Текст книги "Ливонская партия (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Иными словами, московский кремль в этот момент времени представлял собой большую стройку. Один сплошной хаос и суету. Да. Это все нужно было делать. Но жить в условиях стройки – такое себе удовольствие. Поэтому король с величайшим удовольствием готов был оттуда сбежать. Куда угодно. Даже на войну. Прихватив с собой сына. Лет ему, конечно, было еще мало. Но почему нет?

[1] Для канализации прокладывали небольшие подземные ходы с арочными сводами, чтобы можно было их в случае чего чистить. Туда же предполагалось сливать дождевую воду, которой нечистоты и планировалось смывать. Для водопровода планировали применить керамические трубы.

Глава 3

1478, 1–2 июля, устье Днепра

Иоанн действовал быстро и решительно. Он уже на следующий день после принятия решения начал выдвигать полки на Смоленск, чем немало напугал Казимира. Поэтому Великий князь Литовский всецело содействовал накоплению у Смоленска любых водоплавающих средств. Лишь бы побыстрее протолкнуть Иоанна на юг.

Важным подспорьем было и то, что король Руси превратил Смоленск в передовой свой форпост на западе. Из-за чего имел в нем приличный военный склад с провиантом и боевыми припасами. Поэтому войска шли налегке.

Строго говоря, все полевые войска, которые он стягивал для участия в османском походе, двигались налегке, опираясь на созданную за 1474–1477 годы систему военных складов. Обозы у них имелись. Да. Но сильно облегченные из-за того, что лошади тащили полупустые фургоны. Отчего полки и отдельные роты стягивались стремительно.

Кавалерия тоже подходила к Смоленску, но, когда король выступил в поход вдоль реки, на плавательные средства не грузилась, а двигалась параллельно. Обоз ее находился на лодках да корабликах, взятых в наем у литовцев. Там же, по реке перемещался и личный состав в основной своей массе. По берегу же перегоняли только конский состав без седоков, да осуществляли охранение на марше. Там же, в этих табунах, находились и обозные лошади остальных войск.

Причина такого решения была достаточно проста и сложна одновременно.

Лошадь – это не мотоцикл. Это живое существо с ограниченными показателями выносливости и силы. И это только в наивных фильмах на ней можно верном проскакать галопом десятки километров. На деле боевые кони линейных пород выдерживали такие скачки под седлом не более трех-четырех километров. Рысью – больше, но не сильно. Беда лишь в том, что после такой нагрузки «копытный дружок» был загнанным и едва ли к чему годился. Поэтому в XIX веке выработали определенные правила для долгий конных переходов, при которых конь был пригоден к бою без вот таких вот перегибов. То есть, в любой момент такого марша можно было скомандовать атаку, и всадники ломанулись бы вперед галопом.

Как же это достигалось? Умеренной нагрузкой. Час верхом, но шагом. Час – под уздцы. И каждые три дня – дневка для отдыха. При этом кормление овсом было обязательно, дабы конь оставался в тонусе[1]. Из-за чего стратегическая маршевая маневренность конницы оказывалась очень скромной, не превышая, а иной раз и уступая хорошей пехоте. Ведь отряд идет со скоростью самого медленного участника, а им выступает обоз, который традиционно не двигался быстрее, чем шагом. Причем необходимость в перевозке огромного количества фуража – овса – делало такие обозы у больших конных формирований поистине огромными. И в ту же Гражданскую войну, в начале XX века, конные армии по сути могли маневрировать только вдоль железнодорожных путей, привязанные к составам с фуражом.

«О двуконь», конечно, можно всю дорогу провести в седле, пересаживаясь с одного седла на другое. С тремя конями еще проще. Так как часть походной нагрузки можно перенести на вьючную лошадь и «копытные друзья» меньше уставали. Но, в любом случае, ни о каких забегах на многие десятки километров в день несколько суток подряд речи не шло.

Понятное дело, что лошадь, особенно подготовленная, как и человек, способны к форсированному маршу. Обычно он осуществляется на рысях. Но далее 60–70 км в сутки он все одно не уходит. Да и потом лошадям требовалось отдыхать, чтобы не было падежа. Хотя и после первого форсированного марша можно части поголовья недосчитаться.

Конечно, как в любом деле встречаются и исключения. И даже отдельные подвиги. Особенно когда ради них не жалко было коней. Но у Иоанна не тот случай. Хорошего конского состава в избытке у него не имелось. Поэтому конями он дорожил.

И тут возникал вопрос – как быть?

Лодки спускаются по реке намного быстрее всадника. И конные роты без всякого сомнения отстали бы. Причем безнадежно. А с ними и лошади пехотных обозов. Отказаться от кавалерии в предстоящем деле было нельзя. Да и конский состав обозов все одно как-то нужно перегонять. Поэтому Иоанн решил перегонять их налегке. То есть, без всадников, седел и прочей нагрузки. В табуне. А тех, кто за ними станет присматривать, пересаживали с одного «волосатого мопеда» на другой с достаточно большой частотой. Чтобы те не успевали серьезно устать.

В какой-то мере рисковая стратегия.

Однако она позволяла перегонять лошадей со скоростью порядка сорока километров в день. Само собой, с подкормкой овсов. Потому что при таком темпе движения они все-равно немало утомлялись. И эти темпы перегонки в среднем вдвое превышали рекомендуемые[2]. Но, в целом, такой подход серьезно ускорил продвижения войска и позволил к 1 июля добраться до устья Днепра. Это ведь лошади шли по сорок километров в день, нередко срезая путь, а речная флотилия за это же время отмахивала по пятьдесят, а то и шестьдесят километров по извилистому руслу реки.

Подошел, значит, Иоанн с войском к устью Днепра. Но радости ему это не принесло. Потому что там его ждал османский флот. Понятное дело, что сбор и выступление такой армии не было секретом ни для кого. И, наверное, вся Европа наблюдала за тем, чем же закончится противостояние северного льва и южного тигра. Вот османы и отреагировали.

– Приплыли… – озадаченно произнес Иоанн, констатируя ситуацию в прямом и переносном смысле.

Османский боевой флот образца 1478 года представлял собой скопище преимущественно парусно-гребных судов. Весь он тут был или нет – не ясно. Однако Иоанн насчитал тридцать семь галер вполне классического облика и шестьдесят три фрусты – малые галеры, которые впоследствии станут называть скампавеями. Очень и очень прилично. По данным грека, что прибыл с Мануилом, здесь был собран в кулак почти что весь флот султана. Исключая большие корабли, которые были неудобны для сражения в дельте Днепра из-за приличного шанса налететь на мель.

Врал он или нет – в текущей ситуации было не важно. Ибо эта масса кораблей для правителя Руси выступала непреодолимым препятствием. Хорошо хоть флот короля подошел к устью Днепра вечером, и паша султана не решился атаковать Иоанна сразу. А мог. И тогда бы весь поход мог бы здесь и закончиться.

Османские галеры и фрусты были набиты людьми как бочки селедкой. Из-за чего имели локальный численный перевес над корабликами и лодками Иоанна, которые были мельче. Так что, сойдясь в абордажную свалку, люди короля будут находится постоянно в меньшинстве, даже если совокупно численно их будет больше. Даже если подойдут к галере с двух сторон, что само по себе не так-то и просто. Поэтому вступать в бой Иоанну сейчас было решительно нельзя.

Утром же, когда паша попытался наверстать упущенное, оказалось уже слишком поздно. Иоанн снял с кораблей артиллерию и расположил ее на левом берегу. Османы попытались сунуться. Но восемнадцать 3-фунтовых стволов пусть и были малы калибром, однако напугали их изрядно. Вон как задолбили! В минуту по три, а то и четыре выстрела делая. Из-за чего у передовых галер и фруст поднялся целый рой фонтанов. А одну полноценную галеру удалось даже утопить. И еще одну галеру да три фруста вынудили выброситься на правый берег из-за многочисленных повреждений в целом весьма хрупкого корпуса.

Так что, османские корабли отвернули. И сложилась патовая ситуация. Русские не могли вылезти из Днепра. А корабли султана – влезть в реку. Не туда и не сюда. В принципе, было бы терпимо, если бы это стояние не играло на пользу Мехмеда. Ведь для Иоанна любое промедление было чревато усугублением проблем…

* * *

Евдоким стоял в своем кабинете и смотрел на большую черную доску, заполненную надписям, стрелками и прочими значками. И думал.

После покушения на короля он полагал, что тот накажет его или вообще вернет в городскую стражу. Однако все оказалось совсем не так. Иоанн пригласил его к себе и долго, вдумчиво расспрашивал о том, что да как тот делал и какие выводы он получил. А потом начались их регулярные беседы, в которых они мозговали да прикидывали то, как лучше устроить контрразведку…

И вот теперь он стоял перед этой доской и думал. На ней было схематично изображено все, что он сумел раздобыть и разузнать о покушении. Все люди и факты, а также связи между ними и мотивации. Благо, что доска была во всю стену и хоть и с трудом, но вмещала в себя эти материалы.

Понятное дело, что сам Евдоким предлагал королю схватить Родриго и под пытками выбить признание. Почему нет? Пытки кому угодно язык могут развязать. А правильно проведенные, так еще и гарантировать верность сообщенных слов. Но Иоанн отказал ему в этой малости. По причине того, что его мучал вопрос: почему эта попытка была реализована так глупо?

Даже убей они короля, то что дальше? Верные ему люди не отомстили бы за такой поступок? Тут нужно было дебилом, чтобы поверить в это. Армия бы просто растерзала любого, кто покусился на их любимого, без всяких оговорок, короля. Это ведь вчерашние крестьяне, статус которых из-за Иоанна поднялся до небес. А значит, что? Правильно. Все произошедшее могло быть примитивной подставой, направленной на дискредитацию католиков. Тем более, что Родриго был мастером отравлений, а не вот таких вот переворотов с клинком в руке. Этот тип бунтов характерен скорее для Византии… точнее Римской Империи, где практиковался еще с тех времен, когда самой Империи не было и в помине. Во всяком случае, именно так сказал Евдокиму Иоанн, а не верить своему королю у главы контрразведки не было никаких причин.

Эти размышления и заставили короля не пороть горячку и не делать поспешных выводов. Тем более, что наблюдение за Родриго не дало никаких особенных выводов. Он встречался, общался, консультировался, но все как-то не о том и не с теми. А его контакты с тем же духовником Элеоноры не выходили за рамки приличия. Тем более, что они почти всегда общались в присутствии третьих лиц.

И само нападение оказалось совершенно неожиданным. Даже несмотря на то, что Иоанн продолжая развивать наблюдение за городом, укреплял сеть наружного наблюдения. Теперь в Москве у него имелись не только профессиональные нищие на паперти, слушающие и смотрящие за тем, что вокруг болтают, но и детишки, веселыми стайками «летающие» по улочкам. А городовые после каждого патруля отчитывались о том, что и где видели необычного. Даже первые профессиональные «видуны» завелись. Которые выступали как бригадиры для нищих да детей.

А в приказе Евдокима целую избу поставили, чтобы там сидели внимательные к деталям головастые самородки, да обдумывали все полученные сведения. Этакий эрзац аналитический отдел. После чего Евдоким уже королю о выводах докладывал и получал санкции на более решительные действия, опираясь в них на городскую стражу или, если потребуется, войска.

Так вот – сейчас Евдоким стоял и думал, рассматривая эту схему. И понимал, что окончательно запутался. Он не мог понять главного – кто провернул попытку переворота.

Родриго был без всякого сомнения заинтересован. Но… наблюдения не показывали его причастности. То есть, он хотел, недовольный слишком жесткой позицией короля, но не мог. Во всяком случае, рабочих контактов с участниками не прослеживалось. Да, среди них был один из доверенных лиц Борджиа. Но он даже жил отдельно – у неаполитанцев.

Тогда кто? Патриарх? За ним слежку установили только после покушения. И ничего не могли о том сказать. Он мог. Только зачем ему? Ему «кровь из носа» как нужен был именно Иоанн, а не его ребенок, чтобы освободить Константинополь. Он этой идеей едва ли не бредил. Чуть ли не каждое совещание или публичное выступление заканчивал словами о том, что град Константина нужно вызволять из плена.

Неаполитанцы? А им это зачем. Они и так «на коне». Торговля, после воцарения в Милане Людовико Моро, пошла на лад. И по паре караванов каждый год проводят. Деньги на них льются рекой. Положение при дворе Иоанна просто блистательное. Ну убьют они его. И что с того? Что это им даст? Настолько значимого, чтобы они рискнули всем. Ведь в случае весьма вероятного провала, они могли потерять все. Вообще все, включая жизни. Вставшая на дыбы армия легко бы приняла сторону Андрея Васильевича и растерзала итальянцев походя. Как лев ягненка.

К какой партии не подойди – везде шла какая-то нестыковка.

Требовалось как-то получить более «интимные» сведения. А брать и колоть уважаемых людей было нельзя. Во всяком случае, пока он не получит верных доказательств их причастности.

Голова пухла и гудела.

Евдоким мысленно проклял себя за свое рвение. В который раз. Полез куда его не просят. И вот – сидит, не зная с какого конца за дело взяться. Ему остро не хватало знаний и опыта. Не по Сеньке шапка выходила. Но король в него верил. И ему жутко не хотелось его разочаровывать.

Поэтому он протер лицо и в очередной раз уставился на схему, нарисованную мелом на доске, пытаясь выявить взаимосвязи. И проверяя ее на точность. Не упустил ли он чего важного? Выгоды какой. Или связей родственных, али любовных. Антипатии природной. Или еще каких нюансов. Но раз за разом тупил.

– Поспать тебе надо Евдоким, – хлопнул начальника по плечу, его ближайший помощник и друг, что перешел с ним из городской стражи.

– Поможет?

– Кто его знает? Но в таком виде ты уже и буквы туго различаешь. Да и вообще – нужно отвлечься. Просто выкинуть все это из головы. А потом, вроде как позабыв, вновь глянуть. Может за что глаз и зацепиться?

– Отвлечься говоришь?

– Сходи к Патриарху. Ты ведь обещал как-то старика попарить в королевской бане[3]. Вот. Уважь его кости. Поработай веничком. Он ныне близок к королю. Всяко худо от такого дела не станет…

[1] Можно и травой ограничиваться, но тогда кони становились вялыми, быстро утомляемыми и мало пригодными для боя. Такой подход был возможен только в ситуации с ездящей пехотой, которая не практикует конного боя, а использует конский состав исключительно для передвижения.

[2] Скорость перегона табуна в среднем не должна превышать 16–20 км в день. При преодолении территорий с плохими пастбищами и недостатком водопоя скорость можно увеличить до 35–40 км в день. Но при этом нужно ожидать, что часть животных скорее всего заболеет и ее придется забить, чтобы не тормозить табун.

[3] Классическая баня на Руси появилась достаточно поздно. Есть упоминания о банях на Руси века с V–VI. Но тогда это были небольшие землянки, которые топили по-черному. И там попариться в привычном смысле слова было попросту невозможно. Скорее прокоптиться, что активно использовалось для асептической обработки кожи и волос, так как дым и жар немало способствовали борьбе с паразитами. В XV–XVI веке начинают применятся срубы для бань. Но они все еще топились по-черному. Поставленная Иоанном королевская общественная баня топилась уже по белому, то есть, дым отводился в печные трубы. И представляла собой вполне современный тип, который сложился на Руси в оригинальной истории только к XIX веку.

Глава 4

1478 год, 19–20 июля, к северу от руин Салачика

Поняв, что через османский флот не пробиться и на артиллерию его не выманить, Иоанн решил действовать иначе. Он выгрузил с плавсредств людей и обозное хозяйство. Привел все в порядок. И выдвинулся в Крым на «одиннадцатом маршруте», то есть, своим ходом.

Опыт маршевых переходов к этому времени у его людей накопился большой. И личный состав натренировался правильно «чапать», и командиры с умом подчиненных водить. Поэтому нормированный марш у него шел со скоростью примерно 4 км/ч по восемь часов чистого хода, само собой с обеденным часовым перерывом и восемью передышками в четверть часа, во время которых шла перемотка портянок, сухой стороной вниз. Из-за чего в день его бойцы проходили по этой степи примерно тридцать два километра. А каждый четвертый день – дневка полноценного отдыха.

При этом и люди, и лошади получали усиленное, калорийное питание, чтобы быть в тонусе. А офицеры и унтера самым внимательным образом смотрели за состоянием здоровья бойцов и конского состава. Проверяя, например, туже обувь и ноги у подчиненных каждое утро, обед и вечер.

Опыты, проведенные королем, показали, что было бы недурно переобуть всю армию в сапоги. Ибо связка из портянок с короткими сапогами до середины голени да крепкой, подбитой подошвой делала всякие выкрутасы с любого рода ботинками на марше как бык овцу. В такой обуви и нога в сухости, и голеностоп лучше держится. Но, увы, пока этот вопрос не удалось решить. Поэтому его пикинеры, аркебузиры и артиллеристы, вкупе с нестроевыми, продолжали рассекать в ботинках с достаточно высокими берцами на шнуровке. Где-то на ладонь выше костяшки. Не армейские бутсы, конечно, но портянки уже применять с ними было можно, и обмотки. И уж разумеется не сапоги, с которыми в этом деле, без всякого сомнения, ничего не сравниться.

Однако, несмотря на ворчание короля, по сравнению с пехотной обувью иных стран, эти ботинки выглядели космосом. Особенно их подошва. Крепкая. С каблуком, подбитым полукруглой подковкой, товарка которой красовалась на носке, защищая его от сбивания. Причем передняя подковка была по переднему краю отогнута вверх, прикрывая не только подошву, но и часть носка. Кроме того, в передней трети подошвы были вбиты гвозди с коническими четырехгранными шляпками, выполняющими функции шипов протектора. Из-за чего проходимость пехоты резко взлетала в небеса. Да и вообще, что пикинеры, что аркебузиры крепко стояли на ногах в прямом смысле этого слова. Просто так не подвинешь. В остальном мире ничего такого не было от слова вообще. Когда-то, еще в Древнем Риме употреблялись также подбитые боевые сандалии (калиги) с той же целью. Но те времена безнадежно ушли. И такая обувь была всем вокруг в новинку. Личному составу же она нравилась. Крепкая, ладная, нормально сшитая по лекалам. Отчего идущая не только по фиксированным размерам, что упрощало снабжение войск, но и сразу парами, то есть, с разделением на левую и правую «туфлю». А не как раньше, когда обувь делалась мягкой и общего вида с тем, чтобы потом разносив, подогнать ее под конкретную ногу. Обмять, так сказать.

Немало помогало и очень недурно организованное обозное хозяйство. Которому, как и обуви, король уделял с каждым годом все возрастающее внимание.

Стандартный армейский фургон был достаточно жестким и легким, имея в своей конструкции немало металлических узлов. Особенно выделялись колеса, которые надевались на кованные полуоси, вбитые в бруски мостов. Сами же колеса представляли собой довольно легкую, но прочную конструкцию с точеными спицами, гнутым трехчастным ободом, охваченным кованой полосой. Главным же ноу-хау колес были кованные железные трубки подшипников скольжения со смазкой из дегтя. Из-за чего фургон катился радикально легче, чем обычная телега тех лет, снижая утомляемость лошадей и повышая проходимость обоза. Кстати, довольно большой диаметр колеса упрощал в случае чего вытягивания повозки силами личного состава. Длинные, прочные спицы позволяли легко схватится за них и толкать, выдергивая фургон из грязи или иной неприятности.

Не меньшим подспорьем оказались и подковы. В XV веке на Руси они употреблялись совсем маленькие – либо на переднюю четверть, либо на половину. Да и то – не всегда и не везде. Масса лошадей по степной традиции вообще без подков щеголяла. Ну а что? В степи кузнеца иной раз днем с огнем не сыщешь, а лошадей много. Поэтому чего голову морочить? Повредила копыто? Значит это уже не транспорт, а еда. Да, понятно, в степи встречались и дорогие лошади, но эта практика распространялась и на них. Так что, находясь под сильным влиянием степи Русь мало практиковала подковы, имевшие самое ограниченное хождение, да еще и в архаичных формах. Мода на нормальные подковы заехала на Русь из Ливонии в XVI веке, но развитие получилось только, по сути, при Петре Великом.

Иоанн же свет Иоаннович, как глянул на то, что творится в этом вопросе, так и ошалел. Поэтому всем лошадям, что состояли на королевской службе, в обязательном порядке стали ставить подковы. Да не местную архаику, а нормальные. Благо, что король облик классической подковы прекрасно себе представлял[1].

Не все его новаторскую идею оценили и одобрили. Далеко не все. Ведь жили же как-то раньше и ничего. Однако он настоял. И результат превзошел все ожидания. Конский состав начал радикально меньше получать травмы копыт. Особенно идя под нагрузкой. Дошло до того, что для обозных лошадей стали ставить даже замкнутые подковы, еще больше повысившие «выживание» «лапок» этих копытных созданий.

Вот и выходило, что нормально подкованные лошади с грамотным обозным парком и отсутствием лишнего барахла позволили избежать значимых потерь на переходе от устья Днепра до Перекопа. Там армия простояла три дня, в ожидании оперативных разведывательных сведений. Заодно и отдыхая. И пошла дальше, в сторону старой столицы Крымского ханства. И вечером 19 июля передовые разъезды смогли обнаружить лагерь осман.

Османы стояли своим обычным лагерем. Собрали из повозок вагенбург и разместились внутри.

День клонился к закату и начинать сражение было уже поздно. Поэтому Иоанн и не стал этого делать. Но неприятелю отдыхать тоже не дал. Для чего он, дождавшись уже сумерек, выдвинул батарею фальконетов поближе к лагерю неприятеля, и дал по нему залп. После чего быстро свернулся и ушел. Само собой, прикрывая артиллерию кавалерией. На случай, если османы контратакуют.

Зачем это было сделано? А чтобы спалось неприятелю лучше. Вроде урон небольшой. Но… прошлая битва при Салачике завершилась ведь именно ночной атакой. А значит, что? Правильно. Неприятель всю ночь будет ее ожидать. И утро встретить не выспавшимся и утомленным. В отличие от людей короля…

Утро.

Легкий туман.

Армия королевства Русь была уже развернута. В центре встали полки пехоты, перед ними батареи, а в тылу кавалерия, дабы единым кулаком можно было выплеснуться на любой фланг.

Османы же решили остаться в вагенбурге. Конницы у них почти не имелось, так как это войско шло осаждать и брать Перекопскую крепость. Конница же экспедиционного корпуса отошла на восток, чтобы блокировать войска герцога Боспорского на одноименном полуострове.

Постояли немного.

Паша, командующий этим войском, даже не дергался. Куда ему лезть в чистое поле против Иоанна? О том, что у того, наверное, самая сильная полевая армия в мире и так все вокруг знали. А тут еще вон – во всей красе стоит: с многочисленной полевой артиллерией, что покрыла себя великолепной славой при Вильно, и кавалерией. Тоже, кстати, весьма мощной и прославленной. Поэтому он рассчитывал на какой-то успех только от обороны. Благо, что стрелков из лука у него хватало, как и легкой артиллерии, способной умыть кровью штурмующих.

Иоанн же, поняв замысел противника, лишь пожал плечами и просто скомандовать выдвижение. Мерное и аккуратное, с сохранением боевого построения. При этом орудия тащили на плечевых оттяжках, что фальконеты, что кулеврины. А вот легкие бомбарды перемещали конные упряжки. Этот новый тип артиллерии представляли собой знаменитые «единороги» Шувалова. То есть, слегка удлиненные гаубицы с довольно тонкими стенками ствола. Из-за чего они были существенно легче аналогичного по калибру фальконета или кулеврины, даже исполненного с той же длиной ствола.

Шувалов погнался в свое время за химерой универсального орудия и получил, как и полагается в таких делах, ни к чему толком не годное универсальное гуано. Ядрами такие орудия стреляли очень скверно. Им не хватало ни длинны ствола для должного разнога, ни мощи порохового заряда из-за слишком тонких стенок. А те ведь надлежало пускать с наибольшей начальной скоростью по максимально настильной траектории, чтобы они шли вскачь, при ударе о землю.

Картечью единороги били тоже погано. Нет. Стреляли, конечно. Но из-за короткого ствола и слабого заряда – недалеко. Если аналогичные им по калибру батарейные пушки, каковым примерно соответствовали кулеврины Иоанна, били тяжелой вязаной картечью на полторы сотни метров, а упакованной в жестяную банку, то и на все двести. То единороги разили ей едва на сто. Тяжелой. Мелкой – еще ближе.

Хорошо выходило стрелять только гранатами – полыми чугунными шарами, начиненными порохом. Но поражающее действие этих снарядов было слабым. Осколки разлетались недалеко. Из-за чего для верного поражения противника требовалось прямое попадание. А точностью единороги не отличались. Издержки короткого ствола и гладкоствольной конструкции.

Вот и выходило – что для полевого боя это совершенно бестолковое орудие. Из-за чего после завершения Наполеоновских войск его убрали из расписания полевых ордеров, заменив разного рода пушками. Причем окончательно убрали, начав этот процесс еще раньше. И оставив только в парках осадных, крепостных да корабельных.

Зачем же Иоанн ввел это орудие у себя? Ради чего? Так ради того единственного преимущества, каковым оно обладало. Легкости на удельный калибр. Ведь восьмифунтовая бомбарда весила как трехфунтовых фальконет, а картечи могла выкинуть куда как больше. За раз. Да, недалеко. Но это было самое то, чтобы подъехать, жахнуть и свалить. Вот король и ввел восьмифунтовые единороги под наименованием «бомбарда легкая, полевая» для созданной им конной артиллерии. И сразу три батареи.

Так что здесь и сейчас армия Иоанна была представлена десятью пехотными полками, четырьмя ротами улан, восемью ротами гусар, батареей кулеврин, тремя конными батареями легких бомбард и тремя батареями фальконетов[2]. По меркам 1478 года – очень представительно. Конечно, сорок два орудия на тринадцать с половиной тысяч строевых – это много. На первый взгляд, современника из XXI века. Однако вполне в норме тех лет. Тот же Карл Смелый мог выставить на примерно такое же количество войск до двухсот «стволов». Поэтому иностранные наблюдатели, что присутствовали при армии короля, этому парку не удивлялись.

Сколько было османов король не знал. Он мог их численность только себе представлять. Примерно. Тысяч десять, может быть пятнадцать пехоты…

Итак, продвижение. Оно шло очень медленно, аккуратно и как-то демонстративно. Играла музыка. Пехотинцы мерно вышагивали, выдерживая равнение. Конница в целом, тоже держась строя, следуя за пехотой.

И вот – двести метров.

Тишина. Батарея кулеврин заняла цент позиций. Две батареи фальконетов встали справа, еще одна – слева. Легкие бомбарды встали зеркально – две батареи слева, одна – справа.

– Артиллеристам огонь по готовности, – тихо произнес Иоанн и махнул рукой.

Сигнальщики тут же продублировали его приказ флажками и звуком. И тут засуетились артиллеристы.

Первыми ударили фальконеты. Что вполне ожидаемо. Восемнадцать чугунных[3] ядер улетели в вагенбург, легко пробивая борта повозок и взрывая землю за ними. Следом ухнули кулеврины. Эти уже ухнули так ухнули. Их восьмикилограммовые гостинцы, попадая в повозку, разносили ее вдребезги. А следом, когда уже почти перезарядили фальконеты, отработали легкие бомбарды.

БАБАХ!

Гулко рявкнула одна из них. Замерев с вывороченным, вздувшимся бронзовым стволом с хорошо обозначенной трещиной. Да на разломанном лафете. Это граната внутри ствола взорвалась. Расчет промахнулся с длиной фитиля… за что и поплатились, погибнув или получив ранения в практически полном составе.

А вот остальные сработали как надо. Эти для стрельбы по полевым пехотным позициям чугунные гранаты мало годились. А вот вагенбург крушить – самое то. Он большой. По нему не промахнешься. А еще панику они классно сеяли взрывами внутри защищенного периметра.

И вновь ударили фальконеты, прошивая своими небольшими легкими ядрами повозки. А потом и кулеврины…

В общем – «понеслось говно по трубам».

Иоанн же даже не пытался атаковать неприятеля пехотой или кавалерией. Он просто его расстреливал из орудий самым беззастенчивым образом. Банально смешивая с грязью.

Минута обстрела.

Вторая.

Третья.

Личный состав уже поливал уксусом стволы орудий, чтобы охладить. Но это не помогало. Все-равно перегрелись. И пришлось волей-неволей прекращать обстрел.

Сначала заглохли бомбарды, как обладатели самых тонкостенных стволов. Потом фальконеты. И, наконец, кулеврины.

Тишина.

Над полем неслись клубы порохового дыма, из-за которого толком и не разглядеть, что там у османов твориться. Русская пехота стояла совершенно неподвижно, впечатленная этим адским представлением. А кавалеристы боролись с лошадьми, каковым этот грохот совсем пришелся не по душе. Медики же пытались оказать помощь двум расчетам легких бомбард, которые тяжело пострадали из-за неаккуратного использования гранат. Уже двум. Жалко. Но урок остальным хороший.

Когда дым развеялся перед королем и ее армией предстала жутковатая картина. Ядра, ударяясь в повозки, не просто их пробивали, но и разбивали, раскидывая широкими веерами щепу и обломки. А те, в свою очередь, становили вторичными снарядами, поражая людей. То есть, происходило тоже самое дело, что и на кораблях. В которых именно щепа, выбиваемая из бортов ядрами, убивает и ранит наибольшее количество личного состава.

Но не щепой единой.

Сами чугунные шарики тоже дел натворили, влетая в скученную массу людей. А уж какой тарарам учудили гранаты – не пересказать. Обозные лошади, которых османы укрыли внутри вагенбурга, взбесили от близких взрывов. Они ведь были к ним непривычны. И давай метаться. Лягаться. И вообще вести себя непотребно. Из-за чего бедного люда оказалось подавлено едва ли не больше, чем легло от действия артиллерии.

Но главным достижением стало то, что центральная передняя часть вагенбурга исчезла. Там зияла пустота и обломки, вперемежку с телами людей.

– Кулеврины вперед. На дистанцию ста шагов. – скомандовал король.

И люди пришли в движение. Вновь зацепили ремни и потащили кулеврины вперед. И не только их. Так как Иоанн это командой не ограничился.

Конная артиллерия перевела свои легкие бомбарды в походное положение и, сопровождаемая ротами гусар, отправилась объезжать лагерь осман. Дабы встать на пути их отхода и, если надо, приголубить бегущих картечью.