Текст книги "Спасти СССР. Манифестация (СИ)"

Автор книги: Михаил Королюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

От Васи пошли едкие флюиды страха.

– За что срок-то? За что ордена? – сбивчиво забормотал он, пуча глаза.

– А это действительно интересно, – согласился я. – Представляешь, ты был прав: тот губастый – действительно западник. Хочешь смейся, хочешь плачь, но ты говорил с самым настоящим агентом ЦРУ. Его на тебя целенаправленно вывела та самая конкурирующая команда: дали услышать пущенный тобой слух про ракеты и "Петрозаводский феномен". Представляешь, что бы было, если бы ты тогда взял от него деньги?

Гагарин потерянно молчал, похоже, живо представив созданную мною реальность.

Мне пришлось задрать бровь. Он торопливо облизнул губы и покорно задал нужный вопрос:

– Что?

– А все! – охотно развел я руками, – деньги от агента ЦРУ за рассказ об испытаниях советских ракет! Десяточка минимум, а так-то и пятнашка. Это тебе не комфортная во всех отношениях двуха за спекуляцию, все было бы по серьезному.

Ваня изошел таким острым запахом пота, что мне пришлось отодвинуться назад.

– Но я ж не принял деньги! – голос его к концу фразы сломался на писк.

– Верно, – согласился я, – ты тут молодец, а я был тогда не прав... Но задача-то у конкурентов осталась, ее не сняли. Возьмут тебя скоро, соколик, – и я посмотрел на него с сожалением, – так или иначе возьмут. Если не на агенте ЦРУ, то на мелочевке – ты ж каждый день подставляешься, в том твоя работа. И расколют тебя до самой задницы очень быстро, когда покажут статью и пятерик на зоне за ней. Покажут, и пообещают скостить до двухи за хорошее поведение... Самое смешное, Вань, знаешь в чем?

– В чем? – обреченно переспросил он.

– А ты полученной двухе радоваться будешь как ребенок, – улыбнулся я ему. – И потом, когда тебе треть срока заменят за хорошее поведение на химию, еще раз порадуешься. Правда, здорово, когда впереди так много поводов для радости? Заодно и перевоспитаешься. На Галёру тебе все одно потом не дадут вернуться... Рабочую профессию получишь...

– А если не подставляться? – он смотрел на меня с нелепой надеждой, – уеду в отпуск... На месяц-два, или, даже, до конца лета.

Я с сожалением причмокнул и продолжил его запугивать:

– Не, не поможет. Это целая наука, как человека на ровном месте законно посадить. Ты есть-пить не будешь, дома закроешься, и все равно на срок наберешь. Ты, Вань, уже на прицеле, все. Не получилось с ЦРУшником – заточат другой крючок. Нужный результат эти ребята получат по любому.

– А если я чего-нибудь подпишу? – глаза его загорелись надеждой, – я слышал, что тех, кто подписал, не трогают.

– Идея, конечно, неплоха, – согласился я, мысленно содрогнувшись, – но несвоевременна. Это для обычной ситуации работает, когда можно по мелочи не прикапываться. А тут не поможет. Нужно, чтобы мне реальный срок светил, тогда мой батя зашевелится. А раз мне реальный срок, то и тебе от него никуда не скрыться.

Я тяжело вздохнул и пересел на соседний стол, подальше от Ваниных подмышек.

– Что делать-то? Что делать? – бормотал Гагарин, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Что делать... – передразнил я его беззлобно, – бежать, Ваня, бежать.

– Куда? – простонал он.

– Исчезнуть тебе надо из Ленинграда хотя бы на год, – начал я показывать ему выход из нарисованной ловушки, – пропасть из поля зрения конкурирующей команды. На всесоюзный розыск не подадут – слишком рискованно для них накручивать тебе что-то сверх мелочевки. Уйдешь на дно, тебя поищут с годик и махнут рукой. Да и актуальность ситуации за это время исчерпается. Вернешься, и не вспомнит о тебе никто – будешь уже не интересен. Выбор у тебя, Ванюша, сейчас между двухой на зоне и жизнью на воле вдали от Ленинграда. И все – из-за твоего длиннющего языка, – я помолчал немного, давая ему осознать, потом уточнил заботливым голосом: – Что выбираешь-то?

– Жить-то я на что буду этот год? – горестно воскликнул Гагарин.

– Вариант пойти работать не рассматривается?

Он молча вцепился в волосы.

– Двуха на зоне, Ваня, – напомнил я, внимательно за ним наблюдая, – а может и треху отгрузят. Ты ж совсем торговаться не умеешь, а у них план по посадкам есть... Ну, сам понимаешь, не маленький...

– Ыыыы... – отозвался он.

Я озабоченно покачал головой.

– У тебя денег-то сколько на кармане? В целом если?

– Пара тысяч наберется, – тускло ответил он, – плюс товар дома.

– О товаре сразу забудь, – строго сказал я, – не, серьезно. Даже и не думай. На два года забудь – нет его.

– Я ж не поднимусь потом...

– А после зоны поднимешься?

– Ыыыы... – опять замычал он.

Я задумчиво почесал бровь.

– Ладно, Ваня... Парень ты хороший, меня по-крупному не обманывал... Я так бате и сказал. В общем, поможем мы тебе.

Гагарин с надеждой вперился в меня взглядом.

– Эх... – я обреченно вздохнул и повесил голову, – мне батя на семнадцать лет "Жигуль" обещал... Теперь он согласен дать тебе часть этих деньги в долг, под пять процентов... Накинем тебе две тысячи к твоим запасам.

– Я вернусь и отдам! Да за первый же год! – Ваня начал оживать.

– Но! – поднял я наставительно палец, – будет ряд условий, для твой же пользы. А то засыплешься по-глупому и пропадут наши инвестиции... Первое: деньги я тебе передам завтра вечером, и ты сразу же, даже не возвращаясь домой, уезжаешь. Добираешься до автовокзала на Обводном, садишься в автобус до Пскова – и почухал на ночь глядя. Второе: в Москву, Кронштадт и Севастополь не заезжаешь, на самолетах не летаешь. Чтоб никаких предъявлений паспорта нигде, понятно это? Никаких! Найдут.

Ваня истово кивал.

– Третье, – загнул я палец, – никаких контактов ни с кем из знакомых или родных весь этот срок. Родные есть вообще?

– Бабка с дедом в деревне. Ну, и та тетка...

– Ага... Напиши им письма сегодня, что, мол, решил изменить жизнь, уезжаю на севера, люблю-целую, скоро не появлюсь. Чтоб не подали в розыск из-за твоего длительного исчезновения. Ну, и, естественно, даже не вздумай появиться до истечения срока в Ленинграде и его окрестностях – это будет расценено как нарушение конвенции. Ты уж извини, ничего личного, – холодно улыбнулся я, – но переломанные ноги – это меньшее, на что ты в таком случае можешь рассчитывать.

Гагарин вздрогнул, впечатлившись.

– Так... – продолжил я инструктаж, – на одном месте подолгу не жить, временную прописку не оформлять. Месяц здесь снял у хозяйки, месяц в следующем городе. Прокатись, что ли, по Средней Азии... Завидую даже – страну посмотришь, как мало кто... Говори, что молодой писатель, работаешь над сюжетом, собираешь материал для книги. Кстати, а и попробуй вести путевые заметки, кто знает, вдруг да получится? Заодно будет что предъявить при случае... Веди обычную жизнь – не замыкайся, но и без гульбищ в ресторанах. Попадание в милицию для тебя заканчивается сроком. Это понятно?

– Да! – он впитывал мои слова, как губка воду.

– Так... – я ненадолго задумался. – Паспорт и свидетельство о рождении не забудь взять. С собой один не тяжелый портфель – и все! Одеться как обычно, идти спокойно, не оглядываясь и не суетясь.

– Что... – пошел он белыми пятнами, – за мной следить могут?

– Скорее всего, – отмахнулся я, – не бери в голову, оторвемся... Я помогу. Давай так... – я пожевал губы, прикидывая.

Черт побери, а ведь за ним действительно могут следить! В животе похолодело, и я почему-то сразу представил Мелкую в приемнике-распределителе для сирот.

– Так... – провел рукой по лицу, словно смахивая налипшую паутину. Перед моим внутренним взором встали проходные подвалы и чердаки кварталов вокруг Московского вокзала, – завтра ровно в семнадцать ноль-ноль ты сворачиваешь с Невского на Лиговку и неторопливо идешь в направлении Обводного. Когда я тебя окликну, ты со всех ног – в буквальном смысле этих слова, Ваня, я не шучу! – сразу бежишь ко мне, а, потом, за мной. Все понятно?

– Да! – он энергично кивнул и, прижав руки к груди, истово воскликнул: – Я твой должник!

– Сочтемся, – бросил я, вставая, – ну, иди, а я минут через пять. Смотри, не подведи меня, Ваня...

Шаги Гагарина стихли, и я осел на стул.

– Ц. Р. У, – я прочувствованно, букву за буквой, выплюнул имя своего врага в тишину аудитории, и лицо мое перекосило от омерзения.

Рогофф. Фолк.

Вот как?! Как они умудряются подобраться ко мне так близко?

Я замотал головой, стараясь прийти в себя. Было предельно ясно одно: надо срочно выдергивать Мелкую из снятой через Гагарина квартиры. В голове у меня тяжело заворочался метроном, словно начиная отсчет последних оставшихся часов.

– Так. Так. Так, – проговорил я вслух, пытаясь определиться с приоритетами на оставшийся вечер и выстроить в уме геометрию необходимых маршрутов. Последнее мне и помогло. Я вдруг сообразил, что стою в пяти минутах ходьбы от первой нужной точки, и громко подвел черту под своими метаниями: – Так!

Трамвая я ждать не стал и остановку до Сенной протрусил рысцой. На Ефимова, у Горжилобмена, вдоль застекленных щитов с платными объявлениями было привычно людно: завсегдатаи степенно перемещались повдоль, выписывая в толстые тетрадки интересующие их варианты.

Вот прямо туда мне было не надо. Я приник к простенкам и водосточным трубам, которые были густо, на много слоев, заклеены разновеликими рукописными бумажками с топорщащимися отрывными номерками телефонов.

"Ага, вот", – я встрепенулся, найдя, наконец, нужное: – "Помощь в съеме хороших квартир. Телефон...".

За двадцать минут поисков я нашел еще одного такого маклера и на том остановился. Время продолжало неумолимо шуршать убегающими песчинками и гнало меня вперед.

От Ефимова до Бородинской было всего два квартала наискосок. Быстрая ходьба прочистила мне мозги, но даже поднимаясь по лестнице, я так и не решил для себя окончательно, что буду сейчас говорить Мелкой.

Я не стал звонить и открыл квартиру своим ключом. В темной прихожей стояла глухая тишина, и к большой комнате, что была за поворотом, я невольно крался. Дойдя, слегка двинул дверь и заглянул в образовавшуюся щель.

Мелкая сидела за письменным столом, почти спиной ко мне, и, склонив голову к плечу, выводила что-то в тетради. Светила лишь одна настольная лампа, и комната была наполнена уютным полумраком.

– Привет, – сказал я мягко и переступил через порог.

Девушка дернулась, разворачиваясь. Улыбнулась светло:

– Как хорошо, что ты пришел!

От этих немудренных слов мне стало еще горше.

Я включил верхний свет. Изучил один угол комнаты. Второй.

– Что? – она поднялась со стула, поняв что-то по моему виду, – что-то случилось?

Я задумчиво прошелся взглядом по потолку. Несколько мгновений выгадал, но слова по-прежнему стояли в горле колом.

– Ничего страшного, – выдавил, наконец, из себя, – но – да, случилось. Придется отсюда уехать. Прямо сейчас.

Томка вдруг стала словно меньше ростом, глаза ее потемнели.

Свои шаги вперед я не запомнил, просто плечи Мелкой вдруг опять очутились в моих руках.

– Малыш, – прошептал ей в лоб, – я с тобой. Я тебя не отдам. Это – неприятность. Они случаются. Они будут случаться. Но мы их переживем. Верь мне.

Она быстро-быстро закивала. Потом запрокинула голову и посмотрела мне в глаза. Коротко прильнула, и я отпустил руки, поняв, что она пришла в себя.

– Что мне делать? – деловито спросила Мелкая, потянувшись за портфелем.

– Понимаешь, – я решил сначала ответить на первый ее вопрос, – я только что, буквально час назад, выяснил, что человек, который подбирал нам эту квартиру – ненадежен. Может получиться... нехорошо. Поэтому мы сейчас же отсюда уйдем, ко мне, еще на день или два. А следующую квартиру я сниму уже сам.

– А тебе сдадут? – Мелкая озабоченно нахмурила бровки.

Я пожал плечами.

– Попробую. Студенческий билет с моей фотографией у меня есть. Должно хватить. А что молодо выгляжу... Бывают и такие первокурсники. Наличие денег на съем будет вторым аргументом.

– Что мне делать? – повторила она.

– Собирайся. С чем пришли, с тем и уходим.

– А посуда купленная? – дернулась она, – а... – и замерла с приоткрытым ртом, словно вдруг что-то сообразила. Потом медленно кивнула, – я поняла. Я быстро.

Я невольно поморщился, глядя, как она торопливо сметает учебники в портфель. Потер с досадой лоб: вот не думал, что придется так скоро, всего через неделю, воспользоваться ее разрешением на обман. Мелкая, конечно, такого не заслуживает.

Снял со шкафа чемодан и присел, раскрывая его. Меня вдруг приобняли сзади:

– Не расстраивайся, – шепнули тепло на ухо, – я тебе верю.

Я накрыл ладонью ее кисть.

"Нет, не отдам", – горько улыбнулся про себя.

Среда 15 марта 1978 г, ранний вечер

Ленинград, Лиговский пр.

Гагарин оказался на удивление пунктуален – точно в расчетное время в просвете между домами появилась его узкоплечая фигура.

– Ваня! – подал я голос и махнул рукой.

Он рванул ко мне как лось, высоко задирая колени. В отставленной далеко вбок руке болтался какой-то редкий по нынешним временам саквояж. Я торопливо смахнул набок лезущие в глаза лохмы парика. Вот никогда всерьез не предполагал, что мне этот реквизит пригодится...

– За мной, не отставай! – крикнул подбегающему Гагарину и свернул за угол.

Я решил провести отрыв от теоретически возможного "хвоста" с полной выкладкой, всерьез. Маршрут готовил несколько часов, излазив при этом окрестные чердаки и подвалы в поисках проходов. Пару дверей я оборудовал задвижками для отсечения погони.

По большей части эта работа была излишней – это только в кино топтуны бегут по тому же маршруту, что и объект наблюдения. Такое поведение слишком заметно. Обычно филеры в таких ситуациях стараются в первую очередь взять под контроль соседние перекрестки, отсекая пути переходов в прилегающие кварталы.

Хотя... Береженного – бог бережет, и я решил прозаложиться на худший расклад. В итоге накрутил себя до крайности и в хлам умотал Гагарина.

Первые три небольших квартала мы просто пронеслись через проходные дворы. Неожиданность, скорость и преимущество кратчайшего пути – по моим расчетам, даже с учетом машин у возможных преследователей, мы успевали пересечь пару параллельных улиц до взятия их под наблюдение оппонентами.

А дальше вступало в силу простое соображение: за Ваней могло ходить, с учетом явного отсутствие у объекта специальной подготовки, не больше двух пар преследователей. Уверенно проконтролировать они смогут только тот квартал, где мы ушли в отрыв, и непосредственно прилегающие к нему. Вырвавшись за этот круг, мы, по крайней мере теоретически, уходили от преследования.

Однако на этом я не остановился, и следующие двадцать минут водил Ваню по проходным подвалам и чердакам. Один раз мы даже спустились с крыши на крышу по пожарной лестнице. Так, постепенно, мы добрались к заранее намеченной цели – тихому чердаку на задах Пяти Углов.

– Уф... – выдохнул я, останавливаясь, – все, харе. Оторвались.

Ваня молча уронил саквояж и согнулся, опершись руками в колени. Бока у него запалено ходили, словно у лошади после затянувшегося галопа.

– Ты заметил, как из "Москвича" нам знак на последней улице подавали? – спросил я, переводя дух.

Ваня молча помотал головой, потом тягуче сплюнул, распрямился и просипел:

– Нет. Я вообще никаких "Москвичей" не видел.

– Экий ты невнимательный, просто ужас, – укорил я его, – нас ведут на случай чего. Знак подали, что все нормально. "Хвост" за тобой был, но мы оторвались.

Он обескуражено моргал.

– Все в порядке, – утешил я его, похлопав по плечу, – нас спецы ведут. Ты и не должен был заметить. За тобой, кстати, до самого отхода автобуса будут следить. А может, и дальше...

Я огляделся, решая. Мою куртку слева оттягивала взятая на всякий случай финка. Браться за нее не хотелось.

– Ну, вот и все, – повернулся я к Гагарину, – отсюда выйдешь прямо к троллейбусной остановке. Доедешь до Техноложки, пересядешь до Обводного, ну, а там дальше понятно, да?

– Угу... – кивнул он и спросил, нетерпеливо переминаясь, – ты деньги принес?

– Принес, принес, – успокоил я его, – все как договорились.

Я достал из кармана конверт и явил Гагарину фиолетовую пачку в нем. Он охотно принял и, ощутимо повеселев, посмотрел на меня вопросительно, мол, что еще?

– Так, – я строго сдвинул брови, – письма написал-отправил?

– Да, – кивнул он, – утром кинул.

– Документы взял?

– Да.

– Открывай саквояж.

– Да зачем? – запротестовал было он, но я был неумолим.

– Так... Рыльно-мыльные взял, смена... А это что? – сварливо спросил я, тыкая пальцем в газетный сверток.

– Да там это... – глазки у Гагарина забегали. – Духи французские! Я их в Тбилиси по-быстрому скину и все. Не парься, я умею.

– Вот как... – я с грустью покивал головой.

Похоже, что некоторых только могила исправит...

– Давай сюда, – сказал я внезапно охрипшим голосом, – через год отдам.

Он вцепился в сверток рукой, глаза его зло сузились.

Мне захотелось воскликнуть: – "Да неужели?!", но тут плечи его поникли.

– О контролерах вспомнил? – покивал я понимающе и вытянул сверток из его ослабевшей хватки, – это правильно. Ты этот год никогда не будешь знать, следят за тобой или нет. Но, если они вдруг увидят нарушение нашего договора... Ну, я тебе рассказывал.

Он промолчал, угрюмо глядя вбок. Я вздохнул – вот так и не делай людям зла. Знал бы он, как тонка сейчас нить его жизни, и как сильно и ненужно я ради него рискую. Увы, непрофессионал я, непрофессионал...

– Шагай туда, – махнул рукой в сторону просвета в конце прохода, – это дверь в нужный подъезд. Выйдешь, как я тебе сказал, на Загородный. Следуй строго по маршруту. И не огорчай никого, Ваня, не надо.

Он ушел, громко хлопнув дверью, и полумрак сгустился. Я огляделся. Чердак был практически пуст и лишь чуть дальше, у сваленных в кучу обрезков труб, поблескивали осколки бутылочного стекла. Где-то над головой изредка что-то поскрипывало, словно ветер нехотя теребил повисшую на ржавом гвозде ставню. Один раз издалека долетело звонкое девчачье "штандер Юля!", но, сколько я потом не вслушивался, продолжения не последовало. В воздухе витал легкий запах пыли и хозяйственного мыла.

Я стоял посреди этой грустной тарковщины и, опустив голову на грудь, подводил черту под этапом, в котором позволял себе быть безалаберным. Зря, наверное, но это было так приятно...

– Это все пьяный воздух советской беззаботности и детства... Все, буду взрослеть... – отчего-то бормотать это обещание в тишину чердака было еще можно, а вот думать об этом про себя – невыносимо тоскливо и, даже, жутко, словно я хоронил себя живьем.

– Эх! – я от души саданул ребром ладони по ближайшему деревянному столбу, и от боли мне немного полегчало.

"Ладно..." – решил я, собирая себя в кучу, – "надо радоваться тому, что есть. Не всем так повезло. Далеко не всем. Да, собственно – никому".

Я двинулся на выход. У двери обернулся и с какой-то мстительной обидой посмотрел на чердак, где только что похоронил свое повторное детство, словно хотел напугать чем-то эти вековые балки и стропила. Втуне, они остались безучастны, словно египетские сфинксы.

"Да и то, право", – подумал я, внезапно успокаиваясь, – "такой малостью этот район не удивить".

Эта мысль неожиданно вернула мне хладнокровие. Я словно нашарил ногами утерянную было опору. Верно, все познается в сравнении.

"У меня – все хорошо", – улыбнулся с сарказмом, – "даже отлично. Осталась малость – мир спасти. Он ведь того стоит, верно"?

Глава 8

Четверг 16 марта, 1978, раннее утро

Рим, виа Грандоле

– Не хватало еще в такой день проспать, – недовольно бурчал Марио Моретти. Прохладный душ придал ему бодрости, но лишь на пару минут, и сейчас перед глазами опять поплыла, покачиваясь, туманная пелена, – еле носки нашел...

Все еще сонный, он добрел до обеденного стол, плюхнулся на стул и первым делом потянулся за пачкой "Tre Stelle".

Врут, врут, что первая утренняя затяжка – самая сладкая. Какая может быть сладость, когда ты еще в полусне? Когда пальцы ватные и неловкие, а в голове гуляют лишь обрывки самых простых мыслей? И желания курить нет, хочется лишь вынырнуть из этого странного состояния, когда ты уже не там, но еще и не здесь...

Щелкнула зажигалка, и горячий сухой дым резким толчком ворвался в легкие. Марио задержал дыхание, с облегчением чувствуя, как зашумело в голове.

– На, Рицио, пей. Ведь и не спал почти, – в голосе Барбары звучала неподдельная забота.

Перед Марио опустилась кружка густого до тягучести кофе, и мужчина вцепился в нее как утопающий в спасательный круг.

– А мне казалось, что ты всю ночь просопела, – он повернулся, чтобы еще раз полюбоваться ладной подругой.

С этой милой и улыбчивой шатенкой, в миру – скромной служащей одного из муниципальных округов, очень хотела познакомиться поближе итальянская полиция.

"Товарищ Сара" умела многое, а знала и того больше: иначе она бы не стала командиром римской колонны. Сегодня она могла запросто прострелить кому-нибудь коленные чашечки, "чтоб хромал, сволочь, как их буржуазная власть!", а завтра – оперировать в подпольном госпитале раненого товарища. Вечером яростно торговаться, закупая очередную партию оружия у мафиози или палестинцев (арсенала из ее по-пролетарски бедной квартиры хватило бы на роту спецназа), а ночью кропотливо изготавливать из чистых муниципальных бланков надежные документы для ушедших на нелегальное положение бригадистов.

Вот чего Сара не умела – так это готовить. Из дома она сбежала очень юной и очень левой, поэтому на завтрак у Марио были традиционные бутерброды. Он повертел, разглядывая, неровно отрезанный кусок булки, прикрытый тонким ломтиком розовой ветчины и, поверху, повядшими веточками петрушки.

"Не самый большой недостаток", – подумалось лениво, – "зато кофе варит, как бариста".

– Да ты разве дашь спать? Всю ночь шатался по дому, – откликнулась, присаживаясь напротив, женщина.

После первых глотков глаза наконец сфокусировались, и Марио посмотрел на молодой кедр за окном.

– Опять сегодня под утро неясыть прилетала. Кричала с ветки. Так, знаешь, долго, вибрирующе.

– Значит – мальчик, – деловито кивнула Сара, – у них тоже сейчас весна.

Сразу за низкой оградкой арендованной на самой северной окраине Рима виллы раскинулся небольшой заповедник. За эти недели некоторые его обитатели уже успели примелькаться Саре и Маурисио (да, они и дома наедине называли друг друга только так, по оперативным псевдонимам, чтоб на акции не выкрикнуть случайно настоящее имя). Марио даже недавно подарил Саре фолиант "Птицы Италии". Теперь она любила, веселясь, обсуждать поутру повадки пернатых соседей. Да и сам он с интересом почитывал эту книгу.

Не без умысла, конечно, дом был снят именно здесь. Небрежный подпольщик долго не живет, поэтому пути отхода через густой лес были разведаны в первые же дни – привычка. Там же была заложена и пара тайников с оружием – никогда не знаешь, что и когда пригодится.

Марио доел, отставил посуду и взял в руку патроны. Пальцы набивали тугие магазины сами по себе, а Моретти думал о революции.

Наверняка кого-нибудь сегодняшний Рим заворожит: в череде пасмурно-дождливых будней вдруг выпал настоящий весенний день. Будут, как ненормальные, орать из густых крон пиний скворцы, манить ветками желтого пуха мимозы, и даже облезлый череп Колизея удивит приезжих пронзительной синевой в своих глазницах.

Да, прекрасен этот город и обширен, но жить здесь трудно и, временами, страшно.

Пока сидящие в парламенте оппортунисты Берлингуэра ("ах, как хотелось бы всадить несколько пуль в брюхо этого розового буржуя!") голосуют за законы о росте налогов и снижении заработной платы, на закипающих улицах в полицию все чаще вместо прежних яиц и шариков с краской летят бутылки с "коктейлями Молотова". А позже, под покровом темноты в беспощадных рукопашных схватках с фашистами проходит школу ненависти левый молодняк. Трещат под ударами кастетов кости, поблескивают отведавшие крови клинки, и багровеет асфальт.

Но и это не все. На улицах то тут, то там разговаривает с врагами на своем свинцовом языке "товарищ П38"*. На демонстрациях группы людей в пассамонтанах открыто ходят с пистолетами и ружьями, и карабинеры боязливо отводят глаза в сторону. Спаянные боевые патрули "Красных бригад" и "Первой линии" уже сейчас контролируют многие рабочие окраины. В одном Милане "под ружьем" у левых более двух тысяч бойцов.

(*Вальтер П38 – немецкий самозарядный пистолет калибра 9 мм).

"А это значит что?" – Марио привычным движением вогнал короткий магазин в неразлучный "Скорпион". – "Это значит – в стране идет вялотекущая гражданская война. И задача революционного авангарда ее подтолкнуть, перевести в открытую форму. В борьбе против порядка воров законны все средства. Империалистические лакеи уже покойники, для этих свиней сегодняшний день – начало конца. Мы атакуем государство в самое его сердце. А с Моро, этим демиургом буржуазной власти, мы в нашей "народной тюрьме" поговорим особо".

– Так, – он отложил в сторону пистолет-автомат и поднялся из-за стола, – пойду подготовлю лицо – и в путь. Глупо будет опоздать.

– Хорошо тебе, – в голосе Сары звучала наигранная зависть, – усы приклеил – и сразу другое лицо. А мне с театральным реквизитом по два часа мучиться приходится.

– У тебя неплохо получается, – хохотнул, скрываясь в ванной, Марио, – поэтому у меня бывают очень разные женщины.

Из зеркала на Марио Моретти серьезно взглянул самый разыскиваемый человек Италии: единственный оставшийся на свободе руководитель "Красных бригад" из старого, еще "исторического ядра". Мощный подбородок, высокий лоб, в зеленоватых глазах искрит усмешка... И обидно оттопыренные уши, которые сегодня, ради разнообразия, не скрывались за пушистыми баками.

Имя его у всех на слуху, но истинного лица почти никто не видел. Он мастер перевоплощения и конспирации: появляется из ниоткуда и исчезает в никуда. В полиции до сих пор нет отпечатков его пальцев. Фотография, по которой Марио пытаются разыскать, времен давней студенческой молодости.

– Вот так и продолжай, – подмигнул он своему отражению и приложил под нос пышные накладные усы. – Ум-мм... Пойдет на сегодня.

Следом пришла очередь волос: Марио тщательно натер их копиркой и превратился в жгучего брюнета. Зачесал непокорные пряди на лоб и закрепил лаком. С помощью подкрашенного воска и крема-мастики соорудил на носу приметную, чуть скошенную набок горбинку, после чего его изначально интеллигентное лицо стало больше подходить то ли боксеру, то ли бандиту.

Собственно, уже теперь он стал почти неузнаваем, но Марио всегда стремился к совершенству. Поэтому он состриг волос с руки и посек обрезки ножницами. Затем, ловко орудуя пинцетом и сандарачным клеем, высадил их над переносицей – так на его лице образовались сросшиеся брови. Следом в ход пошел оттеночный карандаш темно-коричневого цвета, и на левой скуле появилась приметная родинка неправильной формы. На конец он оставил самую ненавистную операцию – приклеивание ушных раковин к голове. Пройдет целых два дня, пока кожа отпотеет, и уши тогда отлипнут сами собой.

– Ну, – он поворачивал голову то так, то этак, оценивая результат почти часового труда, – вот и все. Красавчик!

От профессионала, натренированного на мгновенное распознание лиц по восемнадцати точкам, этот грим, конечно, не спасет. Но случайно такого на операции не встретишь. А неслучайно... Неслучайно будут спецназовцы из NOCS*, и там уже будет без разницы какого качества грим.

(*Nucleo Operativo Centrale di Sicurezza, полицейский спецназ).

"Ничего", – подумал он, ожесточаясь, – "Нам надо-то всего ничего: быть в течение пары минут сильнее тех, кто на той улице представляет государство. Рискованно? Это зависит от подготовки. Даже если мы случайно наткнемся на полицию – мы пройдем. Винтовка против винтовки – герилья победит, играя на опережение".

Он вышел из ванной и посмотрел на часы: было начало восьмого.

– Поеду, – Марио решительно сгреб в карман запасные магазины, а затем пристроил автомат в кобуру под левым плечом, – вдруг пробки. Лучше постою у Макдональдса.

Сара отложила пуховку на столик у трюмо и поднялась, разворачиваясь. Глаза их встретились.

– Все будет хорошо, – сказала она твердо. – У нас все получится. Это – наша самая продуманная акция.

– Да, – согласился Марио, – да.

Он дошел до входной двери и обернулся:

– И вот что, Сара... Если вдруг будет засада – сразу вали Галло.

Женщина, вышедшая вслед за ним в прихожую, медленно, с пониманием, кивнула. Марио только что открыл ей своего дублера. По правилам конспирации знать всю картину акции целиком могло лишь двое. Хорошо б, конечно, такой был только один – руководитель, но вдруг из-за нелепой случайности он будет убит?

– Ты не опасаешься? – голос женщины был хрипл от волнения. – Этот его недавний побег из тюрьмы... Он не был подстроен?

– Я проверял, – Марио деловито похлопал по карманам, не забыл ли сигареты, – он не один бежал, с ним был известный мафиозный киллер. Карабинеры бы такого для прикрытия ни за что не выпустили. Да и в акциях Просперо после этого уже достаточно поучаствовал, в том числе и с кровью. Но если что – не раздумывай. Бей в голову, у него под плащом бронежилет. Иди ко мне... – он притянул женщину к себе и нежно поцеловал, – до вечера, любовь моя.

Дверь закрылась, и торопливого шепота вслед – "наше дело правое" – Марио не услышал.

Выйдя на ступени, он огляделся: воздух был бесконечен. Молодая трава – пронзительно зеленой. Утро постепенно наливалось теплом, и на крыше соседней виллы появились оранжевые мазки. Все вокруг страстно желало жить, и так велика была эта сила, что дремлющая в кобуре смерть казалась неуместным артефактом.

Но нет, еще не пришло время просто жить. Еще кто-то должен сражаться со злом. Писанные законы стоят ниже законов естественных, и нужна сила, чтобы противостоять трусливо прячущейся за государством деспотии буржуа.

Здесь и сейчас такая сила – он.

Сила, не стесненная фальшивым внешним лоском и благопристойными словами.

Сила, готовая бить и убивать.

По правде говоря, ему нравилось быть такой силой и жить смертью.

Хотя, вообще-то, это такая же работа, как и любая другая. Постепенно к ней привыкаешь.

Марио обошел, постукивая носком по колесам, свою старенькую "Иноченти" и сел за руль. Следующий час он нарезал по северо-западной части Рима, считывая со стен и столбов условные сигналы готовности к операции.

Вот кто-то пририсовал на стене к лозунгу "Walter Vivo!" серп и молот. Значит, подпольный госпиталь развернут в срок и готов к приему товарищей.

Россыпь свежих красных звезд на столбах – знаки от сочувствующих. Ровно в девять утра они обрушат на полицию, министерство юстиции, радиостанции и редакции газет вал телефонных звонков с ложными сообщениями о взрывах, минировании и перестрелках в разных районах города. В этой сумятице утонут сведения очевидцев о стрельбе на виа Марио Фани.