Текст книги "Принц Дракон и ведьма с Запада (СИ)"

Автор книги: Мила Дуглас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Глава 10. Танец на лезвии

Вино было кислым. Или это горечь во рту делала его таким? Ксев уже не различал. Третья бутылка стояла наполовину пустая, а мысли всё не желали успокаиваться.

Разговор с Лией застрял в голове, как заноза. «Она не та, за кого ты её принимаешь». «Часть ее из моего мира». «Дай ей шанс». Лия говорила это с такой убежденностью, что Ксев почти поверил. Почти.

А потом всплыло лицо Эдриана. Его друг, его правая рука, единственный, кто смотрел на бастарда не как на запасного принца, а как на человека. Эдриан, рассыпавшийся в прах от руки той, другой Белинды. Той, что была частью нынешней. И вдруг она там еще есть, внутри. В сердце. И когда он довериться, ведьма откроет свое истинное лицо под маской красивой попаданки из мира королевы Лии.

– Нет. Я должен ее держать на расстоянии и ненавидеть, даже если дал себе слабину в купальне, – прошептал Ксев, пригубив очередную бутылку вина.

Но ненавидел ли он? Или боялся? Боялся, что Лия права. Что эта, нынешняя, с ее вызовом и болью в глазах, действительно не та. И тогда вся его месть, вся его жизнь, построенная на ненависти, – просто дурацкая ошибка. А он не мог ошибаться. Не имел права.

Он допил бутылку и швырнул её в камин. Стекло разлетелось с весёлым треском, и в этом звуке было что-то освобождающее. Ноги сами понесли его в подземелье.

Камера встретила его тем же запахом сырости, но и новым запахом – моим запахом. Тонким, едва уловимым, запахом трав и леса, который даже подземелье не смогло перебить, и Ксев чувствовал его даже сквозь жуткий перегар. Связь пульсировала в висках, предупреждая, что я здесь, близко, и что ведьма не спит.

Дверь распахнулась с грохотом, от которого, наверное, проснулись даже крысы в соседних камерах. Я сидела на полу, привалясь спиной к стене, и даже не вздрогнула. Только подняла на него глаза – усталые, с темными кругами, но с тем же вызовом, который он ненавидел и который, чёрт возьми, его заводил.

– Явился, – высказалась я без удивления. – Пьяный. Какая романтика. Прямо сказка «Красавица и Чудовище», про которую мне говорила Мила, только чудовище здесь явно не ты.

– Опять много говоришь, ведьма. Мне надо каждый раз занимать твой развратный ротик, – рявкнул Ксев, но слова вышли невнятными.

– Ну ты на это легко способен, ненасытный дракон, – я усмехнулась, даже не думая вставать. – Опять пришел доказывать, какой ты страшный инквизитор? Наказывать меня своим…эм, ладно. Мне уже это надоело, Ксев. Честно. Ты приходишь, бесишься, мы трахаемся, ты уходишь, я сижу и считаю синяки. Эту балладу про дракона и ведьму уже наизусть выучила. Что дальше, дорогой?

Ксев рванул ко мне, схватил за ворот платья (красивого, нового, теплого, которое принесла Лия, а не он – эта мысль его кольнула особенно больно) и рывком поставил меня на ноги.

– Ты думаешь, это игра? – прошипел он, приблизив лицо к моему лицу. – А, сучка? Ты думаешь, я прихожу сюда развлекаться?

– А что же? – я не отводила взгляд, хотя в моих глазах плескалась такая усталость, что у Ксева на миг сжалось сердце. – Любить меня? Заботиться? Ну да, конечно. Прямо образцовый ухажер.

– Ты убила моего друга, – выплюнул он, и слова обожгли горло. – Эдриана. Ты видела его? Нет, ты не видела. А я видел. Как он рассыпался в прах. Как смотрел на меня перед смертью. Я должен был его спасти, а ты...

– Припадочный, я не она! Как же ты достал! – Я вдруг взорвалась, вырываясь из его хватки. Ударила его в грудь – слабо, по-женски, но с такой яростью, что он отшатнулся. – Сколько можно?! Я не та тварь, что убила твоего друга! Я Лина и Мила! Часть меня из мира, где нет магии, где люди ходят на работу и пьют кофе в пластиковых стаканчиках, где самое страшное преступление – изменить с женой босса! И другая из башни, сидела сто лет и еще бы сидела, если бы дурь не совершила. Я не выбирала это тело, не выбирала эту жизнь, не выбирала тебя, придурок! Но ты продолжаешь видеть во мне монстра, потому что тебе так удобно! Потому что если я не монстр, то вся твоя ненависть – просто дым, и ты остаешься один на один со своей болью, а этого ты не выносишь! Изнеженный дракончик!

Я задыхалась, по щекам текли слезы, но в глазах горел тот самый огонь, от которого у Ксева всё внутри переворачивалось.

– Ты трус, Ксев, – закончила я тихо. – Самый настоящий трус. Боишься посмотреть правде в глаза.

Мир рухнул.

Ксев не помнил, что он делал дальше. Руки сами сжались на моих плечах, прижимая к стене. Он чувствовал, как под пальцами пульсирует мой пульс, как бьётся мое сердце – часто, испуганно, но не сломлено. Я смотрела на него в упор, и в этом взгляде не было страха. Только та самая, бесячая, восхитительная ярость.

– Ты ничего не знаешь, – прохрипел он. – Ничего, Лин.

– Я знаю, что ты целовал меня так, будто я воздух, – ответила она. – Знаю, что твои руки дрожат, когда ты меня трогаешь. Знаю, что ты ненавидишь себя за то, что хочешь меня. И знаешь что? Мне плевать. Делай что хочешь. Бей, трахай, убей – мне уже всё равно.

Я взяла и плюнула ему в лицо.

И Ксев сломался окончательно.

Он впился в мои губы поцелуем, в котором не было ничего общего с нежностью. Это был укус, битва, попытка стереть грань между ненавистью и чем-то другим. Мои зубы тут же впились в его нижнюю губу – сильно, до крови. Медный привкус заполнил рот, и от этого желание стало только острее.

Я царапалась. Серьёзно, мои ногти оставляли глубокие борозды на его спине, на плечах, на груди. Он чувствовал, как по коже течет кровь, и это было правильно. Это было честно. Я не сдавалась, не прогибалась, не становилась жертвой – я дралась. Как равная.

– Ненавижу, – выдохнула я ему в рот, кусая снова.

– Наконец-то! Хочу тебя снова, – ответил он, рванув ткань моего нового платья. Чтоб его!

Я осталась в одной сорочке – тонкой, просвечивающей, под которой угадывалось каждое движение. Моя грудь вздымалась, соски затвердели от холода или возбуждения – какая разница. Ксев накрыл их ртом по очереди, вбирая в себя, посасывая, покусывая, пока я не выгнулась дугой, вцепившись пальцами в его волосы.

– Сильнее, – прошипела я. – Не смей быть нежным, слышишь? Я не вынесу, если ты сейчас будешь нежным.

– Я и не собирался.

Ксев развернул меня, прижал лицом к стене, задрал сорочку до талии. Я была уже совершенно мокрая, готовая, и когда он вошел – резко, глубоко, одним движением – и мы оба закричали. От боли? От удовольствия? Уже не разобрать.

Ксев вбивался в меня с яростью разъяренного зверя, а я отвечала каждым движением, подаваясь навстречу, в такт его движениям. Мои стоны смешивались с его рычанием, в камере пахло потом, кровью и чем-то первобытным, древним, что было сильнее любых слов.

– Я затрахаю тебя до обморока, ведьма, – прохрипел он, сжимая мои бедра до синяков.

– Попробуй, придурок, – выдохнула я сквозь стиснутые зубы. – Посмотрим, кто кого.

Ксев перевернул меня, уложил на холодный камень, набросился сверху. Я обвила его ногами, впиваясь пятками в поясницу, заставляя войти глубже. Мои руки скользили по его спине, оставляя кровавые следы, мои зубы впивались в плечо, и это было так правильно, так чертовски правильно, что Ксев забыл, кто он, где он, зачем он здесь.

Осталась только я. Только мое тело под ним, только мой запах, только мои крики, когда оргазм накрыл нас одновременно – волной такой силы, что на миг потемнело в глазах.

Ксев рухнул рядом, тяжело дыша. В камере повисла тишина, нарушаемая только нашим сбивчивым дыханием. Я лежала на камнях, разметав руки, и смотрела в потолок. На моем теле снова расцветали синяки – его следы, его отметины. На его спине кровоточили царапины – мой ответ.

– Знаешь, – вдруг сказала я тихо. – Мила говорит, что никогда не думала, что она может умрет в фэнтези. В ее книжках она представляла всё иначе. Там были эльфы, красивые платья и герои, которые спасают мир. А тут... – я слабо усмехнулась. – Тут мы с ней вечно голые или в разорванном платье, все тело в синяках, воняем подземельем и трахаемся с принцем, который достал до печенки. Жизнь – та еще шутница.

Ксев молчал. Он просто лежал и слушал мой голос, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Не от жалости – от осознания, что я настоящая. Что он видел правду. Что я не вру. Что королева Лия тоже права. Что я, женщина – не та, что убила Эдриана. Что я – просто жертва, запертая в чужом теле и в чужой войне.

Он встал, молча набросил на меня свой плащ, который каким-то чудом еще держался на плечах, и вышел, не сказав ни слова.

Через несколько мгновений в камеру принесли новое платье. Теплое, шерстяное, удобное. Ай да принц!

***

Утром я проснулась от странного ощущения – будто за мной наблюдают. В камере никого не было, но на полу стояла небольшая глиняная плошка с пахучей мазью, кувшин чистой воды и одеяло с новым тюфяком. Рядом – краюха хлеба, завернутая в ткань, и яблоко.

Ксева не было. Только этот молчаливый набор, говоривший больше любых слов.

Я смотрела на мазь, и по щеке катилась слеза, которую не могла остановить. Не от боли. А от того, что впервые за всё время моей жизни кто-то проявил заботу. Пусть молча, пусть через силу, но проявил.

– Знаешь, – тихо сказала Мила, – кажется, лёд тронулся.

– Или мы просто обе сошли с ума, – ответила я, размазывая слезу по щеке. – Но... спасибо. Ему. И тебе.

– Не за что, дуреха. Мы же теперь одна команда. Но ему не говори спасибо, пусть мучается, злодей.

Я взяла плошку с мазью, вдохнула запах трав и почему-то улыбнулась. Искренне, тепло, сквозь слезы.

В это время Ксев сидел у камина и смотрел на свои руки. Руки, которые шлепали, царапали, сжимали – и которые сегодня утром, дрожа, поставили плошку с мазью у моей двери. Он не понимал, что с ним происходит, и при этом не хотел это останавливать. Не хотел убирать метку и искать пути как избавиться от невыносимой ведьмы.

– Не смогу без твоей ненависти, ведьма, – прошептал Ксев.

И в ответ, через связь, пришло тёплое, слабое, почти невесомое: «Знаю. Я тоже не смогу. Но, кажется, вместе как-то легче. Да?».

Ксев замер. А потом его лицо тронула почти незаметная хитрая улыбка.

Глава 11. Некромантия чувств

Всё началось с того, что я проснулась с чужой песней в голове.

Не той, что Мила напевала под нос, когда думала, что я не слышу. И не колыбельной, которой мать когда-то укачивала меня в другой жизни, пахнущей полынью и лунным светом.

Песня была чужой. Старой. И воняла гарью.

– Белинда приходила, – позвала я Милу, но внутри было тихо. Моя соседка по телу спала, свернувшись где-то в глубине сознания, и даже не шевелилась.

А песня звучала. Тягучая, на древнем наречии, слова которого я не понимала, но которые заставляли ныть зубы и вибрировать метку на запястье. Я села на тюфяке, прижимая к груди Редиску, и вгляделась в темноту камеры.

В углу, там, куда не доставал свет факелов, лежало то, чего вчера точно не было.

Зеркало.

Маленькое, ручное, в оправе из почерневшего серебра. Я не прикасалась к нему, но уже знала – оно ждет. Сто лет в башне научили меня распознавать магию, даже когда я ее не чувствовала. Эта вещь дышала. Медленно, тяжело, как больной при смерти, который никак не может умереть.

– Дракон меня сожри, это зеркало Белинды, – прошептала я вслух, практически прохрипела, голос казался чужим. – Как оно тут оказалось!

Редиска фыркнула и спряталась под тюфяк.

Я не позвала стражу. Не крикнула Ксева, хотя знала – он в замке, и связь пульсирует где-то на границе сознания, готовая откликнуться на любой мой зов.

Я просто смотрела на зеркало и слушала песню.

***

Ксев нашел меня в той же позе спустя час.

Он спустился в камеру без стражников – теперь он всегда приходил один, и это было единственным признаком того, что что-то между нами изменилось – и замер на пороге, почувствовав это раньше, чем увидел.

– Что это? – спросил он, и голос его сел. – Откуда это здесь, ведьма?

– Не знаю, – ответила я, не отрывая взгляда от зеркала. – Оно как-то само. Или я её призвала. Не знаю.

– Кого?

Я наконец посмотрела на него. В слабом свете факелов его лицо выглядело напряженным, задумчивым, но я чувствовала через связь всё. Страх. Не за себя – за меня. И это было так ново, так неправильно, что у меня защипало в глазах.

– Моей половинки. Злюка пришла. Она… она где-то здесь, Ксев. Не в теле, не в этом мире, но… близко. Я чувствую её. Она хочет, чтобы я нашла её. Или она нашла меня.

Ксев шагнул ко мне, схватил за плечи, встряхнул. Не больно, скорее отчаянно.

– Ты не будешь с ней связываться. Я уничтожу это зеркало, запечатаю камеру, найду мага, который…

– Нет.

Он замер.

– Нет, – повторила я тихо. – Ты же сам хотел знать правду. Хотел увидеть разницу. Вот он, шанс. Она где-то там, и если я смогу её найти… если мы сможем ее остановить… это будет конец. Для всех нас.

– Ценой чего? – голос Ксева дрогнул, и я увидела в его глазах то, чего не видела никогда. Не ненависть. Не ярость. Страх. Настоящий, животный страх потерять.

– Ты ведь ненавидишь меня, принц, – прошептала я, касаясь его щеки. – Ненавидишь за то, что я – часть её. За то, что ношу в себе ведьмовское начало. За то, что связана с ней судьба. Так почему ты боишься? С чего вдруг такая паника в твоих зеленых глазах? А?

– Потому что, – он перехватил мою руку, прижал к своей груди, к сердцу, которое колотилось как бешеное, – потому что если ты сейчас исчезнешь, я останусь один. Со своей ненавистью. Своей местью. И мне нечем будет это заполнить. Понимаешь?

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Мила, проснувшаяся от громких мыслей, всхлипнула где-то в глубине.

– Ксевушка нас боится потерять, – прошептала она. – Белинда, он…

– Поняла уже, – ответила я. – Ужас какой! Пора действовать, Мил.

Я взяла зеркало.

Оно обожгло холодом. Не физически – магически, той древней, тягучей стужей, которая пробирает не до костей, а до самых внутренностей, до того, что было во мне её частью. Песня в голове усилилась, и я почувствовала, как метка на запястье начала пульсировать в такт словам.

– Найди что-нибудь, что принадлежало ей, – сказала я Ксеву, и мой голос прозвучал на удивление спокойно. – Вещь. Кровь. Волосы. Что-то, что было её. Нужны еще вещи для ритуала. Личные.

– Зачем?

– О, Верховная! Мужчины все такие тупые или мне только такой достался? – Эй, ведьма! Я же могу…. Я резко перебила принца. – Затем, дракон, что она – часть меня. А я – часть её. Мы одна душа. Через связь, через метку, через зеркало… я смогу её увидеть. И тогда ты поймешь. Раз и навсегда.

Ксев смотрел на меня долго. Очень долго. А потом резко развернулся и вышел.

Я осталась одна с зеркалом в руках и песней, которая звучала все громче. А Мила тихо свернулась, испугавшись этих древних сил.

***

Он вернулся через полчаса.

В руках – шкатулка из темного дерева, покрытая рунами, которые я узнала бы из тысячи. Нашего ковена.

– Не открывай, – предупредил Ксев, протягивая её мне. – Там… там то, что осталось. После неё. Волосы. Кусок ткани с кровью. И… – он запнулся, и связь обожгла меня его болью, – и пепел. Эдриана. Часть его пепла, который она… который она оставила.

Я взяла шкатулку. Пальцы не дрожали. Внутри было пусто и тихо, только песня, только холод, только этот древний, тягучий зов.

– Держи меня, – сказала я Ксеву. – Когда начнется… не отпускай. Что бы ни случилось. Что бы я ни говорила. Не отпускай.

Он обхватил меня сзади, прижал к груди, и я почувствовала, как его сердце бьется где-то у моей спины. Твердое, горячее, живое. Огромное сердце дракона.

Я открыла шкатулку.

***

Никогда не вызывай то, что сильнее тебя. Запомните, девочки, никогда так не делайте.

Эту истину я выучила еще в детстве, когда Алиенора впервые показала мне круг вызова духов. «Магия, – говорила она, – не прощает слабости. Она либо подчиняется тебе, либо пожирает».

Я забыла этот урок. Или не хотела помнить.

Песня в голове стала оглушающей. Слова, которые я не понимала, вдруг обрели смысл – древний, первородный, запретный. Они вырывались из меня сами, без моего согласия, и зеркало в моих руках начало светиться. Сначала тускло, потом ярче, потом так, что пришлось зажмуриться.

– Лин? – голос Ксева был где-то далеко. – Лин, что происходит?

Я не могла ответить. Внутри меня, там, где обычно тихо сидела Мила, что-то шевелилось. Раскрывалось. Просыпалось.

Шкатулка выпала из рук. Волосы, кусок ткани, пепел – всё это взметнулось в воздух, закружилось, подхваченное ветром, которого не было в каменном мешке. А зеркало… зеркало стало окном.

Я увидела её.

Темнота. Бесконечная, первородная тьма, в которой горели алые глаза. Не глаза – две бездны, две смерти, две вечности. Она смотрела на меня из жгучей, темной пустоты, и на ее губах застыла улыбка – та самая, что я видела в воспоминаниях Ксева. Улыбка палача. Улыбка бога.

– Ах, сестра, – прошептала она, и голос её был моим, но не моим одновременно. Старым. Страшным. Слишком ужасным. – Ты так долго пряталась. Я уж думала, ты забыла, кто мы с тобой.

– Я не ты, – услышала я свой голос, но он был слабым, тоненьким, как у ребенка. – Я никогда не была тобой.

– Была. Есть. Будешь. Ты – моя слабость, Лин. Моя нежность, моя любовь. Всё, что я вырезала из себя, чтобы стать сильной. И теперь ты вернулась. И привела с собой… о, – она перевела взгляд, и я почувствовала, как Ксев дернулся за моей спиной, как его руки сжались на моей талии, – дракончика. Бастарда, который так и не научился ненавидеть правильно. Ты всё ещё помнишь меня, принц? Помнишь, как твой друг рассыпался в прах? Как молил, смотрел на тебя, а ты ничего не мог сделать?

– Заткнись, – голос Ксева был низким, вибрирующим, и я чувствовала, как внутри него закипает драконья ярость. – Заткнись, тварь.

– Обижаешь, – она рассмеялась, и смех этот разорвал тишину на тысячи осколков. – Я не тварь. Я – твоя судьба. Твоя истинная. Связанная с тобой навечно через это жалкое тело, через эту жалкую девчонку, которая возомнила, что может быть мной.

Она шагнула ко мне. Сквозь зеркало, сквозь тьму, сквозь века.

И я поняла – хочет занять его. Стереть меня. Стереть Милу. Стать единственной.

– Нет, – прошептала я, пытаясь отступить, но тело не слушалось. – Нет, ты не…

– Тише, сестра. Тише, маленькая. Ты так долго была одна. В башне. Без магии. Без силы. Без меня. А я росла. Становилась сильнее. Съедала сны, выпивала жизни, собирала магию по крупицам. И знаешь, что я поняла? Мне не хватало тебя. Моей слабости. Моей глупости. Моей способности любить. Без этого я – ничто. Просто сила, которая не знает, зачем ей быть сильной.

Её руки – теневые, сотканные из тьмы – потянулись ко мне. Я чувствовала их холод даже через зеркало.

– Вернись ко мне, Лин. Стань мной. И мы сожжем этот мир дотла. Вместе. Как в детстве. Помнишь?

Я помнила.

Это было самым страшным. Я помнила, как сидела на крыше башни, смотрели на звезды, и темная половина говорила: «Мы будем править, Лин. Мы будем самыми сильными. Потому что у нас есть мы. Обе – свет и тьма». Я помнила, как она защищала меня от старших ведьм, которые смеялись над моей худобой и слабой магией. Я помнила, как она плакала в ту ночь, когда мать умерла, и шептала: «Не оставляй меня. Ты – единственная, кто у меня есть».

Я помнила всё.

И это знание жгло сильнее её магии.

– Ты выбрала это сама, – прошептала я, и голос мой стал тверже. – Ты сама вырезала меня. Сама решила, что любовь – это слабость. Сама убила мать Ксева. Сама уничтожила его друга. Я не выбирала это. Я просто хотела любить. И меня за это наказали.

В ее алых глазах мелькнуло что-то. Не удивление. Не гнев. Что-то другое. То, что она прятала сто лет.

– Ах, Лин. Ты всё такая же наивная. Думаешь, я не помню? Думаешь, я не чувствовала, как ты плакала в башне? Как звала меня? Как просила вернуться? Я всё чувствовала. И каждую ночь я смотрела на твои сны и думала: «Может, хватит? Может, вернуть её? Может, не нужна мне эта сила, если я больше никогда не почувствую тепла?»

Она улыбнулась, и в этой улыбке не было зла. Была только усталость. Бесконечная, вековая, выжженная.

– Но я не могла. Потому что если бы я вернула тебя, я бы стала слабой. А слабых убивают. Ты помнишь, что сделала Алиенора с теми, кто ослушался? Ты помнишь, как горели сестры, которые пытались сбежать? Я не хотела гореть. Я хотела быть сильной. Чтобы меня боялись. Чтобы никто никогда не посмел причинить мне боль.

– А теперь? – спросила я, и в голосе моем не было страха. Только боль. Такая же древняя, как её. – Теперь ты сильная. Все тебя боятся. Что ты чувствуешь?

Она молчала. Долго. Так долго, что я почти поверила – она исчезла.

А потом тьма в зеркале шевельнулась, и я увидела её настоящую.

Не монстра. Не Пожирательницу Снов. Просто женщину. Усталую, одинокую, с лицом, которое когда-то было моим, и с глазами, в которых не осталось ничего, кроме боли.

– Ничего, – прошептала она. – Я не чувствую ничего, Лин. Уже сто лет. И это… это хуже, чем боль. Хуже, чем смерть.

– Тогда вернись, – сказала я. – Вернись ко мне. Станем снова одним целым. Хватит бежать. Хватит убивать. Давай просто… попробуем быть снова. Вместе. Как в детстве.

Она смотрела на меня, и в её глазах что-то дрогнуло. Надежда? Страх? Я не знала. Я вообще перестала что-либо понимать.

– Поздно, – наконец выдохнула она. – Поздно, Лин. Я зашла слишком далеко. Слишком много крови. Слишком много смертей. Меня нельзя простить.

– Я не прощаю, – ответила я. – Я просто… я просто хочу, чтобы ты перестала быть одна. Как я. Как мы. Мы – одно целое, помнишь? Ты и я. Свет и тьма. Сила и слабость. Без тебя я – ничто. Без меня ты – монстр. Давай попробуем быть просто… людьми.

Она замерла. А потом её лицо исказилось.

– Нет, – прошипела она, и в её голосе вернулась та древняя, ледяная сила. – Нет. Я не стану слабой. Я не вернусь в эту клетку. Я – Пожирательница Снов. Я – та, кого боятся короли и драконы. И я не позволю какой-то жалкой девчонке…

Она рванула ко мне. Сквозь зеркало, сквозь границу миров, сквозь ту хрупкую стену, которая отделяла ее от моего тела.

Я закричала.

***

Боль была мгновенной. Она врывалась в меня, как ураган, сметая всё на своём пути. Мои мысли, мои чувства, мою любовь. Мила внутри меня завизжала и спряталась куда-то в самую глубину, а я осталась одна. Наедине с той, кто когда-то была мной.

– Ты слишком слаба, сестра, – шептала она, заполняя каждую клетку, каждую частицу моего существа. – Всегда была слаба. Любила этого конюха, позволила Алиеноре себя уничтожить. Сто лет сидела в башне и даже не попыталась вырваться. Ты никто. Ты ничто.

– Неправда. Нет, – прошептала я, но голос мой был едва слышен даже мне.

– Неправда? Тогда докажи. Скажи этому дракону, что любишь его. Скажи, что готова умереть за него. Скажи, что он – твой мир. Посмотрим, как он на это отреагирует. Посмотрим, сможет ли бастард принять ведьму. Сможет ли простить убийцу своего друга.

Она толкнула меня куда-то вглубь, а сама встала во весь рост – в моём теле, моими руками, моими губами.

– Ксев, – произнесла она. – Ксев, посмотри на меня.

Я чувствовала, как он замер за моей спиной. Как его руки сжались на моей талии, а сердце забилось быстрее. Он не понимал. Не мог понять. Для него это была я. Та же внешность, тот же голос, та же метка на запястье.

– Помнишь, как ты просил меня о пощаде? – спросила она, и в её голосе зазвенела сталь. – Помнишь, как стоял на коленях и умолял отпустить твоего друга? Как я смеялась, а он рассыпался в прах у тебя на глазах?

– Лин? – голос Ксева дрогнул. – Лин, что с тобой?

– Нет, милый. Не Лин. Я – та, кто убила твою мать. Та, кто уничтожила Эдриана. Та, кто заслужила твою ненависть. А твоя Лин… она слаба. Она спряталась. Как всегда. Она не сможет тебя защитить. Не сможет спасти. Только я. Я – твоя судьба. Твоя истинная. Твое проклятие.

Она рассмеялась, и смех этот разорвал тишину на тысячи осколков.

Я билась где-то внутри, пыталась вырваться, но она была сильнее. Сильнее меня. Сильнее Милы. Сильнее всех нас. Сто лет силы, сто лет магии, сто лет чужих снов и жизней – всё это давило на меня, душило, стирало в порошок.

– Знаешь, принц, – она склонила голову к плечу, и я почувствовала, как его руки дрожат, – а ведь твоя Лин думала, что сможет меня спасти. Что я просто устала. Что мне нужно тепло и любовь. Какая наивность. Какая глупость. Ты же знаешь, что таких, как я, не спасают. Их уничтожают. Или они уничтожают всех.

– Верни её, – голос Ксева стал низким, вибрирующим драконьей мощью, опасным. Я чувствовала, как внутри него закипает драконья ярость, как рвется наружу пламя. – Верни Лин. Сейчас же.

– Или что? Убьешь меня? Попробуй. Только помни – это тело твоей истинной. Убьешь меня – убьешь ее. А без неё ты… что ты, принц? Бастард. Запасной. Никто. Ты без нее – тьма. Как я. Как все мы.

Она снова рассмеялась, и в этом смехе было всё. Боль. Злоба. Отчаяние. Тоска по тому, что было потеряно сто лет назад.

– Я могла бы тебя полюбить, – вдруг сказала она тихо, и в её голосе не осталось прежней насмешки. – Если бы была другой. Если бы Алиенора не вырвала из меня всё живое. Если бы я не стала монстром. Ты красивый, Ксев. Сильный. Настоящий. Таким был и твой друг. Я помню его лицо, когда он умирал. Он не боялся. Смотрел на меня и улыбался. Сказал: «Прости её. Она не виновата. Она просто хочет быть сильной». Дурак. Как и ты.

– Заткнись, – прошептал Ксев, и в его голосе я услышала боль. Такую острую, что она пронзила даже меня, сквозь её тьму. – Заткнись, тварь.

– Заставь меня, дракон. Сделай это. Убей меня. Или… – она повернулась к нему, и я почувствовала, как её руки скользят по его груди, – или возьми. Как брал её. Как брал меня в своих снах. Ты ведь хотел меня. Всегда хотел. Даже когда ненавидел.

Она прижалась к нему всем телом, и я закричала. Изнутри. Беззвучно. Потому что не могла смотреть, как она делает это – в этом теле, этими губами, этими руками.

– Я чувствую тебя, принц, – шептала она, проводя пальцами по его щекам. – Твоё желание. Твою боль. Твою любовь. Да-да, любовь. Ты любишь её. Эту жалкую девчонку, которая даже не может постоять за себя. Ты любишь, и это делает тебя слабым. Как меня когда-то. Как всех нас.

– Ты не она, – вдруг сказал Ксев. Тихо. Спокойно. Так спокойно, что я испугалась. – Я знаю. Я чувствую разницу. Она пахнет иначе. Она… она не смотрит на меня с такой ненавистью. Даже когда я ужасен.

Её руки замерли.

– Что?

– Ты не она, – повторил Ксев. – Ты – тень. Пустота. Монстр, который боится признать, что она – часть тебя, а не ты – часть её. И я… я не буду с тобой. Никогда. Даже если это тело будет моим. Даже если ты убьешь меня. Я выбираю её. Ту, что плачет внутри. Ту, что просидела сто лет в башне и не потеряла способность любить. Ту, что даже тебя хочет спасти, хотя ты этого не заслуживаешь.

Он шагнул назад, и её руки упали.

– Ты… ты выбираешь слабую девку? – прошептала она, и в её голосе впервые прозвучало что-то, кроме злобы. Растерянность. Непонимание.

– Я выбираю жизнь, – ответил Ксев. – Ту, которую ты выбросила. Ту, которую я так долго искал и видел в чужих лицах. И если для этого мне нужно простить… то я прощаю. Тебя. Её. Всех. Потому что ненависть – это не сила. Это тюрьма. Такая же, как башня, в которой вы с моей мачехой Алиенорой заперли Лин на сто лет.

Тишина. Долгая, звенящая тишина, в которой я слышала только его дыхание и её молчание.

А потом она закричала.