Текст книги "Дон-Кихот Ламанчский. Часть 1 (др. издание)"

Автор книги: Мигель Де Сервантес Сааведра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Глава XXIV

Исторія передаетъ, что Донъ-Кихотъ съ чрезвычайнымъ любопытствомъ слушалъ несчастнаго рыцаря горъ, который между прочимъ сказалъ ему: «милостивый государь, это бы вы ни были, потому что, правду сказать, я васъ вовсе не знаю, я тѣмъ не менѣе очень благодаренъ вамъ за принятое вами во мнѣ участіе, и желалъ бы отблагодарить васъ за него не однимъ только желаніемъ.»

«Я намѣренъ только служить вамъ чѣмъ могу,» отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, «и желаніе это такъ сильно во мнѣ, что я рѣшился было не покидать этихъ горъ, пока не открою и не узнаю отъ васъ самихъ: можно ли чѣмъ-нибудь помочь вашему горю, о которомъ краснорѣчиво говоритъ теперешній вашъ образъ жизни? И если ваше несчастіе изъ тѣхъ, для которыхъ не существуетъ утѣшеній, то я готовъ хоть немного облегчить ваше горе, присоединяя къ слезамъ вашимъ мои, потому что имѣть вблизи себя брата, сочувствующаго вашему несчастію, значитъ до нѣкоторой степени ослабить его. И если вы сколько-нибудь довѣряете моимъ намѣреніямъ, то заклинаю васъ именемъ того, кого вы любили, или любите больше всего за свѣтѣ, откройте мнѣ: что заставило васъ жить здѣсь, какъ звѣря пустыни? клянусь,» продолжалъ Донъ-Кихотъ, «моимъ рыцарскимъ орденомъ, въ который, хотя и грѣшникъ, я удостоился вступить, клянусь моимъ званіемъ странствующаго рыцаря, что если вы согласитесь довѣриться мнѣ, то я буду отнынѣ самый пламенный, самый преданный слуга вашъ, и не перестану заботиться о томъ, чтобы уврачевать ваше горе, или, если это невозможно, оплакивать его вмѣстѣ съ вами.»

Пока говорилъ рыцарь печальнаго образа, рыцарь лѣса только оглядывалъ его съ головы до ногъ, и наконецъ наглядѣвшись, какъ видно, вдоволь, сказалъ, обращаясь къ окружавшимъ его лицамъ: «дайте мнѣ, ради Бога, если есть у васъ, чего-нибудь поѣсть; когда я закушу, тогда въ благодарность за принимаемое во мнѣ участіе, я сдѣлаю и скажу все, что хотите.» Въ ту же минуту Санчо и пастухъ достали изъ своихъ котомокъ все, что нужно было для утоленія голода несчастнаго скитальца, который кинулся на пищу, намъ звѣрю подобный дикарь, и принялся пожирать ее съ такимъ остервененіемъ, что казалось, будто онъ только глоталъ, а не ѣлъ. Во все это время и самъ онъ и всѣ окружавшіе его хранили глубокое молчаніе. Но уничтоживши все, чѣмъ его угостили, оборванный незнакомецъ, знакомъ пригласилъ все общество слѣдовать за нимъ, и привелъ его на свѣжій, зеленый лугъ, разстилавшійся у подошвы одной скалы. Здѣсь, по прежнему, не говоря ни слова, онъ легъ на траву, окружавшее его общество послѣдовало его примѣру, и всѣ молчали, пока наконецъ не заговорилъ, устроившись на своемъ мѣстѣ, таинственный скиталецъ.

«Господа,» сказалъ онъ, «если вамъ угодно, чтобы я въ немногихъ словахъ разсказалъ вамъ всѣ мои великія несчастія, то обѣщайте не прерывать меня ни словомъ, ни движеніемъ, потому что въ ту минуту, какъ вы меня прервете, прервется и разсказъ мой.»

Это вступленіе невольно напомнило Донъ-Кихоту недавнюю сказку Санчо, оставшуюся неоконченной, благодаря ошибкѣ въ счетѣ перевозимыхъ черезъ рѣчку козъ.

Попросивъ не прерывать его разсказа, незнакомецъ, какъ бы въ оправданіе свое добавилъ: «я принимаю эту предосторожность, единственно изъ желанія разсказать вамъ какъ можно скорѣе повѣсть моихъ несчастій; потому что вспоминать о нихъ, значитъ только усиливать ихъ; и чѣмъ меньше вы будете меня спрашивать, тѣмъ скорѣе я все разскажу, не упустивъ ничего, что могло бы сколько нибудь интересовать васъ.» Донъ-Кихотъ обѣщалъ ему отъ имени всей компаніи не прерывать его, и таинственный отшельникъ такъ началъ разсказъ свой.

«Зовутъ меня Карденіо; родился я въ благородномъ семействѣ, въ одномъ изъ главныхъ городовъ Андалузіи. Хотя родители мои богаты, но несчастіе мое такъ велико, что еслибъ они узнали о немъ, то слезъ ихъ не осушили бы всѣ ихъ сокровища; богатство безсильно помогать испытаніямъ, ниспосылаемымъ намъ небомъ. Въ одномъ городѣ со мною жилъ ангелъ небесный, на котораго любовь излила всѣ свои дары, и въ обладаніи которымъ заключались мое счастіе и моя гордость. Этимъ перломъ была Лусинда; она происходила также изъ благородной и богатой фамиліи, какъ и я, но только была счастливѣе меня и менѣе постоянна, чѣмъ я того заслуживалъ. Съ самаго дѣтскаго возраста, я любилъ, боготворилъ ее. Она тоже любила меня съ тою невинностью и наивностью, которыя составляли прелесть ея младенческихъ лѣтъ. Родители наши замѣчали нашу взаимную склонность и не обращали на нее вниманія, понимая очень хорошо, что по выходѣ изъ отроческихъ лѣтъ, склонность эта окончится любовью, которая приведетъ насъ подъ брачный вѣнецъ. Одинаковое богатство и одинаковое благородное происхожденіе наше уничтожали всякое препятствіе къ этому союзу. Съ лѣтами любовь наша только усиливалась, и отецъ Лусинды, изъ приличія, нашелъ нужнымъ отказать мнѣ отъ своего дома, подражая въ этомъ случаѣ родителямъ многопрославленной поэтами Тизбы. Это запрещеніе, ставившее преграду нашимъ свиданіямъ, только усилило нашу склонность и зажгло въ сердцахъ нашихъ новый пламень, потому что если мы не могли говорить, то могли свободно писать: а перо въ иныхъ случаяхъ полнѣе и искуснѣе языка умѣетъ извлекать сокровенныя чувства изъ глубины нашихъ душъ. Въ присутствіи любимаго предмета онѣмѣваютъ иногда самыя смѣлыя уста, и стынетъ самое пламенное рѣшеніе. О, Боже, сколько въ это время переслалъ я ей записокъ; сколько милыхъ и нѣжныхъ отвѣтовъ я получилъ взамѣнъ. Сколько пѣсень, сколько стиховъ полныхъ жгучихъ желаній, тайныхъ тревогъ, свѣтлыхъ воспоминаній и сладкихъ порывовъ вылилось тогда изъ моей души. Но довѣденный однако до отчаянія, не чувствуя болѣе возможности не видѣть той, которую я такъ любилъ, я рѣшился просить руки Лусинды у ея отца; этимъ я надѣялся добыть наконецъ такъ давно желанный и заслуженный мною кладъ. Отецъ ея отвѣчалъ мнѣ, что онъ вполнѣ сознаетъ ту честь, которую я ему дѣлаю, желая вступить въ родственный союзъ съ его семействомъ, но добавилъ, что такъ какъ отецъ мой живъ еще, поэтому подобное предложеніе должно быть сдѣлано имъ. «Свадьба эта быть можетъ не понравится ему», говорилъ онъ, «а дочь моя не намѣрена похитить себѣ мужа, или быть похищенной сама.» Я нашелъ, что онъ совершенно правъ, благодарилъ его за прямоту его намѣреній и надѣялся, что за согласіемъ отца моего дѣло не станетъ. Въ этой увѣренности я отправился къ своему отцу, но войдя къ нему въ кабинетъ, засталъ его съ письмомъ въ рукахъ, которое онъ мнѣ подалъ прежде, чѣмъ я успѣлъ что-нибудь вымолвить.

«Карденіо», сказалъ онъ мнѣ, «прочитай это письмо, изъ него ты убѣдишься, что герцогъ Рикардо желаетъ тебѣ добра.» Герцогъ Рикардо, какъ какъ извѣстно, господа, одинъ изъ богатѣйшихъ грандовъ Испаніи и обладаетъ имѣніями въ очаровательнѣйшихъ мѣстностяхъ Андалузіи. Прочитавши письмо его, я увидѣлъ, что отцу моему нельзя было не согласиться на предложеніе герцога, который просилъ прислать меня къ нему сейчасъ же, какъ компаньона своего старшаго сына, обѣщая доставить мнѣ такое положеніе, которое вполнѣ бы выказало его расположеніе ко внѣ. Отвѣтить на это предложеніе я ничего не могъ, особенно когда отецъ сказалъ мнѣ: «черезъ два дня, Карденіо, ты отправишься къ герцогу, и благодари Бога, что тебѣ открывается перспектива достигнуть того, чего ты заслуживаешь.» Къ этому онъ присовокупилъ, какъ водится, нѣсколько родительскихъ совѣтовъ. Ночью, наканунѣ моего отъѣзда, я успѣлъ увидѣться съ Лусиндой, и передать ей все, что произошло у насъ въ домѣ. Я разсказалъ объ этомъ также ея отцу, и просилъ ею держать въ тайнѣ все предложеніе, пока я не узнаю, чего хочетъ отъ меня герцогъ Рикардо. Онъ обѣщалъ мнѣ это, а Лусинда подтвердила слова его тысячью клятвъ и обмороковъ.

Пріемъ, сдѣланный мнѣ герцогомъ, возбудилъ всеобщую зависть ко мнѣ въ его придворныхъ; они начали страшиться, чтобы я не заслонилъ ихъ собой. Но кто невыразимо обрадовался моему пріѣзду, такъ это второй сынъ герцога донъ-Фернандъ, блестящій, щедрый, красивый и легко увлекающійся молодой человѣкъ. Онъ вскорѣ до того подружился со мною, что дружба наша обратила на себя общее вниманіе. Старшій братъ его также любилъ меня, но далеко не показывалъ той страстной преданности во мнѣ, какъ донъ-Фернандъ. И такъ какъ между друзьями нѣтъ тайнъ, поэтому донъ-Фернандъ раскрывалъ мнѣ все, что у него было на сердцѣ, и между прочимъ нѣсколько тревожившую его любовь – къ одной прелестной молодой крестьянкѣ, подданной его отца. Это была такая прекрасная, добрая, умная, милая дѣвушка, къ тому же богатая, что знакомымъ за трудно было рѣшить, какое изъ этихъ качествъ первенствовало въ ней. Столько прелестей, соединенныхъ въ молодой крестьянкѣ, до того очаровали донъ-Фернанда, что онъ обѣщалъ – видя безуспѣшность всѣхъ другихъ попытокъ овладѣть ея сердцемъ – жениться на ней. Какъ другъ донъ-Фернанда, я убѣждалъ его всевозможными доводами, какіе только представлялись моему уму, отказаться отъ этого намѣренія, и видя, что увѣщанія напрасны, рѣшился открыть все его отцу. Но хитрый и ловкій Фернандъ догадался объ этомъ, очень хорошо понимая, что, какъ честный слуга, я не могъ скрыть подобнаго дѣла отъ герцога. Поэтому, желая отвести мнѣ глава, онъ сказалъ, что не видитъ другаго средства забыть свою любовь, какъ уѣхать на нѣсколько мѣсяцевъ, и просилъ меня отправиться съ нимъ вмѣстѣ къ моему отцу, подъ предлогомъ покупки нѣсколькихъ лошадей въ моемъ родномъ городѣ, въ которомъ, какъ извѣстно, водятся великолѣпнѣйшія въ мірѣ. Я не могъ не одобрить намѣренія Фернанда, не могъ не согласиться, что это было лучшее, что онъ могъ придумать. Оно доставляло мнѣ притомъ возможность увидѣться съ Лусиндой, и я ему съ чистой совѣстью посовѣтовалъ безъ замедленія привести въ исполненіе его намѣреніе, находя, что разлука въ подобныхъ случаяхъ всегда производитъ свое благотворное дѣйствіе. Въ послѣдствіи я узналъ, что донъ-Фернандъ сдѣлалъ мнѣ это предложеніе, обольстивъ уже молодую, очаровавшую его крестьянку, поклявшись жениться на ней; и теперь искалъ случая скрыться куда-нибудь, страшась послѣдствій своего обмана и гнѣва герцога. Такъ какъ любовь большей части молодыхъ людей можетъ быть названа не любовью, а мимолетнымъ желаніемъ наслажденія, которое быстро охлаждаетъ ихъ сердца, чего нельзя сказать о любви истинной, поэтому едва лишь донъ Фернандъ достигъ успѣха у молодой крестьянки, какъ уже страсть насытилась и огонь его потухъ, такъ что если прежде онъ желалъ удалиться, чтобы удержать себя отъ обѣщанія, то теперь онъ удалялся за тѣмъ, чтобы не сдержать его. Герцогъ дозволилъ ему уѣхать, и поручилъ мнѣ сопровождать его. Отецъ мой сдѣлалъ донъ-Фернанду пріемъ, достойный такого высокаго гостя. Къ несчастію, я открылъ мою тайну донъ-Фернанду, и такъ восторженно описывалъ красоту, умъ, характеръ Лусинды, что у него явилось желаніе увидѣть эту прелесть, такъ щедро осыпанную дарами природы. И злому генію моему угодно было, чтобы, однажды, ночью, при свѣтѣ восковой свѣчи, я показалъ моему другу Лусинду у того окна, у котораго происходили наши свиданія. Онъ увидѣлъ ее и позабылъ въ эту минуту всѣхъ видѣнныхъ имъ и волновавшихъ его красавицъ; и сталъ онъ съ тѣхъ поръ молчаливымъ, задумчивымъ, погруженнымъ въ самаго себя, нечувствительнымъ ни къ чему. Онъ полюбилъ мою невѣсту, какъ это вы увидите изъ моего грустнаго разсказа. Чтобы воспламенить еще сильнѣе эту внезапно вспыхнувшую любовь, о которой вѣдалъ лишь Богъ, судьбѣ угодно было, чтобы въ руки его попало письмо, въ которомъ Лусинда предлагала мнѣ просить руку ея у ея отца, – письмо, полное такой любви, сдержанности и очарованія, что только въ одной Лусиндѣ, сказалъ мнѣ донъ-Фернандъ, прочитавши это письмо, онъ нашелъ – соединеніе ума и красоты, которые находятся какъ-то въ разладѣ въ другихъ женщинахъ. Онъ былъ совершенно нравъ, но я долженъ теперь сознаться, что я не совсѣмъ былъ доволенъ, слушая эти похвалы изъ устъ Фернанда, и даже началъ какъ будто бояться его. Онъ между тѣмъ то и дѣло упоминалъ о Лусиндѣ, и о чемъ бы не зашелъ у насъ разговоръ, донъ-Фернандъ всегда умѣлъ свести его на мою невѣсту. Это начинало пробуждать во мнѣ нѣкоторую ревность. И хотя мнѣ казалось, что я вовсе не боюсь измѣны Лусинды, однако, въ сущности, я смутно страшился уже того, что мнѣ готовила судьба. Нужно вамъ сказать еще, что донъ-Фернандъ подъ тѣмъ предлогомъ, будто его чрезвычайно интересуетъ наша умная и милая переписка, читалъ всѣ наши письма. Между тѣмъ Лусинда попросила у меня какъ-то свою любимую рыцарскую книгу Амадиса Гальскаго.

Едва лишь Донъ-Кихотъ услышалъ слово рыцарскую, какъ въ туже минуту воскликнулъ: «еслибъ вы въ самомъ началѣ сказали, что Лусинда любитъ рыцарскія книги, тогда вамъ не къ чему было-бы столько расхваливать и возносить умъ этой прелестной дѣвушки, которая, кстати сказать, и не могла-бы вмѣщать въ себѣ столькихъ достоинствъ, еслибъ не любила такого умнаго и интереснаго чтенія. Разпространяться теперь о ея умѣ и другихъ достоинствахъ, совершенно излишне; мнѣ достаточно знать ея вкусъ, чтобы видѣть въ ней одну изъ прекраснѣйшихъ и умнѣйшихъ женщинъ на землѣ. Я бы только желалъ, чтобы, вмѣстѣ съ Амадисомъ Гальскимъ, вы послали ей этого добраго донъ-Ругеля Греческаго. Я увѣренъ, что ваша милая дѣвушка чрезвычайно заинтересовалась-бы и Дараидой и Гараіей, и милыми сужденіями пастора Даринеля, и его чудными буколическими стихами, которые онъ такъ изящно, умно и мило распѣвалъ подъ музыку, но время еще не ушло, и ошибка ваша можетъ быть исправлена, потому что, если вамъ угодно будетъ отправиться со мною въ мою деревню, то я предложу вамъ болѣе трехъ сотъ книгъ, составляющихъ лучшее удовольствіе моей жизни, хотя впрочемъ помнится мнѣ, что изъ всѣхъ этихъ книгъ у меня не осталось тетерь ни одной, благодаря злобѣ и зависти преслѣдующихъ меня волшебниковъ. милостивый государь» продолжалъ Донъ-Кихотъ, «провгу извинить меня, что я не сдержалъ своего обѣщанія, и прервалъ вашъ разсказъ, но что дѣлать? едва лишь услышу я слово рыцарство, какъ ужь долѣе удерживать себя становится не въ моей власти; мнѣ это также невозможно какъ солнечнымъ лучамъ не испускать теплоты, а лунѣ сырости. Теперь, сдѣлайте милость, продолжайте вашъ разсказъ». Тѣмъ временемъ какъ Донъ-Кихотъ говорилъ, Карденіо опустилъ голову на грудь, и какъ будто задумался о чемъ-то. Два раза уже Донъ-Кихотъ просилъ его продолжать свой разсказъ, а онъ нее молчалъ и не подымалъ головы. Спустя нѣсколько времени онъ сказалъ наконецъ: «я не могу вырвать изъ моей памяти, и ни какая сила не вырветъ изъ нее – одной вещи; я думаю», продолжалъ онъ, «что-только величайшій злодѣй, можетъ не вѣрить, или заставлять не вѣрить тому, что этотъ знаменитый бродяга Елизабадъ былъ любовникомъ королевы Мадазимы».

«О», воскликнулъ Донъ-Кихотъ, гнѣвно, по своему обыкновенію, попирая ложь, «утверждать что-нибудь подобное было бы величайшей подлостью. Королева Мадазима была прекрасная и добродѣтельная женщина, и нѣтъ ни какой возможности предполагать, чтобы такая высокая принцесса заводила любовныя шашни съ какимъ-нибудь лекаришкой. И кто станетъ утверждать противное, тотъ солжетъ, какъ подлый клеветникъ, я я докажу ему это пѣшій или верхомъ, вооруженный или безоружный, ночью или днемъ, словомъ, какъ ему будетъ угодно».

Карденіо между тѣмъ все пристально глядѣлъ на Донъ-Кихота, потому что съ нимъ начинался уже припадокъ, и онъ столько-же въ состояніи былъ продолжать свою исторію, сколько Донъ-Кихотъ слушать ее, разгнѣванный оскорбленіемъ, нанесеннымъ королевѣ Мадазимѣ. Странная вещь, онъ заступился за нее, точно за свою живую, законную государыню, до такой степени овладѣли всѣмъ существованіемъ его рыцарскія книги. Карденіо, въ свою очередь, находясь въ разгарѣ болѣзненнаго припадка, услышавъ, что его называютъ клеветникомъ и тому подобными милыми прозвищами, не совсѣмъ довольный этимъ, поднялъ порядочный камень, и ударилъ имъ Донъ-Кихота въ грудь такъ сильно, что сшибъ его съ ногъ. Заступаясь за своего господина, Санчо кинулся съ стиснутыми кулаками на безумца, но тотъ и его такъ ловко хватилъ, что оруженосецъ мигомъ полетѣлъ на землю въ слѣдъ за рыцаремъ. Мало того, Карденіо вскочилъ ему на брюхо, и порядкомъ понялъ ему ребра. Пастуха, хотѣвшаго оборонить Санчо, постигла такая-же участь – и Карденіо, одинъ, справившись съ троими, съ удивительнымъ хладнокровіемъ ушелъ себѣ въ горы. Санчо скоро оправился, но съ досады, что его такъ отдѣлали, напалъ въ свою очередь, ни за что, ни про что, на пастуха. По мнѣнію Санчо, пастухъ былъ всему виной; за чѣмъ онъ не предупредилъ, что этотъ чудакъ бѣсится по временамъ, тогда всѣ бы были на сторожѣ. Пастухъ отвѣчалъ, что онъ предупреждалъ ихъ объ этомъ, и что если Санчо не слыхалъ, то ужь это не его вина. Санчо возражалъ. Пастухъ себѣ возражалъ; и заспорили они наконецъ до того, что перешли мало-по-малу отъ словъ къ кулакамъ, и такъ вцѣпились другъ въ друга, что если-бы Донъ-Кихотъ не разнялъ ихъ, то они кажется растерзали-бы себя въ куски. Держа пастуха въ своихъ рукахъ, Санчо говорилъ, пытавшемуся разнять ихъ Донъ-Кихоту: «оставьте меня, господинъ рыцарь печальнаго образа; пастухъ этотъ вовсе не посвященный рыцарь, а такой же мужикъ какъ и я, поэтому, какъ честный человѣкъ, я долженъ и могу отмстить ему за нанесенное мнѣ оскорбленіе собственными своими руками, какъ мнѣ будетъ угодно».

«Это правда,» отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, «но только этотъ бѣдный пастухъ ни душой ни тѣломъ не виноватъ въ томъ, что здѣсь случилось съ нами.» Онъ рѣшительно велѣлъ разъяреннымъ бойцамъ помириться; послѣ чего спросилъ у пастуха, можно-ли будетъ найти гдѣ-нибудь Карденіо? рыцарю страшно хотѣлось узнать конецъ разсказа несчастнаго безумца. Пастухъ сказалъ, что не знаетъ въ какомъ именно мѣстѣ живетъ Карденіо, но что если Донъ-Кихотъ тщательно объѣздитъ всю эту мѣстность, то гдѣ-нибудь непремѣнно найдетъ его умнымъ или безумнымъ.

Глава XXV

Простившись съ пастухомъ, Донъ-Кихотъ сѣлъ на Россинанта и приказалъ Санчо слѣдовать за собою. Оруженосецъ послушался его, но только скрѣпя сердце, потому что принужденъ былъ идти пѣшкомъ. Мало-по-малу, они углубились въ самыя нѣдра этой гористой, суровой мѣстности, и Санчо, которому страхъ какъ хотѣлось немного побалагурить, не смѣя однако ослушаться данныхъ ему приказаній, все ожидалъ, не заговоритъ-ли самъ Донъ-Кихотъ. Но долѣе молчать ему было рѣшительно не подъ силу, и выведенный изъ себя сказалъ онъ рыцарю: «соблаговолите, ваша милость, благословить меня и отправить съ Богомъ. Хочу я уйти себѣ домой, въ женѣ и дѣтямъ своимъ, съ которыми я по крайней мѣрѣ могу говорить, когда мнѣ вздумается; а теперь, приходится мнѣ шататься, во слѣдъ вашей милости, по этимъ пустынямъ, денно и нощно, не смѣя рта разинуть; точно я живымъ похоронилъ себя. Еслибъ хоть скотина еще разговаривала ныньче, какъ на памяти Езопа, тогда не безпокоилъ-бы я вашу милость, потому что поговорилъ-бы я себѣ съ своимъ осломъ, или съ первой попавшейся мнѣ на встрѣчу скотиной, и переносилъ бы кое-какъ бѣду свою. Но теперь, мнѣ ужь это, право, не въ моготу; чтобы рыская всю жизнь за приключеніями, и изъ всѣхъ приключеній натыкаясь только на палки, кулаки, каменья и швырянья на одѣялахъ, не смѣть притомъ слова оказать, зашить себѣ словно нѣмому ротъ, и не пикнуть про то, что лежитъ у тебя за душѣ; это, ваша милость, не подъ силу мнѣ«.

– Понимаю тебя, Санчо, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; тебѣ хочется, чтобы я снялъ мое запрещеніе и далъ прежнюю свободу твоему языку. Хорошо, говори, но только съ условіемъ, что это разрѣшеніе ограничится временемъ пребыванія нашего въ горахъ.

– Ладно, сказалъ Санчо, лишь-бы теперь наговориться, а что дальше будетъ, про то одинъ Богъ вѣдаетъ. И для начала, осмѣлюсь я спросить вашу милость, съ какой стати приняли вы сторону этой королевы Маркасины, или какъ ее тамъ зовутъ… И на какого чорта нужно было вамъ знать, былъ-ли этотъ Елисей другомъ ея или нѣтъ. Право, мнѣ кажется, еслибъ вы плюнули на нихъ, потому что судить объ этомъ дѣлѣ вамъ вовсе не приходится, то полуумный пошелъ бы себѣ дальше разсказывать свои исторіи, и не хватилъ-бы васъ намнемъ въ грудь, да и я бы обошелся безъ десятка оплеухъ и другаго десятка пинковъ въ брюхо.

– Санчо, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, если-бы ты также хорошо зналъ, какъ я, что за благородная и почтенная женщина была королева Мадазима, то я увѣренъ, ты удивился-бы только тому, каково должно быть мое терпѣніе, если я не разбилъ рта, изрыгавшаго подобныя клеветы; потому что можетъ-ли быть клевета гнуснѣе той, будто королева ведетъ шашни съ какимъ-то лекаремъ. Не спорю, Елизабадъ, – о которомъ говорилъ этотъ полуумный, – человѣкъ не глупый и знающій свое дѣло, былъ не только врачемъ, но и совѣтникомъ королевы, но воображать себѣ, будто она была съ нимъ въ какихъ-нибудь особенныхъ отношеніяхъ, это дерзость, достойная строгаго наказанія. И чтобы ты окончательно убѣдился въ томъ: понималъ ли самъ Карденіо, что онъ говорилъ, ты вспомни, что когда онъ сталъ городить эту чушь, съ нимъ начинался уже болѣзненный припадокъ.

– Ну оттого-то и не слѣдовало вашей милости обращать вниманія на слова полуумнаго, потому что если бы не помогла вамъ еще ваша счастливая звѣзда, говорилъ Санчо, и камень вмѣсто того, чтобы хватить васъ въ брюхо, да хватилъ-бы въ голову, тогда не поздоровилось-бы вамъ отъ защиты этой прекрасной дамы, которая, по волѣ Божіей, мирно гніетъ себѣ теперь.

– Санчо! пойми, сказалъ Донъ-Кихотъ, что въ этомъ случаѣ самое безуміе не могло служить оправданіемъ Карденіо, и что странствующій рыцарь обязанъ защищать отъ безумныхъ, совершенно также какъ и отъ умныхъ, честь всякой женщины, тѣмъ болѣе такой высокой дамы, какою была королева Мадазима, въ которой я чувствую особое уваженіе за ея рѣдкія качества, ибо, не говоря ужь о ея чрезвычайной красотѣ, она была умна, терпѣлива и съ рѣдкимъ мужествомъ переносила свои тяжелыя и многочисленныя несчастія. И вотъ въ эти-то минуты общество и совѣты Елизабада много помогали ей твердо и благоразумно переносить испытанія судьбы, изъ чего сплетники и невѣжды заключили, будто королева была его любовницей. Но они лгутъ, какъ двѣсти разъ солгутъ всѣ тѣ, которые будутъ думать, или утверждать что-нибудь подобное; это я говорилъ и говорю.

– Я знаю, что я не думаю и не утверждаю ничего подобнаго, отвѣчалъ Санчо, и тѣ, которые распускаютъ о ней разныя сплетни, пусть они глотаютъ ихъ съ своимъ хлѣбомъ; любилась ли съ кѣмъ эта королева, или нѣтъ, что намъ до того, объ этомъ она дастъ отвѣтъ Богу. Я же прихожу себѣ изъ моихъ виноградниковъ, ничего не знаю, ни во что не мѣшаюсь, чужихъ дѣлъ не касаюсь, и тотъ, кто продаетъ и лжетъ, въ кошелькѣ своемъ это познаетъ. Голякомъ родился я, голякомъ остаюсь; отъ ихней любви ничего не выигрываю, не проигрываю, и чтобы тамъ себѣ эта королева не дѣлала, мнѣ-то что до того. Мало ли кто расчитываетъ найти сало тамъ, гдѣ и взять его нечѣмъ, и кто можетъ запереть поле; да развѣ не хули-ли наконецъ самаго Бога:

– Пресвятая Богородице! воскликнулъ Донъ-Кихотъ, сколько глупостей нанизалъ ты однѣ на другія. И какое отношеніе между твоими пословицами и тѣмъ, о чемъ мы говорили, Санчо! замолчи ты единожды на всегда, и займись исключительно своимъ осломъ; не суйся туда гдѣ тебя не спрашиваютъ, и вбей себѣ хорошенько въ голову, при помощи всѣхъ твоихъ пяти чувствъ, что все, что я дѣлалъ, дѣлаю и буду дѣлать, совершенно согласно съ здравымъ разсудкомъ и съ законами рыцарства, которые я знаю лучше, чѣмъ знали какіе-бы то ни было рыцари въ мірѣ.

– А только, право, не знаю я, ваша милость, что хорошаго въ этомъ рыцарскомъ законѣ вашемъ, отвѣчалъ Санчо, изъ-за котораго мы влѣзли въ эти горы, точно блудныя дѣти, и изъ-за чего бьемся мы теперь здѣсь, гдѣ нѣтъ и слѣда какой бы то ни было дороги или тропинки, отыскивая полуумнаго, которому, – какъ только мы найдемъ его, – придетъ чего добраго охота начать съ конца свою исторію, то есть не съ самой исторіи, а съ вашей головы и моихъ реберъ, которыя онъ размозжитъ въ конецъ.

– Повторяю тебѣ, Санчо, молчи, сказалъ рыцарь; ты не знаешь, что въ пустыню эту влечетъ меня не одно только желаніе поймать сумасшедшаго Карденіо, но также желаніе совершить здѣсь подвитъ, который бы увѣковѣчилъ мое имя, прославилъ меня на весь міръ и запечатлѣлъ собою всѣ качества, составляющія и прославляющія рыцаря.

– И опасный этотъ подвитъ? спросилъ Санчо.

– Нѣтъ, онъ не опасенъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, хотя конечно и въ этомъ случаѣ кость можетъ повергнуться той и другой стороной. Но все будетъ зависѣть отъ твоего умѣнія.

– Какъ такъ отъ моего умѣнія! – воскликнулъ Санчо.

– Такъ, что если ты скоро возвратишься оттуда, куда я пошлю тебя, говорилъ Донъ-Кихотъ, то скоро окончится мое страданье и начнется моя слава; но, не желая держать тебя въ неизвѣстности, скажу тебѣ, Санчо, что знаменитый Амадисъ Гальскій былъ одинъ изъ славнѣйшихъ странствующихъ рыцарей, но что я говорю? одинъ изъ славнѣйшихъ, нѣтъ, это былъ единственный, первый, не имѣвшій себѣ подобныхъ, царь всѣхъ рыцарей, подвизавшихся на свѣтѣ. И тѣ, которые утверждаютъ, будто донъ-Беліанисъ и нѣкоторые другіе не уступали ему, они, клянусь Богомъ, ошибаются. Теперь, Санчо, нужно тебѣ знать, что живописецъ, напримѣръ, желающій прославиться своимъ искуствомъ, пытается подражать картинамъ великихъ учителей своихъ, тоже мы видимъ во всѣхъ родахъ занятій, служащихъ къ возвеличенію общества. Подражать долженъ каждый, кто только стремится пріобрѣсти себѣ на свѣтѣ почетную извѣстность; такъ, въ дѣйствіяхъ своихъ мы можемъ подражать Улиссу, въ лицѣ котораго Гомеръ начерталъ вамъ живой образъ человѣка мудраго и твердаго въ несчастіи, подобно тому какъ Виргилій въ лицѣ Энея изобразилъ набожность гражданина и мудрость мужественнаго военачальника. И Гомеръ и Виргилій изобразили своихъ героевъ не такими, какими они были, а какими должны были быть, желая оставить міру вполнѣ законченный образецъ ихъ доблестей. Такъ точно Амадисъ былъ свѣтъ, звѣзда и солнце мужественныхъ и влюбленныхъ рыцарей, и ему то должны во всемъ подражать мы, собранные подъ знаменемъ рыцарства и любви. И тотъ странствующій рыцарь, который ближе всѣхъ станетъ подражать ему, приблизятся наиболѣе къ идеальному образу истиннаго рыцаря. Теперь скажу тебѣ, что подвигъ, въ которомъ всего блистательнѣе проявились, великія достоинства Амадиса: мудрость, мужество, твердость, терпѣніе, любовь; это былъ именно тотъ подвигъ, когда возбудивъ неудовольствіе своей дамы Оріаны, онъ, назвавшись мрачнымъ красавцемъ, имя много выражающее и чрезвычайно подходившее въ той жизни, на которую онъ добровольно обрекъ себя, удалился страдать на утесъ Бѣдный. И такъ какъ мнѣ легче подражать ему въ этомъ дѣлѣ, нежели поражая великановъ, обезглавливая вампировъ, нанося пораженія великимъ арміямъ, разсѣевая вражескіе флоты и разрушая очарованія, такъ какъ къ тому же самыя эти мѣста будто созданы для страданій, поэтому я не намѣренъ упускать удобный случай, представляющійся для моего прославленія.

– Но все-же я не знаю, что вы именно намѣрены дѣлать въ этой глуши? – спросилъ Санчо.

– Да развѣ я тебѣ не сказалъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, что я намѣренъ подражать здѣсь Анадису – безумному, отчаянному, тоскующему, да кстати за одно буду подражать и неистовому Роланду; и именно дѣяніямъ его съ той минуты, когда этотъ рыцарь обезумѣлъ, – нашедши на деревьяхъ, окружавшихъ одинъ ручей, доказательство измѣны прекрасной Анжелики и связи ея съ Медоромъ, – и неиствовствуя вырывалъ съ корнями деревья, возмущалъ прозрачныя воды ручьевъ, убивалъ пастуховъ, опрокидывалъ дона, волочилъ свою кобылу и дѣлалъ тысячи другихъ безумствъ, достойныхъ вѣчной памяти. Я, конечно, не думаю подражать Роланду, Орланду или Ротоланду, – онъ извѣстенъ подъ этими тремя именами – во всѣхъ его безумствахъ; но повторю только тѣ, которыя мнѣ кажутся наиболѣе существенными. Быть можетъ даже я ограничусь простымъ подражаніемъ Амадису, который не неистовствуя, а только рыдая и страдая достигъ такой славы, какъ никто.

– Мнѣ кажется, что всѣ эти безумствовавшіе и страдавшіе рыцари, замѣтилъ Санчо, были вызваны къ тому какимъ-нибудь особеннымъ обстоятельствомъ. Но вамъ то, ваша милость, изъ-за чего сходить съ ума? Какая дана осерчала на васъ? или какія доказательства имѣете вы шашней вашей даны Дульцинеи Тобозской съ какимъ-нибудь христіаниномъ или мавромъ?

– Въ томъ то и дѣло, что никакихъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. Но, что было бы особеннаго въ тонъ, если-бы странствующій рыцарь сталъ сходить съ ума вслѣдствіе какой-нибудь причины; рѣшительно ничего. Сила въ томъ, чтобы онъ сталъ сумашествовать безъ всякой причины и могъ сказать потомъ своей дамѣ: если все это я дѣлалъ хладнокровно, судите же, чего бы надѣлалъ сгоряча. Къ тому же развѣ продолжительная разлука съ моей дамой и повелительницей не представляетъ для меня достаточной причины сумасшествовать и страдать? ты вѣдь слышалъ какъ говорилъ недавно Амброзіо, что отсутствующій боится и страдаетъ отъ всего. Поэтому милый мой Санчо, не теряй попусту времени и словъ, совѣтуя мнѣ отказаться отъ задуманнаго мною подражанія, отъ такого удивительнаго и неслыханнаго дѣла. Сумасшедшимъ ужь сталъ я и буду сумасшествовать, пока не возвратишься во мнѣ съ отвѣтомъ на письмо, съ которымъ я намѣренъ послать тебя къ моей дамѣ. Если отвѣтъ будетъ соотвѣтствовать моимъ надеждамъ, тогда съ полученіемъ его превратится и мое сумасшедшее страданіе; если нѣтъ, тогда я рѣшительно намѣренъ сойти съ ума и потерять всякое разумѣніе. И такъ, Санчо, какой бы отвѣтъ ты не принесъ мнѣ, онъ во всякомъ случаѣ, прекратитъ мои страданія. Будетъ онъ благопріятенъ, тогда вмѣстѣ съ спокойствіемъ возвратится и мой разсудокъ; если же будетъ неблагопріятенъ, тогда я лишусь возможности чувствовать и страдать. Скажи мнѣ, однако, заботливо ли ты охраняешь шлемъ Мамбрена? Я видѣлъ, что ты подобралъ его съ земли, когда неблагодарный каторжникъ хотѣлъ его разбить въ куски, но къ счастію не могъ; это ясно доказало удивительную доброту работы этого славнаго шлема.

– Клянусь Создателемъ, господинъ рыцарь печальнаго образа, отвѣчалъ Санчо, я рѣшительно не могу переварить нѣкоторыхъ вещей, которыя говоритъ ваша милость. И правду сказать, мнѣ начинаетъ казаться, что все, что вы говорите о рыцарствѣ, о вашихъ будущихъ имперіяхъ и королевствахъ, объ островахъ и другихъ милостяхъ господъ рыцарей, все это вѣтеръ и чушь, потому что если бы кто услышалъ, какъ вы называете цирюльничій тазъ шлемомъ Мамбрена и увидѣлъ, что вотъ уже четыре дня не можете вы разубѣдиться въ этомъ шлемѣ, то право бы принялъ вашу милость за полуумнаго. Тазъ этотъ у меня въ котомкѣ, весь изогнутый и раздавленный; я собираюсь снести его домой, выправить тамъ и употреблять для бритья, если только Богъ дастъ мнѣ еще свидѣться съ женою и дѣтьми.