355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Моррис Уэст » Адвокат дьявола » Текст книги (страница 4)
Адвокат дьявола
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 16:09

Текст книги "Адвокат дьявола"


Автор книги: Моррис Уэст


Жанр:

   

Ужасы


сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

– Нет! – в панике воскликнула графиня и уставилась на художника, сердитая и испуганная.

– Но, дорогая, – смутился Блэк, отложил блокнот и поспешил к графине. – Я думал, что вы не ждете от меня ничего иного. Я не посоветовался с вами, но знал, что с епископом вы в дружеских отношениях, да и другого места, где мог бы остановиться гость, здесь нет. Не может же он спать с крестьянами, не так ли? Или под прилавком в винном магазине? Кроме того, он – ваш соотечественник… и мой. Я думал, вы только обрадуетесь. Если я пошел вразрез с вашими желаниями, то никогда не прощу себя.

Он упал на колени рядом с ней, как кающийся грешник.

Графиня пробежалась пальцами по его волосам.

– Нет, нет, Ники. Вы просто удивили меня, вот и все. Я… мне не хотелось бы их видеть. Разумеется, вы поступили правильно. Я с радостью приму этого священника у себя.

– Я знал, что вы согласитесь! – На лице Блэка вновь засияла улыбка. – Его светлость будет очень доволен. Да и священник, я надеюсь, не окажется занудой. Кроме того… – В его глазах появилась угроза. – Мы сможем следить за расследованием изнутри, не так ли?

– Наверное, да, – лицо графини затуманилось, она начала нервно теребить подол платья. – Но что он будет тут делать?

Николас Блэк неопределенно взмахнул рукой.

– Что делают они все. Задавать вопросы, записывать ответы, допрашивать свидетелей. Кстати, вы, наверное, станете одним из них. Вы знали Нероне, не так ли?

Графиня заерзала на скамье, отвела взгляд.

– Наше знакомство было мимолетным. Я… едва ли я смогу рассказать что-нибудь стоящее.

– Так о чем тогда тревожиться, дорогая? Вы будете сидеть в царской ложе на представлении деревенской комедии. Забудем об этом, давайте-ка я докончу рисунок.

Но, несмотря на все усилия, ему не удалось изгнать из нее страх, и когда Николас начал прорисовывать лицо, карандаш наносил на бумагу совсем не то, что открывалось его глазам. Женщин легко обдурить. Они видят только то, что хотят видеть. И Николас Блэк давно научился использовать их глупость для собственной выгоды.

Закончив скетч, художник протянул его Анне-Луизе, в душе посмеиваясь над удовольствием, которым осветилось ее лицо. Потом приложился к ручке графини и предложил ей удалиться.

– Вы волнуете меня, дорогая. Вы такая красавица. Соберите букет цветов для спальни и позвольте мне докончить картину.

Глядя ей вслед, Блэк неслышно хохотнул. От графини он видел только добро и не держал на нее зла. Но у него были свои тайные удовольствия, и особую радость он находил в моральном унижении женщин, поскольку физически они его не возбуждали.

Анна-Луиза де Санктис тоже умела притворяться. Не следовало считать ее глупой или злопамятной, хотя она не избежала причуд, свойственных среднему возрасту или страстей, все еще живущих в ее теле. Она терпела тиранию художника, потому что, с одной стороны, его уколы задевали тщеславие, а с другой, графиня знала, что все козыри у нее на руках. Блэк хотел, чтобы она финансировала его новую выставку в Риме. Она могла это сделать, но могла и завтра же выгнать его, заставить вернуться к обычной жизни посредственного художника, ищущего благоволения какой-нибудь богатой вдовушки.

Анна-Луиза радовалась, видя, что он тоже стареет, и каждая следующая победа дается ему все с большим трудом. Его злоба ничем не отличалась от злобы ребенка: она причиняла боль, но всегда сочеталась с подспудным осознанием, что без графини ему не обойтись. И уже давно рядом с ней не было человека, который нуждался бы в ней. У нее были свои надобности, но, хотя Блэк понимал, в чем они состоят, и играл на этом, он не мог использовать их против нее. Художник знал о ее страхах и одиночестве, но еще не раскрыл того единственного, что повергало ее в ужас.

И этот ужас подступил к ней сейчас, когда она шла по тенистому саду на вершине холма, созданному богатством и дешевым крестьянским трудом на бедной, истощенной земле Калабрии, Землю для лужков и клумб местные женщины приносили в корзинах. Каменщики вырубали в склонах холма террасы, которые засаживались виноградниками, апельсиновыми деревьями и оливами. Земля уже много столетий принадлежала семейству Санктис, и крестьяне исправно платили дань. Неаполитанские художники покрасили степи и лепные потолки виллы перед тем, как граф Габриэль де Санктис привез в Италию жену – англичанку; тогда же виллу украсили новые картины, статуи, фарфоровые сервизы.

Вокруг виллы появилась стена, дорогу перегородили кованые ворота, обеспечивая ее уединение. Граф лично подбирал прислугу. Земля и дом со всем содержимым стали его свадебным подарком, уютным гнездышком, где можно было отдохнуть после суеты Рима: Габриэль де Санктис поднимался все выше и выше в администрации Дуче. Для дочери дипломата, только-только вышедшую в свет, происходящее напоминало сказку, но ужас охватил ее у этих ворот, да так и остался с ней.

Габриэль де Санктис давно умер, покончив с собой в Ливийской пустыне. В последующие годы дюжина разных мужчин заменили графа, но никто из них не смог избавить нервную англичанку от бесконечного кошмара.

Потом появился Джакомо Нероне. В этом саду, в такое же утро, она смирила гордыню и молила его изгнать из нее дьявола. Он отказался. В конце концов графини отомстила, но месть эта принесла лишь новые муки: жуткие сны в большой постели, призраки, выглядывающие из-за олив и апельсиновых деревьев. Со временем Анна-Луиза нашла способы бороться с ними. Таблетки приносили глубокий сон, а Николас Блэк отвлекал ее днем.

Но теперь речь зашла о приезде нового человека: священника из Рима, получившего задание перетрясти прошлое, вызнать все, происшедшее давным-давно, любой ценой, чего бы это не стоило свидетелям тех событий. Он будет жить в ее доме и есть за ее столом. Он будет спрашивать и выпытывать, и даже закрытая дверь ее спальни не станет для него преградой.

И внезапно ее покинули силы, накопленные было во время утренней ванны. Едва переставляя ноги, Анна-Луиза дотащилась до увитой зеленью беседки у самой границы оливковой плантации. Посередине беседки на каменном постаменте высилась небольшая статуя танцующего фавна, перед ней, у зеленой стены, стояла деревянная скамейка. Графиня села, закурила, жадно вдохнула табачный дым, почувствовала, как медленно спадает напряжение.

Теперь она все поняла. Она слишком долго бежала. Но не могла избавиться от страха, засевшего в собственной душе. Этому должно положить конец, иначе ее захлестнет черная бездна безумия, как случалось с теми женщинами, что приходят к климаксу несчастными и неподготовленными. Но как же прикончить страх? Взломать все двери, открыться инквизиторам, пройти через чистилище исповедальни? Она и раньше пыталась это сделать, но потерпела неудачу.

Был еще один выход, мрачный, но надежный: флакон с покрытыми желатином капсулами. Одна или две погружали ее в глубокий сон. Все сразу – отправили бы на тот свет. Такой шаг стал бы последней каплей мести Джакомо Нероне, мести телу, которое предало ее ему, и его – ей.

Но время для этого шага еще не пришло. Пока. Пусть священник появится на вилле. Может, он не будет слишком настырен, и возникнут новые варианты. Если же будет… что ж, флакон всегда при ней. А потом ее найдут такой же прекрасной, какой бывает она каждое утро после ванны.

ГЛАВА 4

Для Блейза Мередита дни, проведенные в доме епископа, стали счастливейшими в жизни. Хладнокровный по натуре, он начал постигать смысл мужской дружбы. Сдержанный и замкнутый, впервые ощутил величие доверия, благодать разделенной уверенности. Аурелио, епископ Валенты, понимал людей и умел расположить их к себе. Одиночество и мужество гостя глубоко тронули его, и с тактом и сочувствием он принялся укреплять возникшие между ними узы дружбы.

Утром он вошел в комнату Мередита с толстым фолиантом, содержащим результаты предварительного расследования по делу Джакомо Нероне. Священник, бледный, с потухшим взглядом, сидел на кровати, поставив на колени поднос с завтраком. Епископ положил фолиант на стол, подошел и сел на краешек кровати.

– Тяжелая ночь, друг мой?

Мередит слабо кивнул:

– Немного хуже, чем обычно. Вероятно, сказалась долгая дорога и волнение. Извините меня. Я надеялся присутствовать на вашей мессе.

Епископ, улыбаясь, покачал головой:

– Нет, монсеньор. Теперь вы под моим началом. Я запрещаю вам появляться на всех мессах, кроме воскресной. Вы будете спать допоздна и ложиться пораньше. А если я узнаю, что вы слишком много работаете, то отлучу вас от этого расследования. Вы приехали в деревню. Подумайте и о себе. Вдохните аромат земли, цветущих апельсиновых деревьев. Пусть пыль библиотек покинет ваши легкие.

– Вы так добры, – пробормотал Мередит. – Но у меня очень мало времени.

– Тем более необходимо потратить хотя бы часть на себя. И на меня тоже. Не забывайте, я такой же иноземец в этих краях. Мои коллеги – хорошие люди, но порядочные зануды. Я хотел бы кое-что показать вам, услышать ваше мнение по некоторым вопросам. Что же касается этого, – епископ указал на толстый, в кожаном переплете фолиант, – вы сможете ознакомиться с ним в саду. Добрая его половина – риторика и повторения. Остальное вы переварите за пару дней. Люди, которых вы захотите увидеть, находятся в часе езды на машине. Она в вашем распоряжении вместе с шофером.

Удивленная улыбка осветила бледное лицо Мередита:

– Вы так добры ко мне, что я нахожу это странным. В чем дело?

Епископ улыбнулся в ответ:

– Вы слишком долго прожили в Риме, мой друг. И забыли, что церковь – единая семья, а не бюрократический механизм. К сожалению, это знамение времени и не слишком приятное. Наступил век машин, и церковь чересчур увлеклась ими. Чего только не найдешь сейчас в Ватикане! И калькуляторы, и телетайпы, напрямую связанные с биржей.

Несмотря на слабость, Мередит не мог не рассмеяться. Епископ довольно кивнул.

– Так-то лучше. Смех не повредит. Нам необходимы сатирики, чтобы мы не потеряли чувства меры.

– Папа, вероятно, покарает их за клевету, – сухо ответил Мередит, – а то и обвинит в ереси.

– Inter faeces et urinam nascimur [7]7
  Между калом и мочой мы рождаемся (лат.).


[Закрыть]
, – процитировал епископ. – Это изречение правомерно отнести и к папам, и кардиналам, и к калабрийским проституткам. Мы станем только лучше, посмеявшись над смешным, поплакав над печальным. А теперь заканчивайте завтрак и давайте пройдемся по саду. Я потратил на него массу времени и хочу, чтобы англичанин оценил плоды моих трудов.

Часом позже, приняв душ и побрившись, Мередит вышел в сад, захватив с собой толстый фолиант. Ночью был дождь, но небо уже очистилось. Пахло влажной землей, вымытыми листьями, распустившимися цветами. Жужжали пчелы, вдоль дорожек чинно выстроились левкои. Словно впервые Мередит видел красоту вечно обновляющейся природы. Как хотелось ему слиться с ней, обратясь в дерево, врывшееся корнями в землю, иссеченное ветром, искусанное морозом, однако дождавшееся дождя, солнца, весеннего тепла, чтобы расцвести вновь. Но нет. Слишком долго прожил он в библиотечной пыли и, когда придет время, там его и похоронят. Ни один цветок не вырастет из его рта, как вырастают они из ртов мирян, и корни не сплетутся у его сердца. Тело положат в свинцовый гроб и опустят в склеп кардинальской церкви, где оно будет плесневеть до судного дня.

Вокруг олив зеленела трава, от земли веяло теплом и спокойствием. Мередит снял сутану, расстегнул рубашку, сел, прислонившись спиной к стволу, раскрыл фолиант и углубился в чтение.

«Предварительно полученные сведения о жизни, добродетелях и чудесах, приписываемых слуге божьему Джакомо Нероне. Собраны по требованию и по поручению его светлости Аурелио, епископа Валенты, в провинции Калабрия, Джеронимо Баттистой и Луиджи Солтарелло, священниками той же епархии».

Далее следовало осторожное предисловие:

«Нижеизложенные свидетельские показания и прочая информация не предназначены для официального разбирательства, так как на сегодняшний день не назначена дата суда и не объявлено о начале расследования по делу вышеуказанного слуги божьего. Хотя принимались все меры для выяснения истины, свидетели не приводились к присяге и их не ставили в известность о мерах наказания в случае сокрытия ими важных для расследования сведений. Свидетелей, однако, предупреждали, что в случае официального разбора дела им придется давать показания под присягой».

Блейз Мередит довольно кивнул. Пока все шло хорошо. Вот она – бюрократия церкви – римское право, приложенное к духовным делам. Скептики могли презрительно фыркать, верующие – добродушно посмеиваться над ее неповоротливостью, но зижделась она на здравом смысле. Мередит перевернул страницу и продолжил чтение:

«О запрещенных культах (постановление Урбана VIII, 1634 год). В связи с известиями о посещениях паломниками и почитанием, оказываемом определенной частью верующих, месту захоронения слуги божьего, мы посчитали нашим первейшим делом выяснить, соблюдаются ли постановления папы Урбана VIII, запрещающие публичные проявления культа. Мы узнали, что многие верующие, как местные, так и приезжие, посещают могилу Джакомо Нероне и молятся там. Некоторые утверждают, что им помогло его заступничество. Гражданские власти и особенно мэр Джимелло Маджоре организовали в прессе рекламную кампанию и проложили новую дорогу, чтобы увеличить число приезжих. Эти действия, возможно, неблагоразумны, но не противоречат установлениям церкви. Публичное отправление обрядов не допускается. Слуга божий не поминается в литургических церемониях. Его изображения не выставлены для всеобщего поклонения и, если не считать газетных заметок, не распространяются книги или брошюры с описанием совершенных им чудес. Вещи, принадлежащие слуге божьему, передаются верующими только из рук в руки. Таким образом, с нашей точки зрения, постановления, запрещающие культы, полностью соблюдаются…»

От этих формальных фраз Мередита потянуло в сон. Они встречались ему не раз, но всегда ободряли. Церковь не просто несла веру, но вводила ее в определенные границы, поощряла благочестие, но не поддерживала пиетистов. В основе всего лежали законы и, как бы не мутило воду невежество, их беспристрастная логика сдерживала и крайности наиболее ярых приверженцев традиций, и резкость пуритан. Мередит находился еще достаточно далеко от сути проблемы – жизни, добродетелей и чудес, сотворенных Джакомо Нероне. Не приблизился он к ней и ознакомившись со следующим параграфом:

«Рукописи:

Не обнаружено никаких записей слуги божьего. Однако в показаниях свидетелей имеются ссылки на возможное существование рукописи, утерянной, уничтоженной или тщательно скрываемой заинтересованными лицами. Нам представляется маловероятным получение более точной информации по этому важному вопросу до начала официального расследования, когда свидетелям придется давать показания под присягой».

Блейз Мередит недовольно нахмурился. Никаких записей. Жаль. С юридической точки зрения записи, оставленные умершим, являлись единственным достоверным свидетельством его убеждений и намерений. И с позиции Конгрегации ритуалов они имели даже более важное значение, чем деяния. Мужчина может убить жену или соблазнить дочь, но все равно останется в лоне церкви. Стоит же ему выразить хоть малейшее сомнение в догматах веры, как его ждет немедленное отлучение. Он может всю жизнь раздавать милостыню, но после смерти никто не поставит это ему в заслугу. Нравственное значение поступка определяется намерением, которым он обусловлен. А если человек умер, кто расскажет о секретах его сердца?

Начало обескураживало, да и последующие страницы принесли мало радости.

«Краткое изложение биографических данных:

Имя, фамилия:

Джакомо Нероне.

Основания, отмеченные ниже, позволяют полагать, что имя и фамилия вымышленные.

Дата рождения:

Неизвестна.

Свидетельские показания, касающиеся внешности, весьма разнятся, но в основном указывают на то, что ему было от тридцати до тридцати пяти лет.

Место рождения:

Неизвестна.

Национальность:

Неизвестна.

Первоначально Джакомо Нероне приняли за итальянца, позднее возникли сомнения в справедливости такого предположения. Свидетели утверждают, что он был высок, с темными волосами, смуглой кожей. По-итальянски говорил свободно и правильно, с северным акцентом. Сначала не понимал местного диалекта, но быстро его освоил. В период его пребывания в Джимелли деи Монти в провинции Калабрия находились немецкие, американские, английские и канадские военные подразделения. Насчет национальности Нероне выдвигались различные гипотезы, но собранных улик, по нашему мнению, не достаточно, чтобы отдать предпочтение какой-нибудь из них.

Мы, однако, убеждены, что по причинам, не вполне нам понятным, он принял все меры, чтобы скрыть свою истинную национальность. Мы также уверены, что некоторые из местных жителей знают, кто он такой, но пытаются сохранить эти сведения в тайне.

Дата прибытия в Джимелли деи Монти:

Точная дата прибытия не установлена, но все сходятся на том, что он появился в деревне в конце августа 1943 года. Примерно в это же время союзники захватили Сицилию, и английская Восьмая армия завязала бои в провинции Калабрия.

Период пребывания в Джимелли деи Монти:

С августа 1943 по 30 июня 1944 года.

Все свидетельские показания относятся к промежутку времени порядка десяти месяцев, и героическая святость слуги божьего должна оцениваться по столь необычно короткому периоду.

Дата смерти:

30 июня, три часа пополудни.

Джакомо Нероне был расстрелян партизанами, которыми командовал человек, известный под прозвищем Иль Лупо, Волк. День и час смерти подтверждены.

Захоронение:

Похороны состоялись в половине одиннадцатого вечера 30 июня. Шестеро местных жителей отнесли тело Джакомо Нероне с места казни в пещеру, называемую Гротта дель Фауно, где оно покоится до сих пор. Личность расстрелянного и обстоятельства похорон подтверждены показаниями участников погребения».

Блейз Мередит закрыл фолиант и положил его на траву рядом с собой. Откинул голову, прислонился к грубой коре оливы и задумался над прочитанным. Разумеется, он просмотрел лишь несколько начальных страниц, но и они, с точки зрения адвоката дьявола, вызывали подозрения.

Слишком уж много неизвестного. И эти постоянные намеки на нарочитую скрытность свидетелей. Из тридцати или тридцати пяти лет, прожитых Джакомо Нероне, охватывался лишь короткий промежуток в одиннадцать месяцев. Отсутствовали и какие-либо записи усопшего. Все это не мешало популярности Нероне, но создавало большие трудности для доказательства святости этого слуги божьего, в чем, собственно, и состояла суть расследования, проводимого Мередитом, и юридического процесса, затеянного епископом.

И как всегда в подобных случаях, приходилось обращаться к основам теологии.

Все исходило из предпосылки о вечном, ни от кого не зависящим всемогущем Боге. Человек являл собой результат акта творения божественной воли. Отношения между создателем и его созданием определялись прежде всего законом природы, проявления которых доступны человеческому взору и понятны разуму, а затем – чередой божественных откровений, выразившихся в воплощении, учении, смерти и воскрешение богочеловека, Иисуса Христа.

Совершенство человека зависело от его соответствия откровению создателя, спасение души – от степени этого соответствия на момент смерти. Он мог достичь спасения души посредством божьей помощи, называемой благоволением, всегда в достаточной мере доступной ему, при условии, что он прибегает к ней по доброй воле. Спасение души означало совершенство, но совершенство ограниченное.

Святость же, героическая святость, подразумевала высшее совершенство, достичь которого сам по себе человек не мог – на то требовалась помощь и участие высших сил. Каждый век порождал своих святых, но далеко не все они становились известны и лишь часть последних получала официальное признание.

Официальное признание говорило о следующем: Бог желал обнародовать добродетели святого, привлекая к ним внимание чудесами, деяниями, выходящими за пределы человеческих возможностей, не объяснимыми законами природы.

Этот аспект особо беспокоил Мередита при рассмотрении дела Джакомо Нероне. Бог всемогущ, это аксиома для любого теолога, и в силу своей природы ему не свойственны тривиальность или скрытность.

Нет ничего тривиального в рождении человека, в обретении телом бессмертной души. Нет ничего тривиального в его жизни, каждое событие которой готовит человека к последнему шагу. А смерть есть мгновение, когда душа исторгается из тела с окончательным приговором, то ли спасенная, то ли отринутая.

Поэтому любые пропуски в биографии Джакомо Нероне должны быть заполнены. Если какие-то факты сокрыты от следствия, он, Блейз Мередит, обязан докопаться до них, потому что и ему предстоит скорая встреча с создателем.

Но что должен человек и на что ему хватает сил – зачастую далеко не одно и то же. Разморенный теплом и успокоительным жужжанием насекомых, Блейз Мередит задремал на мягкой траве и проспал до самого ленча.

Епископ довольно хмыкнул, когда Мередит, поникнув головой, сознался в утренней слабости.

– Отлично! Отлично! Мы еще сделаем из вас сельского жителя. Вам снилось что-нибудь приятное?

– Я не видел снов, – добродушно ответил Мередит. – И не жалею об этом. Но я ничего не успел. Перед ленчем я просмотрел лишь показания нескольких свидетелей, но боюсь, толку от них чуть.

– Как это?

– Объяснить это сложно. Они записаны по требуемой форме. Несомненно, свидетелям задавались правильные и нужные вопросы. Но… как бы это выразить… показания не дали мне ясной картины ни Джакомо Нероне, ни самих свидетелей. А для наших целей и первое, и второе одинаково важно. Разумеется, свидетельские показания, до которых я еще не дошел, позволят поправить положение, но пока все очень размыто.

Епископ согласно кивнул.

– У меня создалось такое же впечатление. Собственно, в этом и состоит одна из причин, породивших мои сомнения в этом деле. Все показания на одно лицо. Нет элементов конфликта или противоречий. А святые, в большинстве своем, отличались весьма нелегким характером.

– Но присутствуют элементы секретности, – тихо добавил Мередит.

– Точно. – Епископ отпил вина, на мгновение задумался. – Словно одна часть населения убеждена, что он – святой, и хочет любыми средствами доказать свою правоту.

– А другая часть?

– Настроена ничего не говорить, ни за, ни против.

– Я еще не готов к такому выводу, – осторожно заметил Мередит. – Пока я недостаточно вник в это дело. Но показания, которые я успел прочесть, напыщены и далеки от реальности, словно свидетели говорят на новом для них языке.

– Так и есть! – воскликнул епископ. – Как это ни странно, мой друг, но вы затронули проблему, давно уже занимавшую меня: трудность свободного общения между духовенством и мирянами. Вместо того, чтобы сходить на нет, она возрастает и становится помехой для исцеляющей близости исповедальни. Корень зла, как мне кажется, заключается в следующем: церковь – суть теократия, руководимая кастой священнослужителей, к которой принадлежим и мы оба. У нас свой язык, иератический, если хотите, формальный, стилизованный, прекрасно приспособленный к правовым и теологическим рассуждениям. К сожалению, у нас есть своя риторика, которая, как и риторика политиков, многословна, но малодельна. Но мы не политики. Мы – учителя, носители истины, гарантирующей, как мы утверждаем, спасение человеческой души. Но как мы проповедуем эту истину? Мы произносим округлые фразы о вере и надежде, словно повторяя колдовские заклинания. Что есть вера? Прыжок с закрытыми глазами в объятия Бога. Сознательный акт воли, являющийся нашим единственным ответом на вопрос, откуда мы появились и куда идем. Что есть надежда? Доверие ребенка к руке, которая проведет мимо ужасных чудовищ, притаившихся во тьме. Мы проповедуем любовь и верность, словно это побасенки, рассказанные за чашкой чая, а не слившиеся в постели тела, не жаркие слова, выдохнутые в темноте, не мятущиеся в одиночестве души, влекомые к единению поцелуем. Мы проповедуем милосердие и сострадание, по редко объясняем, что за этими словами стоит и уход за лежащими больными, и омывание сифилитических язв. Мы обращаемся к людям каждое воскресенье, но не можем донести до них наши мысли, потому что забыли родной язык. Так было не всегда. Проповеди святого Бернардина из Сиены сегодня сочли бы нецензурными, но они достигали сердец, потому что в них звучала правда, острая, как меч, и вызывающая боль… – епископ осекся на полуслове и улыбнулся, как бы осуждая всплеск собственных чувств. Затем продолжил, уже более сдержанно: – В этом-то и беда, монсеньор. Мы не понимаем показания свидетелей, потому что они дают их на том же языке, на котором мы говорим с ними. От этого мало пользы и им, и нам.

– Так как же мне заставить их открыться? – тихо спросил Мередит.

– Обратитесь к ним на их языке, – ответил Аурелио, епископ Валенты. – Вы, как и они, родились inter faeces et urinam, и они удивятся, осознав, что вы не забыли его, а в удивлении, возможно, скажут вам правду.

Несколькими часами позже, когда обжигающие лучи солнца отражались от закрытых жалюзи, а благоразумные жители юга Италии дремали, пережидая жару, Блейз Мередит лежал на кровати, размышляя над словами епископа. Тот сказал правду, Мередит это понимал. Но слишком сильна была многолетняя привычка: пристойность выражений, напускная скромность, словно это кощунство – упоминать, к примеру, женское тело, из которого он появился на свет.

А ведь Христос употреблял обычные слова и выражения. Говорил языком простого люда, говорил о том, что все понимали и легко могли представить: о женщине, кричащей в родах, о толстых евнухах, слоняющихся по базарам, о женщине, которую не могли удовлетворить многие мужья, отчего она повернулась к мужчине, не состоящем с ней в браке. Он не прибегал к условностям, чтобы отгородиться от людей, которых сам и создал. Он ел с батраками, пил с гулящими девками и не избегал рук, ласкавших мужские тела в страсти тысяч ночей.

А Джакомо Нероне? Если он святой, то должен походить на своего создателя. Если нет, то должен быть человеком, и правда о нем будет сказана простым языком спальни и винного погребка.

Когда жара спала и вечерняя прохлада наконец-то проникла в комнату, Мередит постепенно начал осознавать суть поставленной перед ним задачи.

Несмотря на объявление в печати и назначение двух основных должностных лиц, до официального слушания дела было еще далеко. В ходе разбирательства всех свидетелей приводили к присяге, а их показания считались секретными. Так как не имело смысла терять время на легкомысленных и не желающих помогать людей, возникла необходимость предварительно провести с каждым из них личную беседу.

Часть свидетелей уже допросили Баттисту и Солтарелло, чьи записи находились у него на руках. Но то были местные священники, возможно, заинтересованные в том или ином исходе расследования. С ним же дело обстояло совсем по-другому. Иностранец, ватиканский чиновник, королевский прокурор. К нему изначально относились с подозрением и, учитывая жизненную важность вопроса, его ждала борьба с активной и влиятельной оппозицией.

Те, кто стоял за признание Джакомо Нероне святым, будут ограждать его от любой сомнительной информации. Если они дали показания в пользу Джакомо Нероне, то не изменят их и для адвоката дьявола, если только тот не найдет способа прижать их к стенке. Глупо, конечно, затевать интригу с Богом, но глупость и интриги процветали в церкви точно так же, как и в миру. Церковь состояла из мужчин и женщин, и даже святой дух не мог гарантировать безгрешность кого-либо из них.

По всему выходило, что наибольших результатов он мог достичь, разговорив тех, кто отказался дать показания местным священникам. Не так-то легко разобраться, почему некоторые люди не верят в святых и относятся к их культам, как к вредным религиозным пережиткам. Такие с радостью предоставят сведения, показывающие, что у популярного идола глиняные ноги. Другие верят в святых, но не хотели иметь с ними никаких дел. В их компании они чувствовали себя неловко, добродетели святых служили им постоянным укором. Нет большего упрямца, чем католик, не поладивший со своей совестью. Наконец, третьи, не будут сообщать сведения, благоприятные для кандидата, но порочащие их самих.

Далее предстояло найти этих людей. Как следовало из записей Баттисты и Солтарелло, положительная информация шла из более процветающей деревни, Джимелло Маджоре. Те же, кто отказался дать показания, жили в Джимелло Миноре. Различие слишком очевидное, чтобы не броситься в глаза, и столь искусственное, что поневоле вызывало вопросы. Мередит счел необходимым обсудить это с епископом при очередной встрече за обеденным столом.

Епископ ответил более чем осторожно:

– И меня более всего удивило это обстоятельство. Позвольте мне обрисовать фон происшедших событий. Две деревни, близнецы по названию, близнецы по сущности, прилепившиеся на склонах одной горы. Что они представляли собой до войны? Обычное калабрийское захолустье, полуразрушенные лачуги, населенные арендаторами вечно отсутствующих землевладельцев. Их отношение к окружающему миру и жизненный уровень ничем не отличались, если не считать того, что в Джимелло Миноре жила графиня де Санктис, которой принадлежат местные земли, – епископ улыбнулся. – Графиня – интересная женщина. Я бы хотел услышать ваше мнение о ней. В Джимелло Миноре вы будете ее гостем. Однако ее присутствие как тогда, так и теперь не оказывало никакого влияния на жизнь крестьян… Затем началась война. Мужчин призывного возраста забрали в армию, старики и женщины остались обрабатывать землю. Как вы увидите сами, земли там тощие, их плодородие ухудшается с каждым годом. С учетом государственного налога и доли землевладельцев, крестьянам оставалась самая малость. Очень часто в горах просто голодали. И вот… – руки епископа театрально взлетели в воздух, – в деревне появляется незнакомец, назвавшийся Джакомо Нероне. Что мы о нем знаем?

– Практически ничего, – ответил Мередит. – Появился ниоткуда, в крестьянских лохмотьях. Раненый, больной малярией. Объявил себя дезертиром из действующей армии, ведущей бои на юге. Местные жители приняли его слова за чистую монету. Их сыновья тоже в армии. Они не поддерживали проигранную войну. Молодая вдова, Нина Сандуцци, взяла его в дом, заботилась о нем. Они вступили в любовную связь, закончившуюся разрывом, когда Нина уже ждала ребенка.

– А потом? – епископ пристально смотрел на Мередита.

Тот пожал плечами:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю