Текст книги "Советский Голем"

Автор книги: Михаил Агурский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Давление снизу, однако, победило. Горбачев даже не скрывает, что против антиракеты велась сильная борьба (включая прессу!), но для изобретателей и создателей анти-ракеты она была «святым» и «правым» делом, ибо «все для укрепления обороны, для повышения крепости и мощи армии».

Горбачев вынужден признать необъятные средства, идущие на этого «кота в мешке»: «По закону цепной реакции развивающееся в эти годы оружие, – говорится в книге, – выращенное на самых передовых, но по злому року направленных именно на создание разрушающей силы, достижениях науки, требовало все больших жертв, неисчислимых затрат и усилий народа и требовало не в простой арифметической прогрессии, а во все убыстряющейся геометрической прогрессии. Голодное прожорливое чудовище».

По Горбачеву подали записку «маршалы». Формально он прав, но можно быть уверенным, что начало этой записки лежало ниже, и что маршалы длительное время ««осознавали», по выражению Федосеева, важность антиракеты.

Чтобы увидеть механизм давления технократии рассмотрим другой пример – историю советского программного управления.

В 1953 г. в США было впервые осуществлено управление станком по программе. Вскоре для американской авиационной промышленности было заказано несколько десятков станков с программным управлением целиком на средства гос. бюджета. ВВС вскоре прекратило заключать контракты с фирмами, не имеющими станков с ПУ. Из отчета делегации ФРГ явствует, что в США вовсе не ставили экономическую эффективность на первое место среди факторов, оправдывающих их покупку. В самом деле из 50 заводов, имевших тогда станки с ПУ, ни один из них не производил никакого экономического анализа при покупке. Оказалось, что государственные органы США непрерывно субсидировали ПУ, чтобы обеспечить занятость станкостроения.

Это была одна из мер дабы побудить фирмы обновлять свой станочный парк, для чего было произведено снижение налоговых ставок фирмам, осуществляющим капиталовложения в оборудование. Широкое использование дорогих станков с ПУ снижало цикличность станкостроения, т. е. стабилизировало его занятость. То же происходило в Англии. В отличие от США и Англии советское станкостроение постоянно перегружено, капиталовложения в нем крайне дефицитны и тем не менее в СССР началось массовое подражательное изобретение собственных станков с ПУ, стоившее по самым скромным оценкам десятки миллионов рублей.

Интерес к этому новому виду техники исходил как всегда не от администрации, а только от специалистов, которым программное управление сразу представилось исключительно выгодной возможностью повышения статуса. Оно впервые приносило в цехи машиностроительного завода электронику, математику, вычислительную технику, причем все это сосредоточивалось в руках заводского технолога. Это выделяло его из общей среды, увеличивало престиж и обещало возможности для карьеры, в то время как статус заводского технолога в СССР очень низок. ПУ для него явилось революционным событием.

Программное управление стало в СССР бумом, привлекшим тысячи людей. Начались лихорадочные работы по программному управлению во множестве мелких и крупных организаций. Подавляющее большинство из этих работ преследовало лишь цели написания диссертаций и извлечения фондов. Было даже выпущено несколько книг по программному управлению, являвшихся компиляциями иностранных источников, в то время как в ССОР не было еще ни одного работоспособного станка с ПУ. Растранжирив огромные средства и не создав ничего, мелкие организации отсеялись и остались лишь три крупных организации продолжившие заботы в области ПУ. Число сотрудников и средства, затрачиваемые ими, зависели от степени их секретности. И именно в наиболее секретной, принадлежавшей ракетной пром-ти, сосредоточилось наибольшее число сотрудников, не давших по существу ничего из-за секретности и легкой доступности фондов. Все брали за прототип ту или иную западную модель ПУ. Если в США разработкой ПУ занимались крупные приборостроительные фирмы, в СССР этим занялись машиностроители, не имевшие никакого опыта в области электроники. Дело было в том, что для приборостроительных организаций ПУ было задачей, не сулившей никакого дополнительного престижа, ибо это не было продуктом, непосредственно направленным на военные цели, как например, вычислительные машины или военная электроника.

Внедрение станков с ПУ превратилось в массовое бедствие для авиационных и ракетных заводов. Были сформированы многолюдные отделы ПУ, приносившие большие убытки. После огромных хаотичных затрат, являвшихся результатом именно действующей под девизом: «не будет станков с ПУ – проиграем войну, их доля в общем объеме валовой продукции советского станкостроения едва достигла в 1968 г. 0,1%, в то время как соответствующая доля в американском станкостроении была более 25%. После того, как эти цифры были «усвоены» ответственными чиновниками, видевшими вдобавок многочисленные станки с ПУ на международных выставках, им ничего не осталось как начать их серийный выпуск.

За редкими исключениями научно-технический прогресс в СССР развивается именно таким образом: без плана, хаотично, как совокупный результат давления технократов на армию и правительство.

Советскую систему, начиная с памятной книги Владимира Дудинцева «Не хлебом единым» (1956 г.), обвиняют в том, что она якобы тормозит научно-технический прогресс. Но на самом деле она тормозит лишь усилия индивидуалистов, выступающих вне сложившихся организационных рамок, вне технократии, при чем усилия, направленные на поиски подлинно экономических решений, не требующих больших капиталовложений; усилия, не находящие себе аналогий в западной промышленности, равнение на которую держит технократия. Невозможно оправдать в глазах бюрократов, распределяющих бюджеты, реализацию усилий одиночки-изобретателя. Они никогда это не «освоят». Если то, что предлагает одиночка-изобретатель, не существует в США, Англии или Японии, это значит, что его изобретение попросту ненужно, ибо его нельзя мотивировать известным аргументом: «Не будет того (или иного) – окажемся слабее, проиграем войну». Таков-то и есть подлинный девиз советского научно-технического прогресса, приводящий к неограниченному росту ВПК.

Советский инженер, действуя в рамках своей организации, может творить чудеса. Как только он отклонится от этого пути, его ждет катастрофа.

Советский научно-технический прогресс поэтому носит массовый подражательный характер. Он лишен, как правило, революционных решений и поисков, но это и придает ему свойства могучего тарана, добивающегося решений, не оригинальных, а проверенных, пусть с некоторыми отклонениями. Такова внутренняя динамика советского ВПК, милитаризирующего весь научно-технический прогресс.

Запад, да и не только он; многие люди в СССР также строили надежды на будущее, полагаясь на то, что рано или поздно к власти в СССР придет «либеральная технократия». Но эта технократия скорее всего является воплощением образов, заимствованных из самых мрачных научно-фантастических романов. Она разоряет страну и ориентирует советское общество на войну.

В свое время западные наблюдатели обратили внимание на резкие статьи Рыбкина и Бондаренко о советской стратегии в мировой ракетно-ядерной войне, в которых настаивалось на том, что в случае такой войны победа над Западом возможна и необходима, а иная точка зрения расценивалась, по существу, как разоружение перед противником. На этом основании такие обозреватели, как Олсоп и Зорза решили, что в советской системе появились «ястребы», желающие воспрепятствовать разрядке. Они были приблизительно правы, но с той лишь поправкой, что такие «ястребы» всегда были в СССР, и что Рыбкин, и Бондаренко лишь марионетки более могущественных сил.

Уильям Скот, возражавший против такой точки зрения, указывал на то, что Бондаренко является соавтором статьи вместе с одним из ведущих советских «либеральных» технократов Гвишиани, на которого мы уже неоднократно ссылались. Один факт соавторства с Гвишиани, по мнению Скота, исключал принадлежность Бондаренко к «ястребам». Ошибка Скота заключается в том, что как Гвишиани, так и его меньший брат Бондаренко принадлежат в ВПК, где технократия играет ведущую роль.

Особыми свойствами советской технократии является исключительная самоуверенность, чувство того, что она – технократия может по мгновению ока или мысли вершить судьбами миллионов или же тысяч людей, причем будет так насколько ей хватит воображения. Ограниченность средств, природные ограничения – все это чуждо мысли советского технократа. Он уверен в том, что ни одно из его требований не останется не удовлетворенным. Он чувствует себя богом. Александр Янов очень точно передает это чувство, хотя и приписывает его советскому рабочему, крайне угнетенному и отчужденному элементу советското общества. «Теперь рабочий, – говорит Янов, – сам становится богом. И не просто становится, но и сознает себя ботом – вот, что важно».

Художественной иллюстрацией самоощущения советското технократа являются произведения одного из бардов советской технократии писателя Михаила Колесникова, между прочим парторга московской писательской организации. Герой его книги молодой технократ Алтунин за короткое время совершает молниеносную карьеру от директора сибирского завода до зам. министра. Про себя Алтунин думает то, же что «рабочий» Янова: «Я творец. Я ворочаю в голове тысячами человеческих судеб. Я создаю облик не только современного производства, но и облик современного общества». В ответ на требование зам. министра дать какую-нибудь свежую идею структурного развития промышленности, Алтунин немедленно генерирует идею зонирования промышленности развития восточных районов страны, от которого будто бы, как он тут же подсчитал, государство получит за 10 лет экономию в 53 млрд. рублей!!! Но дело в том, что в этих районах нет не только своей рабочей силы. Алтунин хорошо знает, что даже и существующие еще сибиряки массами покидают Сибирь. Как бы города, построенные для этой зонированной промышленности не оказались бы пустыми, побаивается Алтунин. Но он и здесь абсолютно уверен, что знает нужный ответ: нужно строить жилье, нужно больше платить людям, а кроме того внушить им, что работа на сибирских заводах почему-то является романтичной. «Сибирь нужно пропагандировать!» – утверждает Алтунин, как бы забывая, что этим вот уже лет 25 и занимается советская пропаганда. Но Алтунину все легко. Он уверен, что может переделать природу и общество.

Если для западного технократа, в котором, конечно, есть все те же алтунинские потенции, есть реальные ограничения: конгресс, парламент и т. п., для Алтунина никаких ограничений, нет. Он всемогущ.

Естественно, что роль советской технократии постоянно возрастает в связи с ростом экономики, в связи с ростом ассигнований на науку. Технократия поэтому отнюдь не желает удовлетвориться ролью простой служанки какой-либо другой силы, в том числе и армии. Со стороны технократии уже открыто выдвигались требования, что именно она должна стать ведущей силой общества. Пока же постоянно возрастает ее роль внутри ВПК. Однако, не исключено, что в будущем ее роль еще более повысится. У технократии есть свое лобби и внутри партии, которое так или иначе поддерживает амбиции технократии, которая впрочем на советском идеологическом жаргоне называется «интеллигенцией». В официальных партийных органах уже указывается на «неизменное возрастание роли советской интеллигенции... в решении задачи коммунистического строительства». Призывается повысить роль «интеллигенции», «ибо она аккумулятор знаний и культуры общества».

Хотелось бы также отметить, что с интересами технократии тесно связана и инфляция высшего образования в СССР.

Множество специальностей, в лучшем случае требующих курсов повышения квалификации, становятся в СССР высшим образованием. Опасность этого состоит не только в том, что столько-то и столько-то людей получило специальность, не столь нужную для народного хозяйства, а в том, что в их лице армия людей, использующих науку и технику как средство повышения своего личного социального статуса, резко усиливается.

§ 3. РАДИКАЛИЗМ ПРОТИВ КОНСЕРВАТИЗМА

Можно часто встретить мнение о том, что СССР как целое – консервативная, окостеневшая страна. На самом же деле, СССР одна из самых радикальных общественных систем в мире, ибо в ее основе лежат мощные производительные силы, не ограничиваемые экономическими регуляторами и поэтому требующие преобразования общественной системы, хотя вовсе не обязательно демократического. Вряд ли поэтому можно распространять на СССР концепцию азиатского способа производства. Азиатский способ производства консервативен. Он не может стремиться к перманентным преобразованиям общественной системы. Перед ним стоит только одна глобальная задача, как например, регулирование водного режима крупных рек или же какие-либо крупные оборонительные стройки вроде Китайской стены. Поскольку производительные силы древних обществ были статичны, эти общества, решив ту или иную строительную задачу, могли потом окостеневать сколь угодно долго.

Советское же общество живет в обстановке постоянных преобразований. Это проявляется в различных сферах этого общества.

То, что, например, поражает в советской армии, замечает Одом, это отнюдь не ее бюрократизм, а, напротив, быстрая трансформация, как например, быстрое образование стратегических ракетных войск, быстрая перестройка флота. Это же на многих других примерах показывает Касториадис. За этим несомненно стоит динамизм советского ВПК.

Неоднократно упоминавшийся нами Федосеев, жалующийся на отсталость и косность советской науки и техники, противоречит сам себе. Так о своей собственной, созданной им самим технике, он между прочим говорит, как о самой передовой, не имеющей равной на Западе. Он также как бы не замечает, с какой скоростью рос его собственный отдел, с какой относительной легкостью было получено разрешение на строительство нового института и обращает внимание лишь на совершенно второстепенные споры о планировке помещений.

Самым радикальным итогом советского общественного развития за последнее время оказалась концепция научно-технической революции (НТР). Эта концепция была заимствована в западном науковедении, но там она никогда не принимала такого глобального значения, которое приобрела в ССОР. Ее главным тезисом стало положение, что наука превращается в ведущую силу производства, да едва ли и не всего общества. Достаточно ознакомиться с формулировкой НТР Гвишиани и Микулинского: «НТР обладает относительной самостоятельностью и внутренней логикой своего развития». Они утверждают, что «в отличие от всех прошлых эпох, когда люди черпали новые идеи из наблюдения над природными явлениями или наталкивались на них в процессе производственной деятельности, теперь в 20-м веке, научные идеи рождаются преимущественно в силу внутренней логики развития самой науки». Последние слова исключительно важны, ибо указывают на демонстративный отказ от какого-либо экономического регулирования научно-технического прогресса.

Но наряду с этим в советском обществе есть и сильное консервативное начало, не заинтересованное ни в каких переменах и вынужденное идти на них только под давлением обстоятельств. Это правящий партийный аппарат, пока что являющийся формальным хозяином производительных сил. Он-то и есть та самая древняя бюрократия, которая воцарялась после завершения великих строек древности. Всякие перемены опасны для ее власти, и она относится к ним крайне настороженно. Но положение советской партийной бюрократии крайне противоречиво, так как легитимацией ее власти является унаследованная ею радикальная идеология. Партаппарат оказывается нелепым монстром: бюрократией – формальной носительницей радикализма, что заставляет ею оправдывать все свои действия идеологией, в которую он давно не верит.

Надо, однако, иметь в виду, что партаппарат неоднороден, и интересы отдельных его частей мотут быть различны. В партаппарате есть отделы, по существу, не связанные с административным, бюрократическим управлением. Это прежде всего международный и идеологический отделы ЦК, смысл деятельности которых состоит во всемерной радикализации общества. Их поведение, их интересы могут существенно отличаться от поведения и интересов остальной части общества. Наконец, в среде самой административной бюрократии могут встретиться различные течения, склонные к радикализму, и являющиеся лобби радикальной части советского общества. Общая ситуация не представляется абсолютно детерминированной ввиду социальной расплывчатости всего советского общества.

Так или иначе тот, кто смотрит на советскую систему лишь как на продолжение дореволюционной общественной системы; существенно заблуждается. Можно полностью согласиться с Касториадисом, что советская система является принципиально новым явлением. Разумеется, в советской системе есть ряд преемственных элементов и, возможно, партаппарат, в том виде, в каком он сейчас существует, и является некоторым наследником старой бюрократии, как консервативная сила, но помимо этого сходства имеются глубокие различия. Аналогии советскому обществу, разумеется, в пределах разумных ограничений, надо искать в западных многонациональных монополиях, в западных военно-промышленных комплексах, которые, однако, не могли уйти из-под экономического контроля общества.

§ 4. ЭКСПАНСИОНИЗМ И ИЗОЛЯЦИОНИЗМ

В соответствии с наличием радикализма и консерватизма в советском обществе, оно содержит одновременно тенденцию к экспансионизму и изоляционизму.

Ян утверждает следующее: «Хотя милитаризация советского бюрократического общества гораздо глубже, чем буржуазного американского, между капиталистическим и государственным милитаризмом имеются существенные различия». Поскольку, по мнению Яна, внутренние экономические противоречия советского общества не ведут к расширению заморских рынков сбыта и якобы безусловно не ведут к эксплуатации сырья и рабочей силы в других странах, то, заключает он, советского империализма не существует. Исходя из этих ошибочных предположений, Ян квалифицирует советский милитаризм только как бюрократический, хотя такая составляющая в нем безусловно есть. В самом деле бюрократический милитаризм, по существу, является изоляционистским, но Ян не видит в советском милитаризме его агрессивной составляющей, которую он приписывает лишь агрессивному капиталистическому милитаризму.

В его глазах подобное мнение не противоречит фактическому расширению советской территории и сферы влияния с 1917, ибо эта экспансия, по мнению Яна, имела место не столько в результате внутренней социальной и экономической динамики советского общества, сколько из-за нацистской агрессии и американской политики холодной войны, когда СССР пришлось занять оборонительную позицию.

Итак, согласно Яну, империалистический характер советской экспансии не может быть доказан, в то же время изоляционистский советский милитаризм заинтересован якобы в поддержке «статус кво» и в предотвращении войн.

Ошибка Яна не в том, что он утверждает наличие бюрократического милитаризма. Он есть, но помимо него есть и крайне агрессивный милитаризм, намного более агрессивный, чем любой «капиталистический ВПК». Этот милитаризм исходит от ВПК, который оказывается могущественной политической силой внутри советской системы и имеющей сильное лобби внутри партии.

ВПК стремится стать глобальной силой, как у себя в стране, так и за ее пределами. Его развитию препятствует уже не только бюрократия, его развитию препятствуют государственные границы СССР, его уже не удовлетворяют рамки советского блока и даже влияние в третьем мире. Его внутренняя динамика вступает в противоречие не только с политической структурой СССР но и в противоречие со сложившейся политической структурой мира. Каждая новая страна внутри советского блока, каждый новый очаг военных конфликтов, где СССР принимает прямое или косвенное участие, является новым стимулом для ВПК.

Советский ВПК хочет установить контроль над всем миром. В этом его raison dêtre. В этом внутренняя логика его развития. Все, что мешает его развитию, должно быть сметено с лица земли. Если ресурсы СССР в чем-то ограничены, создание глобальной мировой экономики позволит черпать ресурсы изо всего мира. В СССР уже открыто формулируется и обсуждается идея создания всемирного хозяйства, как дело недалекого будущего. «Переход к коммунистической цивилизации, – говорят Загладин и Фролов, – является спасением человеческой цивилизации вообще».

Империализм Запада был лишь первым приближением к попытке глобализации всемирной экономики. Советский империализм по настоящему глобален. Он требует абсолютного доминирования. Он тотален в своих претензиях.

Вряд ли кто из западных авторов столь ярко показал экспансионистский характер советского милитаризма, чем Касториадис. Он представляет его «как грубую силу ради грубой силы», т. е. утверждает, что он подчинен лишь своей внутренней динамике. Но эта «грубая сила» является следствием политической экономии советского общества. Она объясняется характером его производительных сил. Касториадис лишь неправ в том, что недооценивает «бюрократического милитаризма» в СССР, до сих пор оказывающего сдерживающее влияние на советскую экспансию.

II. PAX SOVIETICA

Советский радикализм превратился в господствующую тенденцию советского общества уже в середине 60-х гг., перевесив изоляционистские тенденции партийной бюрократии. Под растущим давлением ВПК в 1966 г. была впервые в истории СССР конкретно, а не абсолютно выдвинута программа глобальной победы в мировом масштабе. Джадсон Митчелл замечает что именно в этот период в СССР была открыто и че ко сформулирована концепция «скорого мирового господства».

«Мир и социализм неотделимы!» – утверждает официальный советский лозунг. Это означает, что в мировом масштабе мир может быть достигнут только при полной победе социализма. Раньше коммунистическая идеология связывала мир и социализм лишь эсхатологически. Теперь эта связь приобрела характер близкой неотвратимой возможности. Михаил Суслов, главный советский идеолог, сказал в 1971 г.: «Невиданное обострение всех антагонизмов капиталистического общества делает революционные преобразования настоятельной необходимостью». Суслов также сказал, что «всемирный революционный процесс замены капитализма социализмом продолжает развиваться и углубляться». Согласно Суслову и другим советским лидерам мировая победа коммунизма является почти неизбежным близким событием из-за общего распада западного мира и его неспособности сопротивляться. «Предстоящие десятилетия, – говорит академик Николай Иноземцев, – ознаменуются новыми прорывами цепи империализма в различных звеньях. Социальные революции возможны в самых разных районах капиталистического мира, а также в развивающихся странах».

«У Запада нет будущего, – утверждает влиятельный журналист, член ЦК КПСС Юрий Жуков. – Западная система незащитима».

Общий кризис Запада и его внутренние противоречия поставили по новому вопрос о достижении мирового господства. Теперь, полагали советские стратеги, для этого не нужна была обязательно мировая война. Достаточно, думали они, создать сильный военный перевес и мощную промышленную базу, чтобы любой внутренний конфликт на Западе, любой переворот в развивающейся стране был невтрализован от западного вмешательства угрозой глобальной войны и даже тотального ядерно-ракетного столкновения. Таким образом, мировой революционный процесс предполагалось стимулировать из СССР под его ядерно-ракетным зонтиком. Политической формой этого зонтика была концепция взаимного сдерживания, но лишь на экспорт.

По словам Ричарда Пайпса, доктрина взаимного сдерживания, в основном, проповедуется для поддержки антивоенных интеллектуальных кругов на Западе. В самом СССР такая точка зрения критикуется как буржуазный пацифизм. Что же касается Китая, он мог бы быть нейтрализован угрозой ядерного нападения, а впоследствии можно было бы путем давления изменить в нем руководство.

Новая стратегия требовала резкого увеличения капиталовложений в подрывную деятельность и революционное движение на Западе, а также на создание всепроникающего лобби. Такое лобби превратилось уже в шестую колонну, мощь и влияние которой намного превысило мощь пресловутой пятой колонны Франко и дало возможность, легальную и открытую, нейтрализовать любое решение Запада сопротивляться.

В самом деле, как говорит Томас Хаммонд, СССР стал самым крупным подрывным центром мира.

Вышеизложенная концепция под видом разрядки имела колоссальный успех. Самое интересное, что никто в СССР и не скрывал ее истинного характера, но хорошо зная западную психологию, советские лидеры были твердо уверены в том, что любые их внутренние высказывания будут истолкованы западными политическими деятелями и учеными как пропаганда для домашних целей.

Именно поэтому Брежнев мог открыто сказать, что необходимо «перевести классовую борьбу в русло, не угрожающее войнами, опасными конфликтами, бесконтрольной гонкой вооружений» !

Безусловно, разрядка, как процесс, допускала какой-то период мирного сосуществования стран с различным государственным строем при условии того, что называется «перестройкой международных отношений», но этот период мог иметь только кратковременный характер, как например, выдвинутый Лениным в 1917 году логунг борьбы за победу буржуазно-демократической революции и смена его через несколько месяцев лозунгом борьбы за социалистическую революцию. Именно это и имел в виду Суслов, когда говорил, что существуют «объективные предпосылки для перестройки всей системы международных отношений на принципе мирного сосуществования государств с различным общественным строем», а также маршал Баграмян, по словам которого «не исключено, что в обозримом будущем еще до полной победы социализма на нашей планете, война исчезнет из международного обихода».

Когда Е. Петров говорит, что «разрядка не означает замораживания объективных процессов исторического развития», он имеет в виду лишь одно: разрядка не помеха, а даже отличное средство на пути к мировому господству.

Главное, что надо было – ни в коем случае не спровоцировать глобальную войну с США в процессе мирного советского наступления. Согласно ошибочным расчетам архитекторов разрядки, эта страна легко могла быть убаюкана и затем задушена мирно. Концепция разрядки была хорошо приспособлена к ментальности некоторых западных политических деятелей, а также к близорукости западного бизнеса, который еще, по словам Ленина, готов сам вырыть себе яму. Запад надеялся, что разрядка покончила навсегда с опасностью глобального военного конфликта. Но авторы политики разрядки в СССР воспринимали ее как устранение опасности на пути глобальной военной конфронтации на пути к вечному миру – Pax Sovietica.

Тем временем, именно, разрядка, а не ядерные бомбы, должны были подорвать промышленные и политические центры мира, а особенно США, мирно (опять мирно!) путем общего экономического кризиса, которым СССР собрался манипулировать с помощью нефтяного и золотого рычага. Тем временем можно было скупать по дешевке западную технологию.

Однако, дабы доминировать в мировом масштабе, советское общество должно выполнить ряд других существенных внутренних условий, которые были conditio sine qua non. Эти условия формулировались следующим образом: индустриализация, интернационализация, интеграция, урбанизация.

§ 1. ИНДУСТРИАЛИЗАЦИЯ

Это означает, что СССР должен был стать самой мощной индустриальной державой мира, чья индустриальная мощь была бы намного большей, чем мощь всего остального мира.

Ясно также, что будущий мировой порядок (как бы его не представлять) может быть гарантирован, если только в мире будет существовать лишь один главный промышленный центр, причем никакому другому району мира, включая США, не будет дано возможности успешно конкурировать с ним. Советские лидеры уже имеют много уроков, включая урок Китая. Они несомненно читали Орвелла и не желают того, чтобы будущий мир распался на несколько коммунистических сверхдержав.

Программа индустриализации, как и всего комплекса мероприятий, предназначенных для построения мировой коммунистической системы, была принята в 1966 г. на 23 съезде партии. На этом съезде объем капиталовложений на пятилетку был намечен в 310 млрд рублей – на 25% выше, чем за предыдущую пятилетку.

Главный редактор журнала Октябрь Анатолий Ананьев говорит, что в 1966 г. «менее дальновидные государственные деятели предлагали расширить пока то, что уже было разведано, освоено и давало продукцию ... более дальновидные выдвигали иные планы с перспективой на будущее». Именно «дальновидные» и победили. Именно тогда было принято решение приступить к разработке того, что казалось крупнейшим месторождением нефти и газа, а именно Западно-Сибирского месторождения. Это означало создание новой топливно-энергетической базы для дальнейшего промышленного прыжка. Сибирь казалась еще неизрасходованной кладовой СССР и туда-то и были направлены огромные капиталовложения. Для развития топливо-энергетической базы было начато также строительство гигантских электростанций, в основном на Ангаре и Енисее.

Для расширения сырьевой базы была начата разработка Курской магнитной аномалии, а кроме того началась стройка Байкало-Амурской железнодорожной магистрали.

Невозможно, однако, перечислить все строительные площадки новой промышленной революции.

На 24 съезде партии в 1971 т. объем капстроительства был уже намечен в объеме 354 млрд. рублей.

С 1970 по 1974 г. было построено 1600 крупных предприятий и объектов, что равноценно промышленному потенциалу целых стран.

На 25 съезде партии в 1976 г. эта тенденция получила дальнейшее подтверждение. За четыре года, прошедшие после съезда, включая 1979 г., было освоено 440 млрд. рублей, причем на 8,3 млрд. больше, чем предполагалось. За один 1979 г. объем капвложений достиг 132 млрд. рублей. За три года после съезда было введено 700 крупных промышленных предприятий.

Можно заметить, что новая политика индустриализации является возрождением советской политики индустриализации конца двадцатых годов, но с гораздо более далеко идущими целями. Тогда ставилась задача преобразования СССР. Сейчас всего мира.

Анализируя новый этап индустриализации западные и большинство советских наблюдателей, привыкшие к сталинскому лозунгу о победе коммунизма в одной стране, упустили подлинное содержание нового плана. СССР полностью отказывался от какого-либо коммунистического изоляционизма, возникшего в первый период правления Сталина и обусловленного низким уровнем развития его производительных сил и неподготовленностью страны стать доминирующей силой в коммунистическом мировом сообществе, буде такое создано. Но к концу своего правления Сталин, кажется, уже готов был изменить свою программу.