из иностранцев.


[Закрыть], а в ту эпоху, о которой мы говорим, надевал красную рубашку гарибальдийцев.

С изумительной силой жило в Густаве стремление к независимости. Он был неспособен выносить какое бы то ни было подчинение. Пятьсот лет тому назад он был бы сподвижником Колонна[49]49
  Колонна – один из древнейших родов Италии, многие его представители были прославленными общественными, политическими и церковными деятелями; в данном случае, видимо, имеется в виду Просперо Колонна, командовавший императорскими и папскими войсками и изгнавший французов из Милана в 1521 году.


[Закрыть] или соперником Челлини. Условности, созданные современной жизнью, казались ему путами и давили на него, словно гора.

Одним из первых принял он участие в этих чудесных событиях.

В 1860 году он участвовал в кампании против Бурбонов, правда, лишь в качестве фельдшера. Однажды около Флоренции он с другими добровольцами подбирал раненых, но был застигнут врасплох Бурбонами и спасся со своей маленькой компанией в покинутой хижине. Они были моментально окружены, но под предводительством Густава защищались до последнего патрона. Когда их боевые запасы пришли к концу, они вынуждены были покинуть хижину. Восемь его товарищей были убиты; с одним оставшимся – раненым – он заползает в большую печь. Бурбоны не заметили бы этого, если бы старая ведьма – владелица печи – не предала их. Его товарища убили на месте, а Густава раздели и бросили в реку. Он плывет к противоположному берегу, являясь при этом прекрасной мишенью для врагов, но, к счастью, пули минуют его. Добравшись до берега, он снова попадает в руки Бурбонов; тут офицер обращается с ним человечнее.

Его одевают и оставляют в качестве пленника в лагере Гаэты[50]50
  Гаэта – городок в Италии.


[Закрыть].

Густав был замечательно красив (лицо Альбера просветляется при этих словах, так как он похож на него) и благодаря заботам юной дочери сторожа ни в чем не терпел лишений.

Но безделье в лагере доставляет ему невыносимые страдания, и чтобы отвлечься, он начинает забавлять своих товарищей. Они собрались из разных углов Италии, и Густав, воскрешая свой талант любителя-акробата, со всей жизнерадостностью здорового, смелого человека импровизирует роль клоуна. Он имеет грандиозный успех, и время, проведенное в лагере Гаэты, собственно говоря, и является началом его позднейшей профессии.

После года, проведенного в плену, его освобождают. Семья, считавшая его убитым, радостно принимает вернувшегося сына. Но война поглотила остаток состояния Фрателлини, и если бы он даже захотел, то не смог бы продолжать учение. Впрочем, судьба не требовала от него в данном случае большой жертвы.

Густав отдается своему призванию. Теперь его любовь к независимости, приключениям, путешествиям находит широкое поле для применения. Он побеждает сопротивление семьи и в обществе трех товарищей начинает тренировку на cachini (укрепления Флоренции). Родители в отчаянии, но время смягчает их горе и примиряет в конце концов с профессией Густава, оставшегося хорошим сыном и в дни славы. Его отец умирает в столетнем возрасте, мать – в девяносто девять лет.

Владелец цирка Траманини приглашает Густава и его товарищей. Наш друг выступает впервые в балагане странствующего цирка и путешествует по небольшим селениям Тосканы и Пьемонта.

Его призывают для отбывания воинской повинности, но он недолго остается в армии. Его назначают учителем гимнастики в полк стрелков; тут он, упражняясь, сломал руку, а в лечении ему отказали.

В один прекрасный день король Виктор Эммануил посетил казармы. Густав, отличавшийся большой смелостью, подошел поближе к королю, желая обратиться к нему с жалобой. Его тотчас же арестовали и упрятали в тюрьму. Там он томился две недели, пока за ним не явился офицер, почтительно предложивший ему отправиться к королю. Виктор Эммануил, удивленный смелым выступлением Густава, пожелал выслушать его. Беседа велась в совершенно товарищеском тоне. Густава сейчас же отпустили, и король даже заплатил некоторые его долги в казарме.

Ему пришлось еще раз встретиться с королем. Однажды, еще во Флоренции, он прогуливался за кулисами цирка, когда его жена, кормившая своего первенца Луи, бросилась к нему, красная от негодования.

– Какой-то офицер оскорбил меня, когда я кормила малютку. Защити меня.

– Где этот негодяй? Рarа la doña[51]51
  Богом клянусь (исп.).


[Закрыть], я убью его.

– Вот он, этот высокий офицер в форме стрелка, он стоит в центре той группы.

Густав направился к нему со сжатыми кулаками… и застыл на месте. Это был король!

Густаву так и не пришлось отомстить.

Двадцати пяти лет Густав в своем родном городе женился на девушке из буржуазной семьи, ставшей ему верным спутником на его жизненном пути; она умерла семидесяти пяти лет от роду в Париже.

У них было десять детей, десять мальчиков. Только четверо из них – Луи, Поль, Франсуа и Альбер – достигли того возраста, который дал им возможность выступать на арене.

* * *

Но Гарибальди еще раз созвал своих приверженцев для похода против Австрии. Густав проделал кампанию 1866 года. Он последовал за Гарибальди и в 1870 году, приняв под начальством генерала участие в ряде битв, и был ранен под Дижоном[52]52
  Дижон – город во Франции.


[Закрыть].

В 1868 году Густав начал свою кочевую жизнь. Он поехал с цирком Мейера в Египет, оставив жену с сыном во Флоренции.

Он показывал тогда с двумя товарищами, Ромоли и Джеки, номер на двойной трапеции под куполом цирка, у самой люстры. Как-то давали большое гала-представление, на котором присутствовал хедив[53]53
  Хедив – титул наместника Египта в период зависимости Египта от Османской империи (1867–1914 годы).


[Закрыть], его двор и гаремм, который находился в большой, окруженной решеткой ложе, и оттуда изредка доносились возгласы женщин.

Три друга решили превзойти самих себя перед такой избранной публикой.

Вначале все шло хорошо. Но вдруг Ромоли теряет спокойствие, его глаза становятся мутными; Густав, удивленный, взбирается опять на трапецию. Но теперь очередь за Джеки: тот точно прирос к своей трапеции и не желает покидать ее. Густав вспотел от волнения, но в этот момент он понял странную рассеянность своих приятелей: он бросил взгляд на обнесенную решеткой ложу гарема и увидел, что она сверху открыта. Три артиста висели над ложей, и зрелище сотни жен хедива, которых не видал ни один мужчина, кроме их мужа и повелителя, было достаточно занимательным, чтобы приковать к месту акробатов. Большинство этих гурий[54]54
  Гуриями называются в Коране райские девы, что станут супругами праведников.


[Закрыть] было из-за жары одето весьма легко, все были без покрывал, и, увидев Густава, они со злорадным наслаждением бросали ему цветы и посылали воздушные поцелуи.

Один из евнухов заметил эти проделки. Он бросился к хедиву, и тот, разгневанный, велел прервать представление. Суматоха! Скандал!

На следующий день Давид Гийом получил предписание повесить все трапеции и прочие аппараты пониже, ближе к арене. Но этого показалось мало, и для большего спокойствия хедив не возил в цирк свое многочисленное семейство.

* * *

Мы говорили уже, что Густав работал на трапеции. Он был клоуном-акробатом в противоположность сыновьям, ставшим клоунами разговорного жанра или, вернее, клоунами-артистами. Он ввел комический элемент в акробатические номера с трапециями и двумя лестницами и воскресил этим традицию cassetoni – тосканских скоморохов, странствовавших от деревни к деревне и составлявших во времена Ренессанса любимое развлечение итальянцев.

Выход клоунов в том виде, как он теперь происходит, не существовал в старом цирке. В классическом костюме, который еще теперь носит Франсуа, они исполняли такие же номера, как и их товарищи-акробаты, лишь приправляя их известной дозой комизма. Кроме того, они исполняли главные роли в грандиозных пантомимах.

С появлением Рыжего искусство клоуна совершенно изменилось. Рыжий – забавник-дурачок, но вместе с тем хитрый малый – совершенная противоположность прежнему клоуну.

Можно Поля и Альбера назвать Рыжими при Клоуне Франсуа.

Роль Рыжего расширяется все больше и больше. Он проник уже в варьете, и в наши дни немногие артисты обходятся без его помощи, пользуясь им как контрастом для своих номеров. Благодаря этому искусство клоунов подвергается большим нападкам и становится с каждым днем все труднее; когда клоун выходит на арену, интерес публики уже притуплен более или менее остроумными выходками Рыжих. Эти последние питаются исключительно заимствованиями и грабежом у настоящих клоунов, и поэтому клоуны вынуждены беспрерывно обновлять свой репертуар.

Это отступление заставило нас забыть на минуту о Густаве, который между тем много путешествовал. В 1872 году мы застаем его в роли директора цирка в Италии.

Цирк Фрателлини существовал недолго. Он путешествовал по Южной Италии, и странствующая труппа прогуливалась по прекрасной стране, как герои «Комического романа» Скаррона[55]55
  Роман французского писателя Поля Скаррона, написанный в 1651–1657 годах.


[Закрыть].

Кроме своей должности директора Густав исполнял еще две обязанности: он руководил группой из трех клоунов-акробатов и их выходами, а сам выступал в эквилибристическом номере со свободной лестницей или с трапецией. К сожалению, такие номера теперь не в ходу. Но мы нисколько не будем удивлены, если в один прекрасный день третье поколение Фрателлини снова вернется к ним.

«Большой цирк Фрателлини» ничем не был замечателен. Молодая труппа странствовала по небольшим местечкам и все свое имущество перевозила на мулах. Всегда находился какой-нибудь зал или сарай, в котором можно было дать представление, а молодость и энергия заменяли все, чего не хватало в обстановке.

Густаву было тогда двадцать три года. Этим сказано все. Если деньги были – жили хорошо, если их не было, что частенько случалось – Lilia non laborant neque nent[56]56
  Фраза из Евангелия от Матфея, 6:28: «Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся и не прядут» (лат.).


[Закрыть]. Труппа питалась каприолями и утоляла жажду песнями.

Итальянцы – народ любезный. Для клоунов всегда находился уголок в сарае, какая-нибудь еда и питье. Они платили за это своим искусством, веселым анекдотом или улыбкой хозяйке.

И вот в один прекрасный вечер Густав нашел ночлег и ужин у одного старого крестьянина в Сицилии. Разговор вертелся вокруг духов, привидений, гномов и других распространенных в Сицилии поверий. Густав, обязанный полученному им образованию своим здоровым скептицизмом, посмеивался над хозяевами и уверял их, что никакие силы ада не смогут устрашить его и потому…

– Замолчите, замолчите! – проговорил крестьянин, перекрестившись.

В сарае Густаву устроили комнатушку с кроватью около откидной дверки. Надо было подняться туда по лестнице. Забравшись наверх, он заснул сном праведника. В полночь его разбудил жалобный крик совы, и он вместе с тем почувствовал, что кто-то дергает его одеяло.

Он зажег свечу… все спокойно… одеяло лежит на месте.

Он снова засыпает, но уже не так спокойно. И снова, как только он стал равномерно дышать, начинает двигаться его одеяло. Густав больше не может выдержать, он встает, осматривает помещение и вдруг улыбается.

Он тщательно прячет свет свечи, накидывает на себя простыню, изображая привидение, кладет вместо себя мешок с соломой в кровать и прячется в сено.

Его приготовления оказались нелишними. Он слышит скрип лестницы, и его хозяин осторожно подымается, чтобы сыграть роль домового.

Густав быстро приподнимается и кричит замогильным голосом:

– Несчастный! Что тебе здесь нужно? Мучить Фрателлини? Он умер от страха, а я – его душа – буду приходить к тебе каждую ночь и тянуть тебя за ноги!

Крестьянин упал с лестницы от ужаса и на другое утро, увидав Густава здоровым и невредимым, бросился, дрожа, к его ногам:

– Великий дух, оставьте меня в покое, я велю ежегодно читать сто месс за упокой вашей души!

– Очень хорошо, мой друг, но бутылка мирафьори мне принесет гораздо больше пользы, чем твои мессы.

* * *

Дела цирка Фрателлини шли неблестяще, и Густав перебивался с трудом. Поэтому он в 1875 году бросил свой цирк и принял с двумя товарищами ангажемент в Южную Америку в труппу Давида Гийома.

Переезд продолжался больше двух месяцев, и недалеко от берега им пришлось перенести основательный шторм.

Но прием, оказанный Густаву аргентинской публикой, вознаградил его за перенесенные страдания.

Густав дебютировал в Буэнос-Айресе, где в то время господствовало большое оживление. Авантюристы, мародеры, флибустьеры всего мира собрались там в поисках приключений. Это были взрослые буйные дети-дикари, которые, увидев Густава в бараке, превращенном в цирк, выли от радости, и часто представления заканчивались дракой, возникавшей по самому ничтожному поводу, а сигналом для нее служили револьверные выстрелы.

Эти изгнанники искренно наслаждались отголосками Европы в освежающей, здоровой атмосфере цирка, дававшей возможность сердечно и досыта посмеяться. Многочисленные итальянцы, находившиеся в то время в Южной Америке, приняли Густава как посланника. Он был для них самым лучшим, глубоко национальным представителем старой родины. Духовный сын Скарамуша и Пульчинеллы[57]57
  См. выше, прим. 6 во введении.


[Закрыть], Густав приблизил к ним на некоторое время сверкающие лагуны Венеции, веселую красоту Тосканы и сладострастный Неаполь. Им казалось, что от душной копоти ламп этого сырого сарая исходил запах залитой солнцем родной земли, подымалось пьянящее благоухание кьянти и асти[58]58
  Кьянти и асти – итальянские вина.


[Закрыть].

Как все честные люди, Густав был доверчив и подружился с двумя земляками, которые окружали его большим вниманием. Как-то, встретив их, он рассерженно рассказал, что получил накануне свое жалованье – 1300 лир, но не успел их внести в банк и должен до понедельника держать деньги в комнате гостиницы.

Друзья успокоили его, уверив, что, хотя эта страна пользуется не блестящей репутацией, он может быть спокоен за свои деньги, так как никто ведь не знает о его сокровище, но…

Густав ушел на работу как обычно. Когда он вернулся домой, то нашел свои вещи в беспорядке, а от тысячи трехсот лир остался только конверт, в котором они хранились.

Его гнев был неописуем; деньги, предназначенные для семьи, исчезли; вся его работа в течение года свелась к нулю; длительная разлука, которая приковала его к этой несчастной стране, оказалась бессмысленной.

Густав, конечно, заподозрил в краже своих ревностных друзей. Он поспешил в гостиницу, где они обычно находились: оба жулика за два часа до его прихода внезапно уехали, забрав с собой все имущество. Не было никакого сомнения в их виновности.

Заявить в полицию? Да, но для этого должна существовать полиция. Густав решил рассчитаться с ворами по-своему.

Сейчас же он отыскал своего директора и рассказал ему о случившемся с ним несчастье.

– Бедный Фрателлини, я понимаю ваше горе и разделяю его, но вы знаете, как я вас люблю! Постараемся по возможности пополнить эту кражу. Завтра мы устроим ваш бенефис, и вы таким образом вернете большую часть вашей потери.

– Я никогда не сомневался, господин директор, что вы хороший и благожелательный человек.

Бенефис, без указания, чем он был вызван, действительно состоялся. И аргентинцы так любили Густава, что за место платили в пять, шесть раз дороже его стоимости; накануне представления все билеты были проданы. Это было настоящее торжество! Густав имел такой успех, что почти забыл о своем злополучии; он предполагал, что сбор превысит потерю.

– А, это ты, дорогой Густав! Недурной сбор! Если бы можно было его иметь каждый день, я бы не был вынужден докладывать! Поверишь ли, что, несмотря на превосходный сбор, я едва покрыл свои убытки! Знаешь, сколько приходится на твою долю?

– ???

– Около ста лир. Но я великодушен и дам тебе двести!

– Как? За многие места уплачено в пять и шесть раз больше их действительной стоимости, сбор составляет больше пяти тысяч лир, и вы хотите меня обжулить?

– Без лишних разговоров, милейший! Вот тебе двести лир! Возьмешь или нет?

– Старая каналья!

– Дитя! Какая невинность! Но я не сержусь. Вот тебе двести пятьдесят лир и будь счастлив: ведь наш договор был словесный! Хочешь на меня жаловаться в этой стране, где нет ни правосудия, ни консульства, или хочешь тут же сразу получить деньги?

– Давайте сюда!

– Ну вот, с тобой хоть можно сговориться!

– Я их принимаю, потому что у меня нет другого выхода. Но я требую отпуск на неделю, чтобы разыскать воров.

– Хорошо. Желаю успеха!

Густав выполнил свое намерение. Толпа, видевшая его только в гриме, не имела представления о его обычном виде, и он объездил один за другим все кабаки, где собирался сброд. Он странствовал по всем трактирам, от которых несло алкоголем, табаком и дегтем и которые можно встретить в каждом порту. Он присутствовал при двадцати побоищах, играл в покер, воткнув рядом с собой в стол нож, пил виски литрами и светлое пиво бочками. В один прекрасный день он напал на след воров. Благодаря чьей-то болтливости он нашел этих двух итальянцев, которые вели теперь великолепную жизнь – конечно, по их вкусам. Он выследил их ночью у выхода из какого-то кабака вблизи порта.

Но вместо того чтобы захватить их врасплох, он дал им возможность окружить себя. Его вдруг схватили сзади и лезвие ножа коснулось его шеи. Диким прыжком он освободился, вытянул нож и стал сопротивляться; он ранил одного из своих противников, в то время как другой бежал. Валявшийся у его ног вор дрожал и молил о пощаде. Густав подошел к нему. Не успел он сообразить в чем дело, как тот выхватил стилет, и Густав, по счастью, инстинктивно избежал удара в сердце и отделался лишь порезом руки, в то время как мнимо-раненый скрылся во мраке ночи.

Густав потерял много крови и лишился сознания. На другое утро он пришел в себя между двумя кучами веревок. Его лихорадило, и кровь покрыла его, точно красной мантией. Хозяин какой-то гостиницы перевязал его, как умел, и дал подкрепиться.

Густав, не желая больше ничего знать о своей потере, вернулся в труппу, и его крепкий организм быстро справился с раной.

Через несколько недель труппа Гийома вернулась через Монтевидео в Европу.