Текст книги "Избранница Наполеона"

Автор книги: Мишель Моран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 11. Полина Бонапарт, княгиня Боргезе

Компьенский дворец

28 марта 1810 года

– Я тебе не верю.

Но Поль наклоняется ко мне в последнем туре вальса и шепчет на ухо:

– Это правда. – И бесхитростно добавляет: – А потом она обыграла его в шахматы.

– Плевать на шахматы! – прошипела я. – Не верю, что она попросила его повторить.

Он нагибает меня назад, так что мои глаза оказываются напротив его зеленых глаз.

– Наверное, старшая сестра ее научила, что говорить, когда он сделает свое дело, – предполагает он.

– У нее нет старшей сестры! – огрызаюсь я и заливаюсь краской, продолжая стоять лицом к лицу с Полем.

Наполеон знаком с ней всего сутки, и Поль клянется, что ничего завидного в ней нет. Но его ведь не было с ними в экипаже, и кто знает, что между ними произошло.

– Она ему понравилась, да? Он тебе это сказал сегодня утром?

Он пожимает плечами.

– Ему все женщины нравятся – на какое-то время.

– Но эта – из Габсбургов, – возражаю я. – И что бы он там ни говорил о равенстве и одинаковой у всех крови – я-то правду знаю: он жалеет, что в нем не течет королевская кровь.

Поль не спорит. Музыка играет громче, и в танцевальном зале Компьенского дворца переливаются на свету сотни бриллиантов. Драгоценные камни сверкают повсюду – на шеях у дам, галстуках у кавалеров, в излишне кокетливой прическе герцогини Девонширской. Если бы нас сейчас видели боги, они бы остановили время, чтобы ни одна из нас не старилась. Осирис, одновременно брат и муж Исиды, сделал бы нас бессмертными в нашем великолепии.

Поль кладет мне руку на спину, и я испытываю легкое возбуждение от того, что представители старой знати должны быть этим шокированы. Княгиня Боргезе танцует со своим камергером!Потом зал начинает пустеть, и мы остаемся единственной танцующей парой. Я замечаю, как следит за нашим танцем императрица своими прелестными синими глазами с медоточивым взглядом. На каждом официальном балу, на каждом торжественном приеме право завершить танцевальную часть вечера принадлежит мне. Так было, когда мой брат только вступил на престол, и это останется всегда, не будь я княгиня Боргезе!

Я закрываю глаза, и на какое-то мгновение ничего кроме музыки не существует. Нет никаких пяти сотен гостей, съехавшихся со всей Европы поглазеть на моего брата и его вторую жену. На мне белое шелковое платье, расшитое золотыми цветками лотоса. Такие же цветы, но бриллиантовые – в диадеме, украшающей мои волосы. При свете канделябров я, наверное, искрюсь, как огонь. Я ищу глазами в толпе своего нынешнего любовника, де Канувиля. Замечаю его красивое лицо рядом с Наполеоном. Ничего удивительного. Мой брат всегда ценил подлинную красоту

– Так что еще ты слышал? – небрежно спрашиваю я.

Мой камергер мнется. Наконец, когда музыка начинает играть тише, он негромко произносит:

– Он посоветовал Меневалю жениться на немке, поскольку немецкие девушки свежи и невинны, как розы.

Я в таком шоке, что забываю, что мы еще танцуем.

– Ему невинностизахотелось?

– На данный момент – да, – быстро отвечает Поль.

Но я чувствую, как в желудке вспыхивает всепожирающий огонь. Мой брат, который в первый раз овладел замужнейграфиней Валевской, когда она упала в обморок у его ног, любит невинность? Мужчина, обожающий шлепнуть придворную даму по мягкому месту и тут же затащить ее в спальню? От такого лицемерия у меня закипает кровь.

Когда фортепиано умолкает, я оказываюсь лицом к лицу с Наполеоном и приседаю в глубоком поклоне.

– Очаровательно!

Наполеон хлопает, и ему немедленно следует весь двор.

– Belissima! – восклицает он на нашем родном итальянском.

– Это было весьма впечатляюще, – говорит Мария-Луиза, и, хотя нас еще утром представили друг другу, произносит она это весьма официально. – Вы прекрасно танцуете.

Я смотрю на Канувиля, который не сводит с меня горящих от вожделения глаз.

– Я начала танцевать еще в детстве, на Корсике, – отвечаю я. – Надеюсь, вы тоже танцуете. Мой брат любит смотреть, как красивые женщины… вальсируют.

Мария-Луиза прерывисто вздыхает, а брат испепеляет меня взглядом.

– Идем со мной! – приказывает он, и все вокруг расступаются, словно я вдруг стала заразной.

– Сегодня, – на ходу шепчу я Канувилю на ухо. – В полночь в моих покоях.

Вслед за Наполеоном я выхожу в двойные двери танцевального зала. Он так тяжело дышит, что кто-то из проходящих мимо солдат интересуется его самочувствием.

– Все отлично! – рявкает он, и парень скрывается в тени.

Мой брат ждет, чтобы я первой вошла в библиотеку, а когда за нами закрывается дверь, я успокаиваю его:

– Это была шутка.

– Я лишу тебя титула! – кричит он. – Останешься просто мадам Полиной, и ничем больше!

Он смотрит на меня в мерцающем свете очага, и на мгновение мне становится по-настоящему страшно.

– Мой муж носил княжеский титул задолго до того, как ты стал императором, – наконец говорю я.

Я княгиня потому, что замужем за Камилло, а не по прихоти моего братца. Как его нежная невеста с габсбургскойкровью.

– Кстати, о твоем муже. Я его вызвал в Париж, – объявляет он. – Второго апреля он должен присутствовать на моей свадьбе. – Я открываю рот, чтобы возразить, но он еще не достал последнего козыря. – По этому случаю ты будешь в часовне нести шлейф за императрицей. Ты хоть и княгиня, но она – римская императрица.

– Шлейф за ней я не понесу! – предупреждаю я.

Брат поджимает губы.

– Полина, ревность тебе никогда не шла. И шлейф нести ты будешь, не сомневайся! Иначе окажешься в Риме со своим Камилло.

Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, насколько реальна угроза, но у него каменное выражение.

– Почему ты так со мной поступаешь?

В отблесках огня он кажется моложе своих сорока. Я представляю его в золотой с синим египетской короне и нагруднике, с посохом в руке.

– Это всего лишь шелковый шлейф, – резко произносит он. – Он не взрывается.

Я закрываю лицо руками.

– Я не могу жить с Камилло! Он идиот.

– Довольно, Полина!

Я смотрю, как брат обходит свой письменный стол и тяжело опускается в кресло. Вид у него измученный, как будто этот разговор вытянул из него последние силы.

– Официальная церемония состоится через четыре дня. И ты будешь стоять в Лувре рядом с сестрами и Камилло.

– Не желаю иметь с этим человеком ничего общего! – визжу я.

– Надо было думать, когда замуж выходила. А на моей свадьбе он будет!

– Но жить со мной во дворце Нейи он не станет! – категорически заявляю я. Этот дом брат подарил мне во время своей испанской кампании. – Я скорее пущу туда Жозефину, чем Камилло!

– Значит, отправишь его в особняк Шаро! – сердито бросает брат. Такое название носит мой дом на рю де Фобур Сент-Оноре. – Но второго апреля чтоб улыбалась!

Он стремительно проносится мимо меня, и я понимаю, что сегодня его ничем не проймешь.

Глава 12. Поль Моро

Лувр, Париж

2 апреля 1810 года

Пожалуй, такого зрелища Париж еще не видывал. Войска проходят маршем по Елисейским полям, превратившимся, насколько хватает глаз, в нескончаемый поток красных мундиров и роскошных экипажей. Такой парад стоил целое состояние – и это в то время, когда простой народ понимает, что еще одна война – и имперская казна окончательно опустеет. И все же, куда ни глянь – всюду ликование. Оно написано на лицах заполонивших улицы людей, оно читается в возбуждении придворных, которые обогатятся, обслуживая нашу новую императрицу.

– Никогда не видел ничего подобного, – говорит Меневаль, а я подозреваю, уж он-то повидал немало торжественных процессий в этой стране. Мы уже час стоим возле Лувра; Наполеон обожает пышные зрелища. – С сегодняшнего дня в Европе уже ничто не будет как прежде. Дочь австрийского двора выходит за правителя империи, размерам которой позавидовал бы сам Карл Великий. Какая страна станет бросать вызов такому союзу?

Я пытаюсь представить себе, какой будет мирная жизнь после десятилетий революций и войн.

Не будет больше списков погибших. Не будут хоронить придворных, отправившихся на войну за своим честолюбивым императором только потому, что ему захотелось прирастить свои земли.

А раз мир установится в Европе, почему бы ему не быть и за ее пределами? Зачем Франции рваться к новым колониям и рабам, если тут и так царит процветание и всеобщее благоденствие?

Попав наконец в Лувр, мы проходим в зал, который Наполеон превратил в изумительную часовню, отделанную алым бархатом и шелком. Я занимаю свое место рядом с Меневалем в красиво убранном ряду сидений и пытаюсь угадать, способен ли кто-нибудь кроме меня оценить иронию того факта, что именно прабабка невесты Мария-Антуанетта превратила этот дворец в общедоступный музей. А народный освободительНаполеон теперь распорядился заменить висящие в этой «часовне» полотна гобеленами с изображением ее правнучки Марии-Луизы – и себя самого. Говорили, что, когда месье Денон отказался выносить картины – уж больно большие, – Наполеон ответил: «Замечательно! Тогда я их сожгу». И на следующий день Денон нашел способ снять и унести полотна.

В толпе позади меня я насчитал не меньше полудюжины, а то и больше, бывших любовников Полины. Вон стоит Греу, продержавшийся всего неделю, а вон, среди прочих – граф де Форбен. Удивительно, как Полине удается при виде их всех в одном месте не краснеть. Но заливаться краской стыда – не в ее характере. Уж скорее она испытывает своего рода ликование оттого, что они лицезреют ее в таком ослепительном виде.

Передо мной королева-мать тихонько закрывается платочком, утирая слезы радости. Когда же двое вооруженных гвардейцев распахивают двери, она благоговейно шепчет: «Вот и он!»

В неярком свете часовни возникает император, его сорочка так густо украшена вышивкой, что у меня почти нет сомнений, что локти и плечи у него наутро окажутся в потертостях. Его продвижение к алтарю сопровождается удивленным шепотом, и когда он оказывается вровень с первым рядом, где стоим мы с его матерью, причина всеобщего изумления делается понятной: его обувь – а это всегда были самые простые армейские сапоги – сегодня украшена желтыми бриллиантами и золотом. Никогда не видел его таким разодетым: на нем шляпа черного бархата и черный атласный плащ, расшитый золотыми пчелками. Его запястья, шею и даже шляпу украшают королевские драгоценности Франции – преображение настолько всеобъемлющее, что я с трудом узнаю человека за всеми этими атрибутами.

Королева-мать не сводит с сына глаз, и в ее обожающем взоре я узнаю преданность, какую всегда замечал в Полине. Но от кого у меня по-настоящему захватывает дух, так это от второй императрицы Франции. Она вступает в зал, облаченная в наряд из сверкающего серебристого тюля. За ней тянется бархатное манто, подбитое горностаем и шитое серебряной нитью. Ее белокурые волосы закрывает тончайшая фата из алансонских кружев, а удерживающая ее бриллиантовая диадема переливается сотней огней. Она абсолютно спокойна, будто и нет этих сотен придворных и роскошных гобеленов на стенах. Даже Жозефина не могла похвастать таким самообладанием, но, наверное, думаю я, в этом и состоит разница между невестой с крохотного островка Мартиника и той, что выросла в Шенбруннском дворце. Мария-Луиза уверенной поступью подходит к алтарю и, приблизившись к императору, церемонно кивает как ровне.

– Как ангел с картины Боттичелли, – вздыхает королева-мать, но по лицу Полины я вижу, что она этого мнения не разделяет. Она в белом шелковом наряде стоит позади Марии-Луизы и вместе с четырьмя другими королевами держит невесте шлейф, что само по себе уже беспрецедентно. Здесь ее сестра Каролина – королева Неаполя, невестка Наполеона Жюли Клари – королева Испании, дочь Жозефины Гортензия – королева Голландии и другая невестка императора Катарина, королева Вестфалии. Никто из дам не светится счастьем, но Полина единственная, чье лицо искажено злобной гримасой. Когда она поворачивается ко мне, ее выражение столь неприятно, что я улыбаюсь.

– Как ты можешь над этим смеяться? – негодует она, когда церемония окончена и великий кардинал Фош обвенчал их.

Мы стоим на ступенях Лувра и ждем, когда прибудет императорский экипаж, чтобы отвезти новоявленную императрицу с супругом в дом Полины.

– Я ради этой женщины перевернула Нейи вверх дном, – злобно шипит она. – И что получаю взамен? Вот что!

Проследив за ее взглядом, я вижу рослого мужчину в белых шелковых панталонах и атласной накидке. Камилло Боргезе. Он беседует с одним из немногих кардиналов, явившихся на церемонию. Приглашены были тридцать два, но присутствовали лишь одиннадцать, поскольку Папа до сих пор отказывается признать новый брак Наполеона. У кардинала встревоженный вид, и, хотя разговор, судя по всему, идет о чем-то важном, Камилло держит перед глазами растопыренную ладонь и разглядывает свои перстни.

– И это ничтожество я вынуждена представлять всем как своего мужа, – продолжает она. – Всему миру нужно доложить, что я замужем за идиотом. А ты хоть себе представляешь, во что мне станет это свадебное пиршество?

Она вглядывается в меня большими темными глазами, а я сожалею, что не в моих силах убедить ее, что жить в постоянной зависти нельзя. На Гаити она была более уравновешенной и более счастливой женщиной.

– В один прекрасный день она станет матерью вашей племянницы или племянника. Если хотите оставаться в Фонтенбло и устраивать балы на правах хозяйки, – говорю я, прекрасно понимая, что отныне эта роль принадлежит молодой императрице, – я бы приложил все усилия к тому, чтобы подружиться с Марией-Луизой.

Ее губы кривятся в усмешке. Затем она бросает взгляд на брата с женой.

– Она всего лишь племенная телка. Это единственное, зачем она ему понадобилась. У нас с ней нет ничего общего. О чем мне с ней говорить?

Возница распахивает нам застекленную дверцу кареты, и уже внутри меня осеняет одна мысль.

– А вы спросите о ее собачке, – небрежным тоном предлагаю я. – Королева Каролина не разрешила ей забрать спаниеля из Браунау.

Полина подается вперед.

– Что?!

– Заявила, что все австрийское должно остаться там.

– А собака-то при чем? Она же не австрийская! – в недоумении восклицает Полина.

Как я и рассчитывал, она пытается представить себе, что было бы, если бы кто-то попытался разлучить ее с Обри. В жизни, полной постоянного движения и утрат, ее левретка – единственное существо, которое неизменно при ней. Бриллианты, лошади, любовники – все это приходит и уходит. Даже Дермид, сын, которого она нарекла в честь одного из персонажей поэм Оссиана, умер в восьмилетнем возрасте.

– Что это – ей шлея под хвост попала? – говорит Полина практически сама с собой.

Карета катится ко дворцу Нейи, я храню молчание, но при желании я мог бы назвать с полдюжины причин, по которым можно считать, что с королевой Каролиной не все в порядке.

– Собаку она получит назад, – решительно заявляет Полина. – Сегодня же распоряжусь.

– Это спаниель по кличке Зиги, – подсказываю я.

Полина смотрит в окно на закат, и ее глаза наполняются слезами.

– Пожалуй, это мой шанс, – наконец произносит она. – Брат намерен получить от нее наследника уже в этом году. Если я подружусь с Марией-Луизой, он скорее станет меня слушать, когда я буду советовать ему развестись после рождения ребенка.

Я выпрямляюсь, и недоумение наверняка легко читается у меня на лице.

– Она же дочь австрийского императора…

– А моему брату не место рядом с ней!

Ее категоричность меня пугает.

– Ваше высочество, – начинаю я и надеюсь, что голос мой звучит спокойнее, чем колотится сердце, – бессмертие в его представлении – это наследники, а не новые царства. Ваша мечта о жизни в Египте…

– Говорят, она неровно дышит к какому-то генералу из Шенбруннского дворца? – обрывает она. Карета останавливается перед въездом во двор дворца Нейи, и Полина достает зеркальце, чтобы проверить, как она выглядит. – Значит, через годик или около того…

– Она родит ребенка и ее отошлют назад в Австрию?

Раз уж Полина решила развести брата, она будет лить всевозможные яды ему в уши, пока он не уверует, что это его собственная идея. Я видел, как она настраивала его против Жозефины.

Кучер открывает карету, но я хватаюсь за ручку и захлопываю дверцу.

– Погоди-ка! – Я поворачиваюсь к Полине. До чего же она хороша в этом платье цвета слоновой кости и жемчужных украшениях! – Ваше высочество, вы ведете себя очень некрасиво.

Такого ей еще никто и никогда не говорил. Она цепенеет, и мне приходят на память статуи в Лувре: бледные, с гладким телом и абсолютно холодные.

– Чего вы этим добьетесь? – спрашиваю я. Она смотрит в окно на длинную череду слуг, помогающих гостям выбираться из экипажей. Я наклоняюсь так близко, что чувствую аромат ее мыла. – Чего? Вы же не думаете, что он сделает царицей вас? – Не дождавшись ответа, я с жаром добавляю: – Вы же его сестра!

– Клеопатра была замужем за своим братом.

– Две тысячи лет назад!

– Но это именно то, чего я хочу!

Я вглядываюсь в ее лицо, пытаясь понять, не шутит ли она. Потом она показывает в окно на возвышающийся силуэт замка Нейи. Полина превратила его в сверкающую сказочную страну, с деревьев свисают маленькие белые фонарики, а каждая дорожка сада обрамлена нитью факелов.

– Пройдет пятьсот лет, а все это так и будет стоять. А египетские артефакты из моей коллекции просуществуют и того дольше. Тысячу, может – две тысячи лет…

– Не понимаю, какое отношение это имеет к…

– Мне надо знать, что меня будут помнить. Вот погоди… – Полина протягивает руку, и на этот раз я позволяю ей провести мне ладонью по лицу. – Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, мой ангел. С тобой мне так покойно. И счастливо!

– Зачем же тогда вам другие мужчины?

У нее округляются глаза. Она не понимает, почему я до сих пор молчал.

– Да они для меня ничего не значат!

– И де Канувиль?

Полина вспыхивает.

– Он ребенок. Невинное дитя. – Но говоря это, она хищно улыбается, представляя себе его лицо с юношескими ямочками и серьезный взгляд.

– А Наполеон?

На мгновение она перестает дышать.

– Я же сказала! Ты – тот мужчина, рядом с которым я хочу состариться. Но пока… – Она прижимает меня к себе и быстро целует в щеку. – Все. А сегодня давай развлекаться!

Она открывает дверцу экипажа, и ее тут же окликают человек десять.

– Ваше высочество! – кричат две молодые дамы.

Тут же ее замечает юный Канувиль и буквально кидается к ней навстречу.

– Полина! – кричит он, а когда она оборачивается, вспыхивает, как ребенок. – Ты сегодня затмила саму Венеру.

– А я-то думала, это случается каждую ночь, – поддразнивает она.

– Мы уж заждались, когда вы выйдете из экипажа. Все гадали, что там у вас происходит.

Он оглядывается на меня, ясно, что у него на уме.

– Ты что же, думал, я пропущу бал в собственном доме? Ты мне лучше скажи, – она понижает голос, – брат уже прибыл?

Как раз в этот момент по подъездной дорожке подкатывает королевский экипаж. Все замирают, и из кареты выходят Наполеон с императрицей Марией-Луизой. Полина мгновенно оказывается рядом с братом, и мы с Канувилем моментально забыты.

– Добро пожаловать во дворец Нейи! – восклицает она, и я замечаю, как впервые с момента приезда во Францию глаза у Марии-Луизы округляются. Откуда-то из глубины дворца доносятся звуки музыки – играют что-то австрийское, сквозь звон бокалов и тарелок до нас долетает женский смех.

– Как вы раздобыли эту музыку? – удивляется императрица. – Она очень старая… Чудесная мелодия!

Я пытаюсь вспомнить, сколько лет прошло с тех пор, как я слушал пение матери. Много лет.

Наполеон награждает Полину благодарной улыбкой.

– Если Полина что задумала, она способна воду обратить в вино. Пройдем внутрь? – предлагает Наполеон. – Во всей Франции нет дворца, равного этому. У моей сестры исключительный вкус!

Мы переступаем порог дворца, и я пытаюсь взглянуть на Нейи глазами иностранца. Здесь каждая поверхность либо из мрамора, либо резного красного дерева. На толстые ковры отбрасывают золотистый отблеск величественные хрустальные канделябры. Стены каждой комнаты – это стеллажи с книгами до самого потолка. Книг здесь многие тысячи.

– И вы их все прочли? – спрашивает она.

Полина усмехается.

– Почти.

– Но их здесь тысячи!

– Ее высочество много читает, – хвастливо объявляет де Канувиль, которого никто даже не подумал представить императрице.

Та вопросительно смотрит на нас в расчете на объяснение, и мне вдруг приходит в голову, что таких больших голубых глаз, как у нее, я еще ни у кого не видел. Так и не дождавшись представления молодого человека, она поворачивается ко мне.

– Месье Моро, а у вас есть любимый писатель?

– Гомер, – отвечаю я. – А у вашего величества?

Она мешкает.

– Жанли.

– Это который пишет любовные романы? – не верит своим ушам Полина.

Наполеон хмурится.

– Почему бы нет?

– Ты же сам говорил! – восклицает Полина. – Это…

– Очень увлекательное чтение, – заканчиваю я, не давая ей добавить что-нибудь обидное.

Мария-Луиза поражена.

– Так вы его читали?

Я пожимаю плечами.

– Во Франции, в отличие от Гаити, в книгах недостатка нет. Если бы мог, я бы перечитал их все.

Мы уже подошли к парадному залу, и нам навстречу кидается несколько человек. Все кругом восклицают:

– Ваше величество!

Мария-Луиза поначалу пытается поздороваться с каждым, но людей слишком много, и в конце концов она ограничивается улыбкой и вежливым кивком.

– А я здесь, значит, никому не интересен? – возмущается Наполеон.

Среди присутствующих нет таких глупцов, кто решил бы, что он шутит. Толпа дам, суетящихся вокруг императрицы, моментально устремляется к императору. Мария-Луиза бросает взгляд на меня, потом поворачивается к де Канувилю.

– А вы, должно быть, Камилло Боргезе? – спрашивает она.

Повисает неловкое молчание.

– Боже упаси! Это де Канувиль. Мой муж, к сожалению, не смог присутствовать на этом вечере.

– Она, наверное, забыла ему послать приглашение. – Де Канувиль подмигивает.

Мария-Луиза озадаченно переводит взгляд с Полины на него, не понимая, воспринимать ли это как удачную шутку.

– Князь Боргезе заболел, – встреваю я. – Де Канувиль – хороший друг ее высочества.

– Очень хороший друг, – бесцеремонно добавляет де Канувиль, и Полина поцелуем вознаграждает его за несносное поведение.

Императрица смущается и, не зная, на кого смотреть, поворачивается к какой-то египетской картине.

– Из моей коллекции, – поясняет Полина.

Де Канувиль фыркает:

– У нее этого добра полные залы. Завоевав Египет, император привез оттуда все сокровища, какие сумел. Не хотите взглянуть?

Полина бросает на него сердитый взгляд, но де Канувиль ничего не замечает, а императрица, уже начавшая тяготиться назойливым вниманием толпы, не раздумывая кивает.

– С большим удовольствием.

Полина пробирается сквозь толпу восторженных дам и перебивает Наполеона:

– Твоя жена желает совершить экскурсию по Нейи.

Мы впятером обходим залы и комнаты, и Мария-Луиза восхищенно ахает над каждым ценным экспонатом в доме Полины. И, судя по всему, восторг этот совершенно неподдельный. Нам показывают гостевую спальню, здесь такая огромная ванна, что впору купать слона. Зато кровать хозяйки дома, напротив, такая миниатюрная, что скорее подошла бы фарфоровой кукле.

– И вы здесь спите? – Марии-Луизе и невдомек, какую радость она доставляет Полине этим вопросом.

– Ее высочество – нежный цветок, – отвечает де Канувиль. – Изящная кровать для изящной княгини. – Наполеон хмурит брови, но де Канувиль уже направляется к будуару. – Вы только пощупайте! – Он указывает на кушетки синего бархата. – Более нежной обивки во всей Франции не сыщешь. Сам император преподнес это в дар Полине. А вон там – грот. – Он распахивает двойные двери и глубоко втягивает в себя свежий воздух. – Видели когда-нибудь нечто подобное? С фонтанами, статуями, цветами, вазонами? – У юной императрицы невольно вырывается смех. – Поведем ее в Египетские галереи? – спрашивает де Канувиль. Он переводит взгляд с одного лица на другое, но улыбается одна императрица.

Мы проходим через зал, увешанный портретами Обри, и Мария-Луиза останавливается.

– А это кто написал? – интересуется она.

– Портреты собаки? – удивляется Наполеон.

– Чудесные! – На глаза императрице наворачиваются слезы, но она их смахивает и внимательно изучает картину, изображающую Обри в гроте.

– Это Ричард Косвей, – поясняет Полина с лучезарной улыбкой. – Мой любимый художник. Никому другому не удается так передать характер Обри.

– Замечательные картины! – Императрица подходит ближе, чтобы получше рассмотреть. – Это борзая?

– Левретка. Итальянская борзая. Эта порода немного мельче. Могу принести, если вам интересно.

– Мы пришли в картинную галерею, а не в зоопарк, – обрывает Наполеон.

Мне всегда казалось, что он ревнует сестру к собаке. Полина отвечает ледяным тоном:

– Галерея вон там.

Мы входим в первый зал, и Мария-Луиза не может сдержать своего восхищения. В этом наполненном роскошью дворце художественная галерея поражает больше всего. Стены увешаны вывезенными из Каира картинами, а нескончаемые застекленные шкафы и деревянные стеллажи уставлены бесчисленными египетскими сокровищами.

– В жизни не видела ничего подобного, – шепчет императрица.

Мне приходит на память, как я впервые увидел расставленные на полках сотни статуэток из лазурита и алебастра, и какое они произвели на меня впечатление. Вид этих масляных ламп, гребней для волос, золотых ожерелий и шкатулок с инкрустациями из самоцветов действительно поражает воображение. Про саркофаги и говорить нечего.

Императрица протягивает руку и прикасается к крышке саркофага, на которой изображено женское лицо. Медленно, рукой художника, она обводит древние контуры юного лица, в котором видится что-то обреченное.

– Это из одной египетской гробницы, – хвастается Наполеон. – Храмы у них, – добавляет он, – совершенно невероятные! Нечто невообразимое. Каменные изваяния богов – от пола до потолка. – Он подкрепляет свое описание жестом, а когда жена проникается величием, многозначительно прибавляет: – Останься я там – мог бы сделаться фараоном.

– Это и теперь не поздно сделать, – быстро бросает Полина.

Между братом и сестрой пробегает нечто, что приводит Марию-Луизу в секундное замешательство.

Но не де Канувиля. Того интересуют экспонаты.

– А это что такое? – Он показывает на пару алебастровых сосудов на верхней полке шкафа.

– Это канопы, – поясняет Полина. – Сосуды для хранения внутренних органов умершего.

Больше вопросов у де Канувиля не возникает.

Мы проходим следующие два зала. Я слежу за императрицей: она восторгается бесчисленными артефактами, многие из которых инкрустированы бриллиантами и изготовлены из драгоценных металлов. Меня трогает, когда я вижу, как Мария-Луиза, будто завороженная, останавливается перед палитрой древнеегипетского художника. Древняя деревянная дощечка еще хранит следы охры, малахита и ляпис-лазури. Она трогает каждую краску и, как мне представляется, думает о том, чьи руки последними держали эту палитру – руки художника, жившего две с лишним тысячи лет назад. Кто это был? Старик или юноша? Как умер? Была ли у него семья? А может, это была женщина?

– Потрясающе! – выдыхает она. – У меня нет слов.

На выходе из галереи нас встречает официант с напитками.

– Ваше высочество? – предлагает он.

– Непременно! – отвечает Полина и первой берет бокал.

Внизу в зале австрийские музыканты закончили играть, и их место на небольшой сцене заняли женщины в открытых платьях. Среди них актер Тальма, он поет, но слов я не разберу. У него в руке тяжелый бокал с вином.

– Не пора? – кричит он Полине.

Она приветственно поднимает свой бокал.

– Почему бы нет?

Она поворачивается к Наполеону и Марии-Луизе.

– Специально для вас. – Она держала свой план ото всех в тайне, в том числе и от меня, и я начинаю опасаться, не задумала ли она что-то неприличное. Если да – император ее никогда не простит.

Полина выходит на сцену, я весь напрягаюсь. Но ее представление вполне безобидное и даже деликатное – она поет что-то из завораживающей трагической мелодии Жан-Батиста Люлли. Едва начав исполнение, Полина превращается в обольстительницу Армиду, она поет о неразделенной любви к своему герою. Все взоры прикованы к ней. «Я не сумела покорить самого отважного…»

– Она бесподобна! – шепчет де Канувиль.

Терпеть не могу с ним соглашаться, но в данном случае вынужден кивнуть.

– «Весь вражеский лагерь мне подвластен…»

– Ты для нее всего лишь камергер. Не забывай об этом, mon ami. А за меня она хотела бы выйти замуж!

Меня охватывает жгучая ненависть к этому человеку, возомнившему, что хорошо знает Полину.

– Тогда на вашем месте я бы был вдвойне осмотрителен, – злорадно советую я. – Кандидаты в мужья у нее долго не задерживаются. Ахилл де Септей оказался сослан, Бланджини поспешил удрать сам, а куда подевались остальные – и вовсе только Богу известно. Полегли где-то на полях сражений.

Я вижу, что он шокирован, и радуюсь.

– «И только он один неуязвим… Тешит себя тем, что смотрит на меня безразличным взором».

Мы оба смотрим на императора. Он держит под руку Марию-Луизу, но целиком поглощен устроенным Полиной представлением.

– «Он в том возрасте, когда приходит любовь. Когда любить так же естественно, как дышать… Нет, я обязана завоевать такое гордое и великое сердце!»

– Браво! – кричит де Канувиль, едва смолкает ария. – Браво! – Он бросается к Полине с объятиями, но та направляется к Наполеону.

– Не знал, что ты будешь петь Армиду, – произносит император и смотрит на нее отнюдь не братскими глазами.

– Но это же твоя любимая опера! – говорит Полина, а Мария-Луиза прищуривается.

Вечер продолжается, я смотрю, как наша новая императрица под руку с императором переходит от одного гостя к другому. Интересно, как она все это воспринимает – полуодетые женщины, ретивые музыканты, двусмысленное представление, устроенное сестрой в честь брата.

Не знаю, догадалась она уже или нет, что вазы, из которых гости берут закуски, вырезаны по форме хозяйского бюста. Пока что Мария-Луиза держится с большим достоинством, но я немало повидал королевских особ и могу себе представить, какие страсти порой бушуют за невозмутимой внешностью.

Когда гости расходятся по экипажам, я обнаруживаю, что императрица стоит в одиночестве.

– Вашему величеству понравился вечер?

Мария-Луиза озирается, находит глазами Наполеона – он на ступенях замка беседует с сестрой, – и выражение у нее становится настороженным.

– Моя золовка… полна энтузиазма, – аккуратно произносит она

– Да, – с не меньшей осторожностью отвечаю я. – Жажда жизни – фамильная черта Бонапартов.

– Жизни и праздников. Говорят, завтра будет еще один прием, его дает военный министр. А потом свой бал устраивает королевская гвардия.

Я оглядываюсь на Наполеона, который с таким нежным выражением лица смеется над чем-то вместе с Полиной, что незнающий человек вполне мог бы принять ее за невесту.