355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Мишель Моран » Избранница Наполеона » Текст книги (страница 1)
Избранница Наполеона
  • Текст добавлен: 3 октября 2016, 20:40

Текст книги "Избранница Наполеона"


Автор книги: Мишель Моран



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Мишель Моран
Избранница Наполеона

«От моих родных мне было больше вреда, чем им от меня – пользы».

Наполеон Бонапарт

Каир, 25 июля 1798 года

«В газетах ты прочтешь об исходе наших сражений и о нашем завоевании Египта, где мы встретили весьма сильное сопротивление, но сумели пополнить лавровый венок французской армии еще одним листком.

Как никакая другая страна в мире, Египет богат пшеницей, рисом, бобовыми и всевозможными злаковыми. И ни с одной другой не сравнится своей дикостью. Денег нет, войскам платить нечем. Через два месяца я могу быть во Франции. Препоручаю тебе свои интересы.

Дома у меня сплошные несчастья.

Я очень дорожу твоей дружбой. Мне осталось только лишиться ее и узнать, что ты меня предал, чтобы окончательно превратиться в мизантропа. Как больно, когда в твоем сердце живут противоречивые чувства к одному и тому же человеку.

По возвращении поселюсь в какой-нибудь вилле неподалеку от Парижа или в Бургундии. Хочу запереться там на всю зиму.

Я устал от людей. Я жажду уединения и затворничества. Величие мне наскучило, сердце мое иссохло. В двадцать девять лет слава мне приелась. Я чувствую в душе полное опустошение. Единственное мое спасение – это стать эгоистом. Свой дом я сохраню за собой, никого в него не пускай. Лишних средств к существованию у меня нет.

Прощай, мой единственный друг. Ты должен признать, что никогда не видел от меня несправедливости, хотя порой такое желание меня и одолевало. Ты меня понимаешь. Передавай привет жене и Жерому.

Нап.»

Из письма Наполеона брату следует, что он знал и мирился с неверностью своей любимой жены Жозефины. Частная переписка была перехвачена британцами и опубликована в лондонской газете «Морнинг Кроникл».

1809 год

Глава 1. Мария-Люция, принцесса австрийская

Дворец Шенбрунн, Австрия

Ноябрь 1809 года

При дневном свете в нашей студии я изучаю лицо Марии-Людовики и пытаюсь решить, как ее лучше писать – с золотой диадемой в волосах или без нее. Она стоит от меня всего в паре шагов, протяни руку – и можно дотронуться, она держит кисть и, в свою очередь, рассматривает меня. Придворные моего отца зовут нас «две Марии», уж больно у нас с ней много общего: туфли, увлечения и даже имя. Мы троюродные сестры, но я рослая и крепкая, у меня золотистые волосы и широкие бедра, в то время как Мария-Людовика маленькая и тоненькая. Ее темные волосы волнами ниспадают на плечи, и в отличие от меня она не унаследовала «габсбургскую губу», полную и слегка выдающуюся вперед. При взгляде на нас все думают, что я старше – это из-за моего высокого роста. Но мне всего восемнадцать, а ей двадцать два, и она уже императрица Австрийская, я же всего только эрцгерцогиня.

Когда она прибыла из Италии, я подумала, что будет очень странно иметь мачеху, которая старше тебя всего на четыре года. Она третья жена моего отца, моя мать два года как умерла. Но вскоре после приезда Марии в Вену мы с ней подружились как сестры, мы вместе смеемся над глупыми дворцовыми интригами, ездим в город на рождественские базары и пишем портреты в нашей уютной мастерской с окнами на зимние сады Шенбруннского дворца. Будучи старшей из детей в семье, я никогда не имела подруги одних со мной лет. По возрасту мне ближе всех мой шестнадцатилетний брат Фердинанд, но он от рождения слабоумен, как и наша сестренка Мария-Каролина. Поэтому с детства моим уделом было одиночество.

– Хочешь, я напишу тебя с Зиги? – спрашивает Мария, глядя на спящего у моих ног маленького спаниеля.

– Не знаю, – отвечаю я. – Ты как думаешь, Зиги? Хочешь позировать?

Мой песик открывает глаза и лает.

– Он понимает, что ты говоришь про него! – смеется Мария.

– Еще бы. – Я откладываю кисть, нагибаюсь к Зиги и беру на руки. – В целой Вене не сыщешь более смышленого пса. Ведь правда? – Зиги зарывается головой мне под мышку. Во всей Австрии я не встречала собаки, у которой уши были бы покрыты такой длинной, лохматой шерстью. Мне его подарила Мария, когда только приехала в Шенбрунн, и с тех пор я с ним не расстаюсь.

– Если тебе удастся удержать его на месте, я напишу тебя с ним на руках.

– Зиги, а ну-ка, веди себя как следует! – строгим голосом командую я. Песик кладет голову на передние лапы и поднимает на меня глаза.

– Вот молодец! – Мария макает кисть в черную краску, но не успевает сделать мазок на холсте, как спаниель уже пошевелился. – Ох, Зиги. – Она вздыхает. – Ну что с тобой такое?

– Он нервничает, – оправдываюсь я и шепотом объясняю: – С ним это с того дня, как приехал император.

– Меня это нисколько не удивляет. Этого человека даже животные не выносят.

Мы говорим о Наполеоне, в прошлом месяце прибывшем в Вену с унизительным проектом договора, пребывая в полной уверенности, что мой отец, император Священной Римской империи Франциск Второй, его подпишет. Наши британские союзники категорически возражали против капитуляции отца. Но в войне против Наполеона он и так уже потерял три миллиона солдат.

Условия предложенного Наполеоном договора были жесткими, мы должны были уступить Баварии Зальцбург и Тироль, Галисию отдать Польше, Восточную Галисию – России и большую часть Хорватии – Франции. И вот четыреста тысяч наших граждан, не говорящих ни на одном языке кроме немецкого, употребляющих только немецкую пищу и знающих только немецкие обычаи, за одну ночь превратились в подданных четырех разных стран. Зато оставшаяся часть королевства осталась нетронутой, и этим отец обязан князю Меттерниху. Говорят, мир не видывал другого такого дипломата. И что если бы не Меттерних, от великой империи Габсбургов-Лотарингских ничего бы не осталось.

После того как договор был подписан, я слышала перешептывание придворных: «Лучше быть уличным попрошайкой, нежели трусом». Они считали, что отец продал Адриатическое побережье за корону. Но ведь это не их мужья и сыновья гибли на фронте. И не они из месяца в месяц получали еженедельные списки погибших. Ужасные списки. А я получала. Я сидела там, в Государственном совете империи, поскольку после восшествия на престол Фердинанда мне предстоит сделаться его регентшей. Я понимаю, какую высокую цену затребовал с Австрии Наполеон. Но придворные словно забыли, на что способны французы. Забыли, как всего шестнадцать лет назад они обезглавили мою двоюродную бабушку, королеву Марию-Антуанетту.

Мало кто понимает истинную цену этот договора для моего отца, но Мария в числе этих немногих. Когда наполеоновские войска тринадцать лет назад вторглись в Италию, она была еще ребенком. Солдаты прошли по улицам, забирая все, на что ляжет глаз: кареты, виллы, дорогой фарфор, женщин. Ее отец, правитель герцогства Моденского, собрал всех домочадцев, и они бежали – кто в чем был. По прибытии в Австрию он сделался герцогом Брейсгауским. Но Мария так и не смогла забыть утраченного навсегда Милана, дома, где прошло ее детство, и ей нелегко далось подписание ее мужем Шенбруннского договора – для нее это было равносильно тому, чтобы заново пережить капитуляцию перед злейшим врагом своей семьи.

– А ты заметила, какой он коротышка? – спрашивает Мария, и я уже знаю привычное продолжение.

– Я его видела только издалека, – напоминаю я. Я отказалась присутствовать при подписании документа, уступающего часть империи врагу.

– Это просто карлик какой-то! Князь Меттерних говорит, во Франции недоброжелатели называют его Бубновым Королем, маленьким царьком, облаченным в красный бархат и меха. Да кто он вообще такой? – негодует Мария, повышая голос. – Откуда он взялся? Как подумаешь, что нам еще приходится ему кланяться! Корсиканец.Ты хоть знаешь, чем они на своей Корсике занимаются? – Ответа от меня она не ждет. – Отправляют родных дочерей в бордель зарабатывать деньги. Даже дворяне!

Не знаю, насколько это соответствует действительности, но Мария в этом убеждена.

– Достаточно взглянуть на его сестру Полину. – Она подается вперед, всякая живопись уже забыта. – Что это за женщина, что позирует скульптору нагишом? На-ги-шом!

Эта история вылилась в скандал европейского масштаба: дескать, французскому императору под силу командовать армией в триста тысяч человек, но только не своей родней. Сначала Жером Бонапарт выбрал жену вопреки воле брата и сбежал от его гнева в Америку. Затем Люсьен Бонапарт тоже женился без одобрения Наполеона. Теперь Полина бросила в Турине своего второго мужа и ведет в Париже такой образ жизни, какой простителен лишь незамужней женщине, да и то не всякой.

Это семейство не годится ни для какого престола. Я вспоминаю, на какие ежечасные жертвы шел мой отец, стремясь быть достойным представителем династии Габсбургов, пользующимся уважением подданных. Думаю о ночах, которые он провел без сна, наводя порядок в финансовых делах империи, о том, как он не позволял себе никаких фавориток в стремлении хранить супружескую верность, о его бдительном радении о государственной казне. Это неинтересная работа, в ней нет никакого блеска. Но народ – отражение своего монарха, и мы должны служить ему примером.

Нас с сестрой и братом учили вести счет деньгам, и мы имеем точное представление о том, сколько было потрачено на все наши шелковые туфли и теплые плащи. В ноябре отец потратил на меня почти вдвое больше, чем на Марию-Каролину. В следующем месяце буду скромнее. «Монарх, правящий без оглядки на казну, быстро останется без короны», – любит говорить отец.

Особенно если учесть, что Шенбруннский договор нашу империю фактически обанкротил, ведь отец должен был выплатить Наполеону репарацию в размере пятидесяти с лишним миллионов франков. Бонапарт претендовал на сто миллионов, но такую сумму никакая монархия на свете не потянет. Тогда он согласился на половину, но обязал отца отказаться от хождения серебряной монеты и перейти на бумажные деньги. И если сейчас на наших улицах голодают женщины и дети, то только по вине этого договора. И потому, что Наполеон не захотел довольствоваться Хорватией, или Зальцбургом, или даже Тиролем. Ему нужно было показать всему миру, что Габсбурги повержены, и теперь немецкий народ должен страдать за то, что осмелился верить в способность своих монархов встать на пути его амбиций завоевать всю Европу. Но ему и Европы было мало!

Одиннадцать лет назад Наполеон высадился в Египте с армией почти в сорок тысяч человек. Нам говорили, он стремится взять под контроль принадлежащую британцам Индию. Правда же, однако, заключалась в другом. Князь Меттерних больше трех лет жил в Париже в качестве посла при французском дворе, и он рассказывал моему отцу, что в Египет французского императора влекло одно – жажда славы. И что для него ничего важнее не существует. Он хотел править землей, некогда завоеванной Александром Македонским. Он жаждал слышать, как его имя гремит по всей земле.

Глядя, на какую головокружительную высоту он взлетел, можно решить, что на его стороне само Провидение, что это Господь направляет его все к новым и новым вершинам. Но как такое может быть, если из-за его действий наш народ голодает? Если навязанный им договор вверг в нищету самую добродетельную империю в Европе? Династия Габсбургов-Лотарингских насчитывает без малого восемьсот лет. А этот выскочка возомнил, что способен покорить мир в неполные сорок лет! Да кто он такой?

Я собираюсь наказать Зиги за нежелание сидеть смирно, как вдруг раздается резкий стук в дверь, и пес соскакивает с моих колен. Мы с Марией обмениваемся негодующими взглядами, поскольку в нашей мастерской никто не смеет нас беспокоить.

– Войдите, – отзывается она.

Зиги рычит на дверь, но на пороге появляются отец с князем Меттернихом. Они входят, и мы тут же встаем. Эти двое – самые красивые мужчины во дворце, у обоих густые золотистые волосы и стройные фигуры. Одному сорок один, другому тридцать шесть, они полны жизни, и у обоих прекрасная кожа. Мой отец унаследовал ее не случайно, это одна из фамильных черт Габсбургов, которая делала предметом мужского обожания Марию-Антуанетту.

– Две Марии, – приветствует нас отец и жестом велит не вставать, хотя мы уже вскочили. – Продолжайте свое рисование, – говорит он. – Мы именно за этим и пришли.

– Что, за какой-то картиной? – удивляюсь я.

– Нам нужны ваши самые несимпатичные портреты.

Я чуть не прыскаю со смеху, но отец сохраняет серьезное выражение. Объяснить берется князь Меттерних:

– Наполеон затребовал портреты дам из всех знатных домов Европы. Особенно его интересуют незамужние европейские принцессы.

– Но ведь он уже женат! – восклицает Мария.

– Поговаривают о его разводе с Жозфиной, – негромко отвечает отец.

Мы с Марией переглядываемся.

– Скорее всего, это пустая затея, – спокойно заявляет Меттерних, – но он обратился с просьбой, и отказать мы не можем. – Меттерних, как всегда, совершенно невозмутим. Попроси Наполеон прислать наши статуи в обнаженном виде, он бы говорил об этом таким же ровным тоном.

– Выбери портрет, на котором ты наименее привлекательна, – говорит отец.

У меня начинают дрожать руки.

– Я думала, он любит Жозефину, – пытаюсь возражать я. Ведь он простил ее даже тогда, когда вся Европа узнала, как она развлекалась, пока он был в Египте.

– Разумеется, он ее любит, – соглашается Меттерних. – Но императору нужен наследник.

– А ребенок от любовницы у него есть, – кривится отец, – что опровергает подозрения в бесплодии с его стороны.

– Будет ли конец скандалам в этом семействе? – Мария поднимается. – Что ж, отправим ему что-нибудь из самых первых портретов, когда мы с тобой и кисть-то держать еще не умели – глядишь, ему и в голову не придет искать невесту в Австрии. – Мы вместе направляемся к стене, возле которой стоят в рамах наши ученические полотна. – Вот этот, – Мария указывает на один портрет. За исключением светлых волос и голубых глаз, меня на нем узнать нельзя.

Князь Меттерних откашливается.

– Насмешки нежелательны, – говорит он.

– Какая уж тут насмешка! – восклицает отец. – Он, наверное, думает, что с женой ему удастся разделаться так же легко, как с египетскими мамлюками? Ватикан этого не потерпит. Европа никогда не признает законным его другой брак!

– Тогда он сделает это вопреки воле Папы, – возражает Меттерних. Мы трое смотрим на него в недоумении. – Наглости у него достанет, ваше величество. Ничего нельзя исключать. Я бы посоветовал отослать вот этот, – предлагает Меттерних, указывая на большой овальный портрет, написанный три месяца назад. На нем я больше всего похожа на себя: у меня широко расставленные ярко-голубые глаза, пожалуй, мое главное украшение в реальной жизни. Но на картине схвачен и мой слишком решительный подбородок, длинноватый нос и вздернутая габсбургская губа.

– Нет, – сопротивляется отец. – Тут она больно хорошенькая.

Меттерних переводит взгляд с картины на меня, и я краснею.

– Но он требует максимального сходства! – только и говорит он.

– А как он узнает? – возражает Мария. – Он же ее никогда не видел!

– Ваши величества, этот человек может нагрянуть в Вену хоть завтра, хоть через неделю, хоть через месяц. И что он подумает, когда увидит эрцгерцогиню и поймет, что его провели? Пожалуйста, подберите что-нибудь, что не вызовет у него подозрений.

– Выбирайте тогда сами, какой больше нравится, – предлагает отец. – Только давайте быстрее, и закончим говорить об этом человеке.

Меттерних кланяется.

– Дело касается и вашей супруги, ваше величество. Он же затребовал портреты всех членов монаршей семьи. Если есть картина, которую вы предпочитаете…

– Да. Самую дешевую. И вообще: не вздумайте посылать ему портреты в золоченых рамах. – Отец задерживается в дверях, потом обводит комнату взглядом. – Вот эту, – решает он и показывает на незавершенный портрет Марии на моем мольберте. Я уже изобразила ее черные глаза, маленький, изящный ротик и пышные кудри, обрамляющие ее головку. Правда, платье еще предстоит закончить, но в целом едва ли кто станет спорить, что отец сделал удачный выбор.

– Когда, думаете, он будет готов? – интересуется князь Меттерних.

Я чувствую, как опять начинают гореть щеки.

– Дней через пять. Может, семь.

Скрестив руки на груди, он разглядывает полотно. Затем поворачивается ко мне.

– Да у вас талант!

Неожиданный интерес к моей персоне заставляет меня испытать неловкость.

– Ничего особенного. До Марии мне далеко.

– И давно вы рисуете?

– Три года.

– А сколькими языками владеете?

– К чему этот допрос? – вмешивается отец, возвращаясь в комнату.

– Да так… – поспешно отвечает князь Меттерних. – Обыкновенное любопытство.

Но когда он снова поворачивается ко мне, я вынуждена сказать правду:

– Шестью.

Он расплывается в довольной улыбке.

– Одаренная, как и полагается габсбургской эрцгерцогине.

Глава 2. Полина Бонапарт, княгиня Боргезе

Дворец Фонтенбло, Франция

Октябрь 1809 года

Перед тем как встретиться с ним, я стою перед зеркалом и, по обыкновению, поражаюсь собственной красоте. Нет, не такой красоте, как у Жозефины. У этой женщины только и есть, что большие коровьи глаза и пышная шевелюра. Я говорю об утонченнойкрасоте, как у мраморных изваяний Бартолини. Мне двадцать девять, и можно было бы предположить, что красота уже начала увядать. Но это не так: моя талия все так же стройна, а поскольку рожала я только один раз, то и грудь по-прежнему высока и упруга. Я верчусь перед зеркалом, чтобы разглядеть свой греческий наряд со спины. При свечах он восхитительно прозрачен.

– Поль! – зову я, и мой камергер мгновенно является.

Это мой самый верный союзник, мой несгибаемый телохранитель. Когда семь лет назад я нашла его в Сан-Доминго, я дала ему новое имя, сходное со своим. Теперь, после обретения независимости, они называют свое государство Гаити. Но для французов эта колония навсегда останется Сан-Доминго.

– Он здесь? – спрашиваю я.

– В холле, ваше высочество.

– И как выглядит?

Поль со мной честен.

– Вид несчастный.

Стало быть, Жозефина явилась, и разговор состоялся. Не сомневаюсь, она бросилась к его ногам, умоляя о прощении. И брат, разумеется, ей посочувствовал. Но на этот раз о прощении не может быть и речи. Это вам не интрижка с молоденьким лейтенантом – это уже непростительная ложь. Почти четырнадцать лет она внушала ему, что у него не может быть детей. Что не она, а он повинен в том, что у него никогда не будет наследника. И тут появилась пани Валевская. Хорошенькая блондиночка, мужняя жена, которая в конце концов бросила супруга ради моего брата. И все переменилось. Боже мой, да я готова ее расцеловать! Надо будет послать ей бриллиантовую брошь. Пусть знает, какую службу она сослужила Бонапартам, наконец ввергнув в опалу императрицу Жозефину и послужив падению этой ненавистной Богарне.

– Пригласить его, ваше высочество?

Я возвращаюсь к зеркалу – терпеть не могу эту уродливую громадину в золоченой раме, подаренную мне на свадьбу вторым мужем! – и изучаю свое отражение. Волосы у меня схвачены простой нитью жемчуга, и я расправляю их по плечам наподобие длинной черной шали.

– Нет, пускай обождет еще минутку.

С самого детства Наполеон восхищается моими волосами. Дома, на Корсике, я часто просила его заплести мне косы. Он лишь смеялся в ответ и называл мою просьбу уловкой распутницы, добавляя, что ни один мужчина не устоит перед женщиной, чьих волос он касался. Что ж, послушать дам нашего двора – я и есть распутница.

Знаю, какие сплетни ходят обо мне. Мол, когда первый муж повез меня на Карибы, я какой только любви ни испробовала: и с черным, и с белым, и с мужчинами, и с женщинами. Воспоминания о жизни в Сан-Доминго вызывают у меня улыбку. Томные ночи, когда мы наслаждались тропическими плодами, и в моей постели было два и иногда и три любовника разом. А следом за тем – утро, когда солнце накрывает море золотой вуалью… Но потом мой муж умер от желтой лихорадки, и пришлось возвращаться в Париж. И вот я стала вдовой Леклерк, и даже без какого-нибудь титула.

– Теперь скажи ему, что я готова.

Поль кланяется в пояс и скрывается за дверью.

Однако мое второе замужество все переменило.

Я думаю о Камилло Боргезе, о том, чем он сейчас занят в Турине. Хотя другого такого болвана с титулом князя вовек не сыщешь, мой брак с ним стал для меня величайшим достижением. Обеим сестрам брат пожаловал титулы императорских высочеств, но зато я – княгиняБоргезе, обладательница собственного палаццо в Риме, огромной коллекции произведений искусства и фамильных драгоценностей Боргезе на триста тысяч франков. О такой партии для меня даже мама не мечтала.

Интересно, что бы подумали марсельские старухи, если бы сейчас увидели свою «итальянскую прислугу». Мне было тринадцать лет, когда наша семья уехала с Корсики и нашла пристанище в этом жалком приморском городишке. Все свое имущество мы побросали, и когда приехали, у нас ничего не было. И вот как французы нас встретили – как ничтожеств. Они считали, что раз мы корсиканцы, то и французского не знаем. «Вон корсиканцы пошли, – перешептывались они за нашими спинами. И еще: – Какая жалость, что у них ничего нет. А эта Паолетта – красотка. Могла бы удачно выйти замуж».

Когда нас с сестрами отправили служить в богатый дом Клари, мужчины этого дома решили, что сексуальные услуги входят в наши обязанности. «Девушки с Корсики, – говорили они, – лишь для одного годятся». Наполеону я об этом так и не сказала. Ему тогда было двадцать четыре, и он уже был генералом с опытом войны за плечами. Но когда он приехал к нам в Марсель, то сам все понял. Каролина к тому моменту разжирела как хрюшка, я же, наоборот, совсем перестала есть. «Что с ними такое?» – спросил он у мамы, но та сделала вид, что проблема в еде. «Здесь все не так, как на Корсике».

Но Наполеон видел мои слезы и обо всем догадался.

«Завтра же ноги вашей в этом доме не будет! – объявил он. – Обе поедете со мной в Париж».

Но в Париже шла война. «Это слишком рискованно. Мы же будем бедствовать!»

«Мы никогда не будем бедствовать! Мы – Бонапарты, – поклялся он, переменившись в лице. – И мы больше никогда не будем беззащитны».

Сегодня никто не осмелится шептать, что «корсиканки берут недорого».

Я поворачиваюсь к своей маленькой левретке, расположившейся на кушетке в дальнем конце комнаты.

– Мы самая могущественная семья в Европе! – говорю я тем голосом, каким разговариваю только с собакой. Она с энтузиазмом виляет хвостом, и я продолжаю: – Нам принадлежат престолы половины Европы – от Голландии до Неаполя. И о нас теперь говорят с трепетом в голосе. «Берегитесь Бонапартов! – вот как они говорят. – У них – вся власть!»

Отворяется дверь, и Поль торжественно объявляет:

– Его величество император Наполеон!

Я поворачиваюсь, но медленно, давая брату возможность в полной мере оценить мой наряд.

– Благодарю тебя, Поль.

Он возвращается в приемную, а я оказываюсь лицом к лицу с Наполеоном. Мы с ним во многом похожи. Оба – темноволосые и смуглые, как мамина родня, Рамолино, и подобно им горячие и пылкие. Еще в детстве он говорил мне, что когда-нибудь его имя будет греметь на всю Европу, и я ему верила.

– Значит, ты ей сказал. – Я улыбаюсь. Обри подбегает к нему приласкаться, и он машинально гладит собаку.

– Как я мог? – Он подходит к моему любимому креслу и садится. – У нее началась истерика, она рыдала.

– И ты не сказал, что намерен развестись?! – Я говорю таким тоном, что Обри стремглав бросается из комнаты.

– Она меня любит…

– Тебя пол-Европы любит! А она – лгунья! – Я пересекаю комнату и встаю перед ним. – Сам подумай: как она только тебя не обманывала! – выпаливаю я. – Сначала – про свой возраст, потом – про счета, и наконец – что она не бесплодна.

Господи, думаю я, да она же на шесть лет тебя старше! Без пяти минут бабушка. И ты почти четырнадцать лет верил, что отсутствие детей – это твоя вина!

Он прищуривается.

– Это правда. Она всегда меня обманывала.

– Она усомнилась в твоих мужских способностях. – Я на секунду закрываю глаза, потом выкладываю свой главный козырь. – Взять хотя бы, что она наплела русскому послу.

Его лицо каменеет.

– И что же?

Я делаю шаг назад.

– Как, ты не слышал?

– Что… она… ему… сказала? – Он поднимается.

Я изображаю глубокое сострадание, потом опять прикрываю глаза.

– На одном из своих приемов она заявила русским, что ты, по-видимому, импотент.

Брат свирепеет. Он кидается к двери, но я его опережаю и преграждаю дорогу, чтобы не дать уйти и схлестнуться с Жозефиной.

– Этого уже не исправишь!

– Пусти! – кричит он.

– Ты ничего не можешь сделать! Успокойся. – Я глажу его по лицу. – В эти слухи ни один серьезный человек не верит. А теперь, когда Мария Валевская носит твоего ребенка, кто ей вообще поверит? – Я беру его под руку и возвращаю к креслу у окна. – Открыть? Хочешь свежего воздуха?

– Нет! Свежий воздух вреден для здоровья. – Но его не оставляют мысли о русских. – Импотент! – бушует он. – Если я когда и отказался ее взять, то лишь потому, что был прямо от Мари!

Сестры от такого признания пришли бы в ужас, но у нас с Наполеоном друг от друга тайн нет. Я сажусь на край кресла и наклоняюсь к нему.

– Она просто распустила слух… Гнусную сплетню. Она всегда была непорядочной!

Конечно, он не может забыть, как она прятала от него счета, когда они поженились. Как ему пришлось продать конюшню – своих драгоценных лошадей! – чтобы оплатить ее причуды, которые продолжаются и поныне.

Он, конечно, богаче Папы Римского, но я никогда не прощу ей, что она его использовала. А еще – того, как она обошлась со мной…

– Это правильное решение – развестись.

– Да.

– Я… я ей завтра скажу.

Но я понимаю, что у него на уме. Привязанность брата к этой женщине противоестественна. В другие времена я бы задумалась, не околдовала ли она его.

– А можешь поручить это Гортензии, – небрежно бросаю я, будто меня только что осенило. И пусть тогда Жозефина рыдает, ей все равно его не отговорить. Потом я резко меняю тему, так, словно вопрос решен. – Сегодня вечером у меня прием в твою честь.

– Да, слышал.

Гости уже, наверное, собрались, и моя парадная гостиная полна смеха и аромата духов.

– А кое-кого я пригласила специально для тебя.

– Очередную гречанку?

– Нет, итальянку. Она блондинка и очень скромная. Не то что твоя старая карга. – Это мое излюбленное прозвище для Жозефины. Забавно, что по-французски оно звучит как «богарнель». – Идем? – Я встаю, зная, что, освещенная со спины, кажусь совершенно голой. Он ужасается:

–  Такты не пойдешь!

– Почему это?

– Это неприлично.

Я смотрю вниз.

– Пожалуй, сандалии стоит заменить.

– У тебя платье просвечивает!

– Но так одевались в Древнем Египте, – протестую я.

После завоевания Наполеоном Египта весь Париж помешался на фараонах. Одержав решительную победу в битве у пирамид, военные начали везти домой разные диковины: расписные саркофаги, алебастровые сосуды, маленькие резные фигурки из ярко-синего камня. В моем дворце в Нейи целых три комнаты заняты египетскими артефактами. И на каждый день рождения Наполеон дарит мне что-то новенькое. В прошлом году это была статуя египетского бога Анубиса. А за год до этого – женская корона из золота и лазурита. Когда-нибудь, когда я стану слишком дряхлой, чтобы устраивать празднества в честь брата, я обряжусь в египетский лен и украшу грудь и запястья золотом. А после этого умру с честью – как Клеопатра. Она не стала дожидаться, пока ее убьет Август Цезарь. Она сама распорядилась своим телом.

– Ты чересчур увлекаешься древностью. – Он встает и, хотя не в силах отвести от меня глаз, говорит: – Надень что-нибудь другое!

Я стягиваю наряд через голову и бросаю на кресло. После этого иду через комнату и нагишом замираю перед гардеробом.

– Твое кисейное платье с вышивкой серебром, – говорит он и подходит ко мне.

– Я в нем была вчера.

– Другое, новое.

Мой брат все знает о покупках, произведенных его двором, – от продуктов для дворцовых кухонь до нарядов, заказанных придворными дамами. Последнее его особенно занимает. Он говорит, мы должны затмевать все другие европейские дворы, и если для этого каждой фрейлине надо закупать четыреста платьев в год, значит, так тому и быть. Если же женщина настолько глупа, чтобы появиться на пышном приеме в платье, в котором уже где-то показывалась, ее никогда больше никуда не пригласят. Обожаю своего брата за то, что он это понимает. Я достаю кисейное платье, и Наполеон кивает.

Он следит, как я одеваюсь, а когда я протягиваю руку за шалью, качает головой.

– Такие плечи грех закрывать.

Я поворачиваюсь, кладу шаль на комод и морщусь от резкой боли в животе. Бросаю быстрый взгляд на Наполеона – тот ничего не заметил. Не хочу, чтобы он тревожился о моем здоровье. Впрочем, недалек тот день, когда мою болезнь уже не скроешь ни румянами, ни пудрой. Она будет заметна по морщинам на лице и худобе.

– Ты никогда не пытался представить себе, каково это – стать египетским фараоном? – спрашиваю я.

Я знаю, при мысли о Египте он вспоминает Жозефину, ведь именно там ему открылась ее неверность. Но в Египте правители никогда не умирают. Прошла тысяча лет, а Клеопатра все так же молода и прекрасна. И чем больше находят золотых корон и фаянсовых ушебти [1]1
  Ушебти – специальные фигурки, изображающие человека, как правило, со скрещенными на груди руками либо с какими-нибудь орудиями труда. Необходимы они были для того, чтобы выполнять различную работу в загробном мире вместо хозяина . (Здесь и далее примеч. перев.)


[Закрыть]
, тем больше она приближается к вечности в людской памяти.

– Да, – усмехается он. – Мертвым и мумифицированным.

– Я серьезно! – возражаю я. – Императоры и короли были всегда. А вот фараона уже две тысячи лет как нет. Только подумай: ведь мы могли бы править вместе. – Он улыбается. – А почему нет? Правители Древнего Египта брали в жены сестер. Более великой пары во всем мире бы не было!

– И как ты мне предлагаешь это сделать? – спрашивает он. – Или забыла, что египтяне восставали?

– Ты завоюешь их снова. Раз уж ты австрияков покорил – мамлюков и подавно. Разве это так трудно?

– Да не очень.

Я беру его под руку, и мы направляется в мою гостиную.

– Подумай об этом, – говорю я. И весь вечер он не сводит с меня глаз. И хотя я уверена, что с той итальяночкой, что я ему нашла, ему будет хорошо, я так же точно знаю, что восхищение у него вызываю только я.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю