Текст книги "Сон Разума (СИ)"

Автор книги: Михаил Француз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Чудовищно? Мог я предсказать эту резню? Мог остановить или предотвратить? Мог, конечно. И предвидеть, и остановить. Но не стал. Сознательно не стал. И причины у этого решения были совершенно прагматичные: сто тридцать землевладельцев погибло. Крупных землевладельцев! Значит: сто тридцать крупных землевладений освободилось. И я теперь могу этими землевладениями (в комплекте с соответствующими им Титулами) поощрить своих сторонников и, что важнее, их взрослых детей, ранее даже не мечтавших о таком счастье. Власть ведь не только на страхе держится, но и на ожидании выгоды, которую пошедшие за мной, от этого могут получить. И это ожидание, хочешь не хочешь, оправдывать, хотя бы частично и время от времени, дабы число ожидающих не уменьшалось, а само ожидание не ослабевало.

Южная Америка – континент просторный и богатый, получить там земли желают многие… кстати, именно поэтом, потому что эта прагматично-циничная логика прозрачна и лежит на поверхности, мои союзники так рьяно и так стремительно выискивали… или назначали среди проигравших местных своих «кровников». Кого нашёл, тот и «кровник»…

Что ж: «Горе побеждённым» – не нами придумано, не нам опровергать.

Император Человечества… тот, кто стоит выше всех на планете, тот, кому никто не смеет указывать, тот, на кого никто не решится разинуть свою грязную пасть, ни один Совет. Тот, кто свободен… «такая свобода скрипит на зубах!».

Даже хорошо, что это только лишь сон. Что надо всего-то только проснуться, чтобы весь этот кровавый кошмар развеялся, растаял, как утренний туман под встающим солнцем. Что бы все снова оказались живы, а я был всего лишь простым Императором Всероссийским. Всего лишь проснуться…

Вот только, легко сказать «просто». Не просыпается никак! Как бы я ни старался, как бы ни заставлял себя, а получается всё время одно и тоже: я просыпаюсь… в том же самом сне. Или в новом, но мало чем отличающемся от предыдущего. Раз за разом. Попытка за попыткой. Провал за провалом. Почти, как в той своей самой первой «петле» – так же безнадёжно, только хуже, противней, гаже. Там-то я хоть собственным телом и собственными действиями мог управлять, да и оживали все в каждое новое «утро», а здесь даже сказать что-то своё или, хоть выругаться, матернуться в слух, не в состоянии: губы не подчиняются.

Особенно мучительным этот процесс стал здесь, на палубе посреди бескрайних водного и воздушного океанов, которые были однообразны, как сама однообразность, когда все сколько-то активные действия остались позади, и делать было совершенно нечего, кроме как пялиться на эти океаны и думать. И от этого спать дальше становилось просто невыносимо! Я жаждал, рвался проснуться, прикладывал к этому титанические усилия, хотел, наконец, открыть глаза на своём обычном диване, в обнимку со своей такой обычной женой, в своей такой обыкновенной жизни… без всей этой крови и этой дичи с Империей Человечества. Или Империумом?..

Вот только, не смотря на все усилия, «закрываешь глаза», глядя на воду и горизонт, тонущий в ней, и «открываешь глаза», смотря на них же. Теряешь даже эфемерное понимание течения времени, ведь совершенно не за что зацепиться. Да и «закрыть глаза» – это лишь условность, умозрительный образ, глаза-то, на самом деле, не закрывались – не подчинялись мне они.

Я чувствовал себя рыбой, запутавшейся в рыбацкой сети и бьющейся в ней, запутываясь всё больше, мухой, завязшей в паутине и отчаянно жужжащей в ней, ланью, провалившейся в болотную трясину и рвущейся наружу, но только глубже погружающейся в грязную стылую воду, клаустрофобом, застрявшим в пещерном «шкурнике» – узком подземном проходе, по которому можно только ползти, да ещё и либо голым, либо в специальном максимально гладком комбинезоне, чтобы ни за что там не зацепиться… отвратительнейшее ощущение!

Не помню уже, сколько я так мучился – понятие «время» утратило последние остатки объективности и значимости, а со счёта количества попыток я давно уже сбился. На второй сотне, вроде бы… Ничего же не менялось: один только океан кругом, и это тошнотворное чувство очередного пробуждения во сне, от которого начинает ныть воображаемый лоб и ломить в призрачных глазах. Сводящее с ума чувство, доводящее до бешенства, паники и безумия.

Как-то так совпало, что успокоился, то есть, отчаялся я как раз к появлению на горизонте суши. Или, это стоило мне перестать трепыхаться, как бесконечный океан кончился? В логике сна возможен и такой вариант причинно-следственных связей.

Так или иначе, а пытаться судорожно проснуться я перестал, поняв бесполезность этого занятия, как и, в конце концов, выбившись из сил, перестаёт биться даже самый сильный и упорный зверь в трясине, или муха в паутине, или рыба в сети. И наступает спокойствие. Наступает тишина. Наступает Дзен…

Случается, что именно после этого момента просветления и тишины, жертве удаётся как-то, парадоксальным образом, всплыть, нащупать опору или отыскать просвет в опутавшей леске, спелеологу, выдохнув, выскользнуть-стечь из каменной смертельной ловушки вниз, к выходу…

Не мой случай. Мой сон не прервался и не закончился. Да и контроля над телом я не вернул. Однако, смог хотя бы успокоиться. Умиротвориться с собой. Поймать пустоту и замереть в ней, став её частью. Превратиться в безучастного равнодушного наблюдателя, не спешащего давать хоть какую-то оценку тому, что наблюдает снаружи.

Правда, интересная мысль-таки пришла: если нельзя проснуться, то, может быть, стоит уснуть? Ведь, если подумать, сколько я тут уже не спал? Третью неделю? Четвёртую?

Однако, пока я «дзенил», сон продолжался. Корабль летел уже не над океаном, и было хоть немного поинтереснее смотреть по сторонам. Сначала двигались над Африкой, над её лесами, саваннами и пустынями, потом над Средиземным морем, потом над Чёрным, над Крымом и южными областями Империи… Наконец, и над самой Империей, потом Московским Княжеством. Над Москвой…

Драккар, меня и Хирд встречали, как победителей, коими мы, так-то, на самом деле и являлись, общим ликованием, радостью, выходом на улицы людских масс. Накал эмоций, правда, был уже чуть-чуть пониже, чем в прошлый раз, видимо, новизна пропала. Исчез эффект «Вау!», ведь летящий над городом корабль уже здесь видели, начали привыкать. А тот момент, что на этом корабле уже не Император России, а Император Человечества… в голове сложновато укладывался – такие масштабы тяжело себе представить, слишком они огромны. Как, к примеру, легко представить чего-то сто штук. Пусть будет, даже – сто рублей. Легко представить пятьсот. Легко представить тысячу, десять тысяч, сто тысяч, миллион… а вот всё, что свыше ста миллионов или даже миллиарда, представить в своём сознании обычному человеку сложно. Это ведь какая-то оторванная от реальности и земли абстракция. Для него, что миллиард, что два миллиарда, что десять, что сто… что триллион или квадриллион – совершенно одно и то же классическое «до хуя!». Так вот: Император России – это «сто миллиардов», а Император Человечества – «сто триллионов». То есть: «один хрен, много!» и никогда даже близко не светит столько в руках подержать. Нет принципиальной практической разницы.

Но люди мне, всё равно, радовались. Свой всё-таки, местный – сам чего-то добился, возвысился – и их тем самым, вроде, тоже возвысил.

Встречали нас на Красной площади: Борис, Джун Долгорукая и… Мари Борятинская. Не Алина Милютина. Что меня лично, кстати, слегка расстроило. Всё ж, к Борятинской я относился… сложно. Предательства ей я ещё не прощал. Пусть тело моё брало её и имело, но разумом и душой моими ей больше никогда не владеть. Я никогда больше не раскрою ей своих настоящих чувств. Даже во сне. Даже в таком сне.

Подозреваю, даже так, как сейчас, со временем до неё дойдёт, насколько мало она значит для того меня, который сошёл на брусчатку с палубы Драккара. И она от такого осознания ещё взвоет, вспоминая меня прежнего, того, который готов был открыть и отдать ей себя всего, и целый мир в придачу… того, которым я был до её предательства.

* * *

Ну вот и стал я Императором Человечества – что-нибудь от этого в моей жизни изменилось? Да ни на грамм. Те же унылые душные совещания, те же аудиенции, встречи, разговоры, те же срочные и сверхсрочные вопросы, требующие лично моего внимания и только моего решения. Та же жареная конина с красным вином за обедом. Те же страстные ночи с одной, а после неё с другой…

Скука. Однообразие, вгоняющее в сон и уныние. Накапливающееся утомление и эмоциональное остывание. Сон… я всё чаще и чаще начал пытаться уснуть в этом сне. Просто, сбежать от тоскливости этого сна в какой-нибудь сон поинтересней. И, как-то, начинало казаться, что, скоро у меня-таки получится.

Утомлялся и тот я, который непосредственно в этой всей жизни участвовал. Двух дней не прошло с прибытия, а сексом тот я уже насытился. Стал спокойней. А ещё дня через два и вовсе к Семёновой не пошёл после Борятинской, откувыркав с последней «обязательную программу». Поцеловав в лоб и, дав установку на глубокий спокойный сон, поднялся, оделся, вышел из спальни, но не для того, чтобы свернуть налево, как раньше, к ожидающей меня Разумнице, а чтобы двинуться вниз по старым и непарадным лестницам, которые, оказывается, в Кремлёвском Дворце имелись, и тот я о них знал.

Почему решил, что я о них знаю, хоть и впервые их вижу? Ну, то я, который по ним спускался, делал это уж очень уверенно. Правда, при этом, хмурился. Дважды останавливался и одни раз вообще, зябко плечами передёрнул.

Что ж, могу его понять, ведь привёл его этот путь в… самую натуральную темницу!

Офигеть! Прямо под центральным Дворцом Княжества располагается вот такое⁈ Хотя, если немного подумать, то, где ещё подобное местечко организовывать, как не у себя под рукой, в шаговой доступности и в максимально хорошо охраняемой части города? Довольно логичное решение. Правда, логичным оно является только для содержания лишь наиболее важных пленников. И именно пленников, а не преступников – исправительных учреждений в Москве и области хватает, как и камер предварительного содержания. Тащить уголовников фактически к себе в дом, нет ни резона, ни необходимости. А вот пленники – дело другое. Возможные политические выгоды, которые с них можно получить, стоят того, чтобы с ними возиться, стеречь их и охранять от неминуемых попыток освобождения/выкрадывания.

Сейчас все казематы были пусты, о чём мне отрапортовал выскочивший из специальной будки дежурный в звании вахмистра, нёсший здесь свою службу с несколькими подчинёнными ему солдатиками, порядок поддерживается, всё оборудование и все системы исправны, происшествий не случилось.

Я молча кивнул ему, принимая доклад. После чего мы с ним двинулись дальше, внутрь, на «экскурсию».

Что я могу сказать? Не самое это крупное узилище: рассчитано на содержание, максимум, пяти-шести человек. Оборудовано, однако, всё по высшему разряду: толстенные «сейфовые» двери, перекрывавшие основной вход (он же и единственный) в тюремный блок, комната охраны оборудована мультами, мониторами, дополнительными системами жизнеобеспечения. Везде камеры, сигнализация, датчики движения, температуры, давления на плиты полы, инфракрасные датчики, лазерные датчики, автономная система циркуляции и очистки воздуха в каждой камере, задраивающиеся герметичные переборки, системы подачи различных типов газов (боевых отравляющих, слезоточивых, усыплюящих – на выбор) в камеры и в коридор, микрофоны, записывающая аппаратура, прямая «горячая» линия на пульт оператора дежурного по всему Кремлёвскому гарнизону, посыл сигнала на личный телефонный аппарат Князя, системы для удержания пленника в состоянии медикаментозной комы – для особо опасных, системы экстренного уничтожения пленников в камерах на крайний случай… много чего.

Внешне же, если не знать технических подробностей… белый коридор с кафельным полом, кафельными стенами и белым ровным бетонным потолком. В правой стене коридора ряд из пяти мощных запертых дверей-переборок с окошками из толстенного бронестекла в них.

А сами камеры… это те самые, хорошо мне знакомые «белые комнаты». Ну, точнее, не совсем те – очень похожие на ту, где я когда-то содержался, но как-то… подороже, что ли? Да и, я же помню, что везли меня, когда освобождали, откуда-то в Кремль, а не из Кремля. Точно помню. Иначе тот случай был бы вообще откровенно маразматично-вредительским, максимально дискредитирующим Мамонта в любых глазах. Да и на Петра Андреевича тень бы бросало заметную.

Тот я, которому в эту тёмную зимнюю ночь не спалось, велел дежурному открыть пятую камеру и выключить всё видеонаблюдение в ней. Потом зашёл внутрь, запер за собой переборку и покрыл непрозрачной ледяной коркой бронестекло окошка в ней. А заодно, такой же коркой покрылись и все открытые зеркальные поверхности внутри камеры…

* * *

Глава 15

* * *

Больше того: я на этом не остановился, и ледяной коркой покрылась вообще вся камера. То есть, и пол, и потолок, и стены. Хорошим таким толстым слоем непрозрачного льда.

Хотя, пожалуй, нет, не вся камера. Нетронутой осталась часть дальней от двери-переборки стены, расположенная напротив неё. Часть, по размеру и форме очень подходящая для того, чтобы быть проходом.

И, как раз тогда, когда эта мысль у меня оформилась, тот я, что стоял в камере, что-то сделал (нет, я прекрасно понял, что именно, где, с чем и как, ведь это же я! Но, для краткости, пусть будет «что-то»), в результате чего, свободная ото льда часть стены дрогнула и плавно двинулась влево.

Хм… точнее, нет: поехала вся стена целиком, а не только та её часть, что оставалась очерченной отсутствием льда. Видимо, я не совсем правильно помнил детали расположения потайного хода. Общее направление и место помнил, но подробности устройства запорного механизма – нет.

Правда, по сути, никакого запорного механизма, как такового, и не имелось: была просто здоровенная, монолитная каменная плита, которую требовалось сдвигать вбок «вручную». То есть, используя Дар.

Разные варианты Стихий могли быть для этого использованы различными достаточно нетривиальными и заковыристыми способами, но наиболее подходящим, тем, на который, видимо, изначально и был рассчитан такой вот «механизм», являлся, конечно же, Дар Земли. Ну, было бы странно, будь иначе. В конце концов, именно этим Даром владел хозяин этого Дворца, этой земли и всего этого Княжества – Пётр Долгорукий. Естественно, что тайные проходы в его доме устроены с расчётом именно на его силу. Особенно, самые важные. А, если судить по размеру этой плиты, её толщине, плотности камня, из которого она состоит, и её весу, то этот проход был о-очень важен! Пожалуй, этот камешек не смог бы сдвинуть даже Витязь Земли… сдвинуть тихо и аккуратно, я имею в виду. С треском, грохотом и частичными разрушениями, понятно, бы он справился. Ведь вся сложность задачи состояла в том, насколько точно была пригнана и притёрта эта плита к своим пазам и стенам: волосок бы лишний не получилось просунуть в щёлочку ни сверху, ни снизу! Чтобы двигать такую тяжесть (сотни тонн, если не тысячи – плита была очень большая и толстая) с такой точностью по проложенному для неё каналу, нужно обладать просто феноменальным контролем, свойственным лишь самым высшим Рангам Одарённых.

Я с этим справился… легко.

Плита остановилась, полностью спрятавшись в предназначенном для неё пазе. За ней открылся проход с лестницей, плавно уходящей вниз. Ещё вниз, ещё глубже, притом, что я и так уже находился на пару этажей ниже уровня земли.

Хотя, опять же, вспоминая специфику дара Князя, это и не удивительно: чем ниже под поверхность, тем он сильней. А я, кажется, понял, что за место там, внизу. Точнее, припомнил, что о чём-то подобном мне рассказывала Катерина на одном из своих «уроков». О «специальной камере» под Московским Кремлём, в которой почти сто лет держали в плену Кощея… или больше ста лет? И, где она с ним общалась. На осмотр местных достопримечательностей вместо поднадоевшего жаркого секса нашего Императора Человечества пробило? Что ж, мне это тоже интересно. С удовольствием полюбопытствую, что ж это за «камера» такая, в которой столько лет умудрялись Водника удерживать – крайне познавательно для… общего развития. Всё ж, я теперь уже далеко не только Водник. Со мной такой номер не пройдёт.

Я уверенно двинулся вниз по ступенькам, запалив небольшой огонёк и подвесив его в воздухе немного выше своей головы в паре метров впереди себя, чтобы он подсвечивал мне путь в кромешной темноте прохода. Уверен, какое-то освещение здесь должно было быть предусмотрено «по проекту», только мне было в лом искать и разбираться, как и какое именно. Быстрее было воспользоваться своей Силой – она у меня нынче весьма многогранная.

Ступени уходили вниз всё дальше и дальше. Точнее, глубже и глубже. По ощущениям, не меньше сорока минут мне потребовалось на то, чтобы добраться до следующей аналогичной каменной плиты, перекрывавшей собой проход. Притом, нельзя сказать, что я замедлял шаг. Не знаю – это сколько вообще, в метрах-то? Почему-то мне кажется, что я оказался уже глубже, чем все станции метро нашего города. Помнится, я где-то слышал, что самая глубока из них на 74 метра вниз под поверхность забуривается. Это, как двадцати четырёх этажное здание… перевёрнутое и запихнутое головой в землю.

Кстати, вторая плита оказалась ещё раз в восемь тяжелее и массивнее, чем первая. С ней даже мне пришлось потрудиться, ведь точность притирки у неё была ничуть не меньше, чем у предыдущей. Если не больше. По крайней мере, двигать её было заметно тяжелей, она ведь не только об пол, но и об потолок тёрлась.

Стоило мне открыть совсем небольшую щель, как мне в лицо пахнул настолько жёсткий и сухой воздух, что невольно запершило в горле и захотелось закашляться. Но я сдержался и всё-таки закончил двигать плиту, пока полностью не освободил проход. Шагнул внутрь, сделал огонёк чуть поярче и огляделся.

Камера. Совсем маленькая. Буквально пять на пять метров. С ровным низким потолком. Разделённая на две неравные части металлической стеной с единственной дверью, в середине которой имелось забранное толстым стеклом окошечко.

А ещё бочки с солью и известью. И, если судить по запаху, известью негашёной.

Что ж, как всё, оказывается, просто: загнать Водника в сплошной каменный мешок с монолитными стенами километровой толщины, потом ещё и всю влагу вытянуть из воздуха химическим способом. Попробуй тут «поколдуй»!

Ещё и содержание кислорода в этом воздухе явно пониже, чем положено – вон как огонёк тяжело гореть начал. Хм, пожалуй, тут не только Воднику поплохеет, тут и Огневик грустить начнёт… если он не на высшем Ранге, конечно.

Я поднял руку, картинно повёл ей перед собой, дверь, в разделявшей камеру стене отворилась, а на дальней, находившейся прямо за ней стене поверхность камня стала настолько гладкой и ровной, что её возможно стало использовать в качестве зеркала, в котором отразился… я.

– Ну, как тебе обстановочка? – неприятно-саркастически ухмыльнувшись, спросил я… меня? Больше ведь, кроме нас, тут никого не было, я это точно знал, заранее проверив всеми доступными мне способами, используя все свои Стихии. – Романтичненькая?

– Комплекта цепей и пыточных инструментов не хватает, – решившись, ответил я. И я… услышал мой ответ, к великому моему удивлению.

– Ты считаешь, что Князю Дмитрию требовались какие-то инструменты? Или Андрею Долгорукому? Тем более, Гюргию, который этот Кремль строил? Серьёзно? – изогнул в презрительно-скептическом выражении мою бровь я. Или… не я?

По контексту можно уже почти точно сказать, что не я, а вполне конкретный… конкретная личность. Легендарная. Но… Как оно там говорилось: «Интуитивно я, конечно, догадываюсь, но хотелось бы знать точно». Хрен поймёшь тут, реальная это одержимость, или моё собственное больное сознание со мной шутки шутит…

– Так я же не про функциональность, я про антураж и атмосферность. Сам же заговорил о романтике, – последовал мой ответ. Только, не очень понятно, был он произнесён вслух, или так и остался мыслью.

А вообще, забавно было разговаривать с зеркалом. Хорошая получалась визуализация. Ведь, что для меня «он» – отражение в зеркале, что для «него» я. Мы оба, одновременно, видим друг друга в зеркале так, словно это окно из одного, мира в другой. Из мира реального в «зазеркалье». Вот только, как понять, какой из двух – реальный? Крайне занимательный приём. Если у меня ещё когда-нибудь будет раздвоение личности, обязательно его использую… ну и в книжках своих, само собой. Я, как писатель, ни за что не упущу хорошую сцену или образ, откуда бы и как они ко мне не пришли. Хоть из собственной жизни, хоть из окружающего шума, хоть из яркого сна. Читателям же всё равно на источник моего вдохновения, их интересует лишь конечное произведение, его сочность и красочность… что я полностью одобряю – сам такой.

– Ты нас сюда привёл, что бы…? – добавил я, сделав многозначительное лицо и намекающе обведя глазами камеру.

– Нет, – рассмеялся я. – Оставлять тебя здесь, запирать в этой камере я не собираюсь. Это совершенно излишне. Ты ведь уже и так заперт в гораздо более надёжном узилище, вот здесь, – постучал пальцем по своему виску тот я, что в зеркале. – Да и как бы я, по-твоему, это сделал?

– Ну, я, в принципе, уже должен быть способен к клонированию, – решил подкинуть себе идейку. – Да ещё и с возможностью произвольного изменения внешности. Сделать из одного человека двух – для меня вполне посильная задачка. Весь вопрос только в разделении сознаний и разумов.

– Эм… – действительно в серьёз задумался над сказанным тот я, что в зеркале. – Интересный вариант… но, нет. Я не стану этого делать.

– Нет, ну а что? Ты сам подумай – я не из мстительных. Разделимся здесь с тобой, да разойдёмся своими дорогами. Можем даже не подниматься на верх вместе, я уйду сквозь стену и просто исчезну. Нам, так-то, делить нечего.

– Мы делим тело, – неприятно ухмыльнулся тот я.

– Вот именно! Мы можем его РАЗДЕЛИТЬ! У нас уникальная ситуация, мы действительно это можем!

– Нет, -решительно отверг идею он. – Ты слишком опасен, чтобы тебя отпускать. Ты не сможешь «исчезнуть». Ты для этого слишком заметный. Всё равно не удержишься, и о себе заявишь. А мне лишняя головная боль с этим ни к чему.

– Хорошо, без проблем, – легко пожал плечами я. – Можем выйти вместе. Я не стану прятаться, напротив – буду тебе помогать. Доверенный человек с моими возможностями, которого не надо контролировать, которому можно поручить самые сложные задачи – это же классно! Ведь кадры решают всё. Ты же никак не сможешь быть всегда и везде сам, лично. Тебе придётся полагаться на других, делегировать власть и полномочия. Так, почему не мне?

И тот я даже действительно задумался. Всего на пару мгновений, но задумался, взвешивая в своём уме мои слова.

– Красиво звучит, – ответил он после обдумывания. – Вот только, ты ошибаешься: тебя НАДО контролировать. Именно тебя контролировать, как раз и надо. Ты слишком непредсказуем и опасен. Да и по поводу твоей «незлопамятности»… Олафу о ней расскажи. Или Бингвену.

– Между прочим, они сами виноваты: мне было плевать на них. Они сами об меня убились.

– Олаф, положим, чисто формально, да. Но Ли? Ты сам его нашёл, сам вызвал, а потом убил. Ещё и издевательство это с формальным Ученичиством провернул, чтобы после убийства Учителя, унаследовать его Титул, положение в Секте, всю его власть и всё его имущество и его земли. Ты его не просто убил, ты его полностью уничтожил! А Олафа и остальных – растоптал. Буквально, с грязью их смешал. Буквально! Ты не только их самих стер с лица земли, но и всю их репутацию растоптал.

– А сам-то! – даже слегка обидно мне стало от таких упрёков и такой трактовки моих действий.

– Я, в отличие от тебя, – хмыкнул тот я, что в зеркале. – Сделал всё, чтобы Сын Солнца сохранил своё достоинство и в глазах мира, и в глазах своих подданных. Я собрал против него объединённую Армаду с половины мира, использовал древние, легендарные Артефакты, вступил с ним в битву, позволил ему заставить меня защищаться и отступать, а победил, использовав тактическую хитрость и скрытое секретное оружие Иперии… Он проиграл, но он проиграл достойно. По всем священным правилам войны. А ты: ты просто глумился над каждым из тех, кого назначал своей жертвой.

– Вообще-то, все они первыми пытались меня убить.

– Возможно, – кивнул тот я. – Но, кто знает об этом? Кто знает о том, что Олаф и Бингвен устроили на тебя покушение в горах Персии? Только Совет. Ну, может, ещё пять-шесть человек по всему миру. Для остальных: ты, ни с того, ни с сего, публично объявил, что убьёшь пятерых Одарённых, которых подобрал по какой-то одному тебе понятной прихоти. А потом пошёл и начал их действительно убивать! Максимально громко, максимально унизительно и безжалостно. С Вильгельмом вообще: «ты мне не нравишься!», и голову с плеч! Как с таким вообще можно дело иметь? Про младшего Кардону, старшего Осирио и выводок Куачтемока вообще молчу.

– С моей стороны, всё выглядело несколько… иначе. Пусть, это и было превышение необходимой самообороны, но это, всё равно, была только самозащита. Я никого, и ни разу, первым не тронул. А тот Авкапхуру вообще сам меня похитил!.. на свою голову. Но, какое это всё имеет отношение к нам с тобой? Мы можем разойтись сейчас мирно. Или, вовсе, пойти дальше вместе, плечом к плечу. Меня вполне устраиваешь ты на Троне Империума Человечества. Ведь, как я уже вижу, ты – гораздо адекватнее меня, практичнее и опытнее. Ты – дров не наломаешь. А я могу тебе даже имя своё оставить: будешь и дальше Юрием Петровичем Долгоруким.

– Имя? А ты? – даже слегка опешил тот я. Видимо, такой вариант ему даже в голову не приходил: как это – отказаться от ИМЕНИ и Родословной?!!

– А я? Ну, не знаю, простолюдином каким-нибудь, поздно пробудившим Дар и пригретым тобой назовусь. Стану твоим помощником. О! Точно! Назначишь меня Императорским Шутом! Буду отвечать за шоубизнес и развлечения Империи! Сам петь буду, Алине концерты устраивать. Тебе, если захочешь, песни писать. Тебя ведь не только, как Долгорукого, но и, как Кавера подданные любят!

– Шутом? Тот, кто возвысился своими силами до Императора? Ты серьёзно? – хмыкнул он. Видимо, в глазах того я, который был виден мне в зеркале, я смотрелся, как настоящий безумец.

– А почему нет? – пожал плечами я. – Мне никогда власть не нужна была. Я к ней не рвался. Просто, хотел, чтобы от меня, наконец, отстали. Перестали пытаться убить. Достаточно было бы Маверику просто уйти после первой неудачной попытки моего убийства, и всё: я бы остался себе спокойно учиться в обычной школе для Бездарей, пел бы свои песенки, зарабатывал с Алиной денежки, вёл свою тихую и непримечательную жизнь рядовой эстрадной суперзвезды… – я в зеркале насмешливо улыбнулся. – Ну или после второй… Да, хоть после третей! Я бы не стал его искать! Серьёзно!

– И ты готов мне служить?

– Я готов с тобой работать.

– Что, и Присягнуть готов? – вскинул изогнутую бровь я из зеркала.

– Нет, – резко нахмурился я на это предложение. – Извини, но Присягу я не дам никому. Ни тебе, ни кому-либо другому. Я слишком серьёзно отношусь к своим обещаниям, тем более клятвам, чтобы ими разбрасываться.

– Вот видишь, – спокойно, покровительственно и удовлетворённо улыбнулся он. – Ты предлагаешь мне освободить и приблизить к себе Монстра, равного мне по силе, не связанного клятвой верности, болезненно зависимого от внимания публики, взбалмошно-непредсказуемого, который сам себя постоянно обманывает, которого физически уже невозможно убить, имя, достижения, жизнь и любимую девушку которого я у него украл. Как ты думаешь, смогу я при таком раскладе спокойно спать?

– Ты и так не спишь, – буркнул я, потому что логически мне ему возразить было нечего. Разве что про «сам себя обманывает». Но, во-первых: это утверждение спорное и сформулировано так, что «изнутри», то есть с моей стороны, не опровергается, так как «сам себе постоянно врёт». А во-вторых: это всего лишь один пункт из перечисления. Даже, если его отбросить, то ещё девять останутся не опровергнутыми.

– Не важно, – быстро отмахнулся, как от чего-то незначительного и недостойного внимания он. Возможно, даже слишком быстро.

– Кстати! – вскинулся я. – Давно хотел спросить: почему именно Борятинская? Почему именно она? Почему из всех, именно она? Есть же и знатней, и красивей, и опытней, и невинней. И не в чувствах дело – иначе к Семёновой не убегал бы добирать своё по ночам. Почему она? Или это, чисто на зло? Чтобы меня задеть?

– Причём тут это? – равнодушно пожал плечами тот я, который отражался в зеркале. – Я изголодался, и она прекрасно подошла, чтобы сбить оскомину. А, почему именно она?.. – прервался задумчиво я, как бы решая, говорить или не стоит. Потом продолжил. – Это её награда. Ведь, это именно она пронесла иголку на Коронацию. И именно она воткнула её в Шапку. Или ты думаешь, кто-то подпустил бы Кобаяси с неизвестным мощным Артефактом к реквизиту, которым предстоит пользоваться будущему Императору?

– А тупую пизду с Артефактом, прям, так и подпустили? – не удержал я, всё-таки своих истинных чувств и позволил назвать Борятинскую так, как она того заслуживала. – Имперская охрана вообще, что ли, мышей не ловит⁈

– Ну, во-первых, ей всеми силами помогали, максимально прикрывая ото всех, кого можно, пять Разумников, по силам уже чуть не с Витязями сравнявшихся, – усмехнулся я в отражении. – А во-вторых, именно она и могла: у неё же на груди единственный в своём роде, мощнейший Артефакт Стихии Разума висел, который ей позволил заморочить головы даже прямо смотревшим на неё Гвардейцам в Ранге Витязя, которые стояли на охране Имперской Реликвии в зале. Что уж говорить о тех щеглах, что проверяли гостей торжества на входе в здание.

– Но, почему? Зачем она на это пошла⁈ – вырвалось у меня почти непроизвольно. Правда, хотелось больше ругаться на себя, ведь я прекрасно понял уже, о каком Артефакте шла речь: естественно, о той самой «бабочке», которую я сам же создал и пробудил для неё в Берлине. Подумал ещё тогда: уж как-то слишком много сил в эту безделушку влилось для того, чтобы она просто открывала и закрывала меняющие цвет и рисунок крылья! А она, оказывается, не просто крылышками шевелит, а смотрящих на неё людей завораживает! Я этого эффекта не почуял, так как, во-первых, сам Разумник, хрен знает, какого уже тогда Ранга, а во-вторых, потому что это ж был мой Артефакт, мной же пробуждённый! Как бы он на меня самого-то действовал бы?