355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Мигель Анхель Астуриас » Зеленый папа » Текст книги (страница 18)
Зеленый папа
  • Текст добавлен: 17 октября 2016, 01:05

Текст книги "Зеленый папа"


Автор книги: Мигель Анхель Астуриас



сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

– Возле меня так сладко пахнет, а вы еще спрашиваете?

– Ох, вы… – она вдруг разозлилась, – в другом месте я дала бы вам оплеуху.

– Вы, красавица, сами знаете, чего мне надо, и не спрашивайте! Передо мной хлеб с сардинами, а она спрашивает. Я и ответил.

– Ишь, хитрец!

– Подойдите-ка поближе, я хочу уйти отсюда, повторяя название вашего заведения: «Был я счастлив», «Был я счастлив»! Все в прошлом…

– А куда вы идете?

– Может быть, за своим счастьем.

– Нет, правда, куда вы спешите? Час-то поздний… И пива не пьете.

– А ты хочешь выпить?

– Уже и на «ты»… Ну, половинку… Вот до сих пор выпью… Мною не брезгуете? У меня ведь болезни всякие.

– Как тебя зовут?

– Угадайте, тогда скажу.

Она подняла стакан. Лейтенант откинул полу шинели и взглянул на часы. Пора. Едва успеет съесть еще один бутерброд и выпить стакан пива.

– Хлеба с колбасой? Наконец-то попросили что-то приличное!

– Для тебя колбаса – приличное, а для меня нет.

Она удалилась, играя бедрами, с фуражкой на черных волосах. Лейтенант привстал со стула и крикнул: «Не одно, а два пива!» – восхищенный фанданго, который она отплясывала при ходьбе. Ну и вихляет, чертовка!

– Ты мне не сказала, как тебя зовут.

– Сначала уважьте меня.

– Ладно, за твое здоровье.

– Когда вы не будете так спешить, я скажу свое имя. За ваше здоровье, лейтенант, желаю вам успеха.

– Ладно, пойду и буду повторять: «Был я счастлив»…

– Для этого двух стаканов маловато. Вернее, одного с половиной, потому что половинку я у вас украла. Но когда вы придете в следующий раз и проглотите стопок двадцать двойных, тогда я вам обещаю, что, хоть и на четвереньках уйдете, будете пташкой щебетать: «Был я счастлив».

Десять наэлектризованных пальцев стучали на пишущей машинке в министерстве иностранных дел. Копия письма Поло Камея и перевод документа на английский язык. Завтра надо снять фотокопии. В министерском кабинете беседовали канцлер – скелет мертвой страны, американский посланник – типичный carpetbagger[96]96
  96. Политический авантюрист (англ.).


[Закрыть]
, и военный министр, согбенный годами, не говорящий, а мурлыкающий что-то себе под нос.

Лицо американского посланника после прочтения письма Камея и перевода на английский стало желтее его желтой рубашки. Американца ознакомили с этим документом дружески и конфиденциально, заранее, до официального сообщения.

– Можно легко установить… – сказал канцлер, задвигав челюстями; под кожей щек ходили желваки, как пружины на черепе – школьном пособии по анатомии, – …можно установить достоверность версии о крупной сумме, полученной телеграфистом. У нас на руках его банкноты, и будет произведено расследование, чтобы проверить, соответствуют ли номера этих банкнотов сериям тех, что недавно внесены Компанией в счет других платежей…

Светящиеся рекламы, вспыхивая и угасая на крышах зданий в центре города, то одевали в цвета радуги, то раздевали лейтенанта Педро Доминго Саломэ; такой радужный свет ему доводилось видеть только во время деревенских фейерверков. Он остановился поглядеть на сверкающие приливы и отливы света, баталию огней, их отступление, их стычки, – игра отражалась на лейтенантской шинели, красной, потом бурой, зеленоватой и вдруг – черной, когда погасла огненная реклама. Он был стерт с лица земли, и все исчезло вокруг него, будто один-единственный выстрел вверг его во тьму вечной ночи. Саломэ снова зашагал вперед, по площади Армии, к военному министерству.

На этот раз заместитель министра был более любезен и, поддерживая разговор, спросил, идут ли уже на побережье дожди.

– Ливни прошли, но зима еще не установилась. Когда там, внизу, льет дождь, дело плохо.

– Я-то знаю, лейтенант, я ведь всю молодость провел в тамошнем пекле. Ох, что за климат, бог ты мой! Страшно вспомнить; хорошо, что лихорадка меня не сильно мучила. Сейчас, правда, условия изменились, а раньше просто ужас… – и после долгого молчания, изведя почти всю коробку спичек, чтобы зажечь окурок сигары, добавил: – Сеньор министр еще не возвратился… Вы завтра не исчезайте… Если он вас не отсылал, придется задержаться…

«Тик-так» часов, нарушаемое причмокиваньем заместителя министра, сосавшего сигару, сопровождало раздумья офицера. Кабачок «Был я счастлив»… Он думал о девице, что прислуживала ему, – красотка, скромница, – и, услышав, что его, возможно, сейчас не отошлют обратно, оставят здесь на время, решил сменить отель. Надо поискать что-нибудь получше, – рот той девицы до черта аппетитен, – найти бы гостиницу в центре, потому что там, где он остановился, говоря по правде, кажется, будто люди едут в поезде. И называется-то отель соответственно, а приглашать девушку в «Транзитный отель» – все равно что тащить ее в «Абевегедарию», заведение, где каждая из комнат имеет выход прямо на улицу. На каждой двери буква, и под каждой буквой – любовь: одна уходит, другая приходит.

Появление министра вспугнуло сон, в котором бодрствовавшие считали минуты, а может, и не считали, пребывая вне времени, – заместитель министра посасывал обмусоленный окурок сигары, а лейтенант грезил утехами с той девушкой из кабачка «Был я счастлив»… Звон сабель и шпор адъютантов, шаги и голоса прислуги возвестили о прибытии молчаливого министра. Заместитель министра тотчас прошел в министерский кабинет, едва успев бросить окурок в урну.

На цыпочках, будто покинув комнату больного, он вскоре снова выскользнул из кабинета.

– Через минуту министр вас пригласит, – сказал он лейтенанту. – Стойте здесь, у двери; у самой двери. Вот здесь… вот здесь…

Старый генерал, военный министр, поздравил лейтенанта с успешной доставкой письма Камея; телеграфиста он назвал «недостойным служителем», который, осознав всю тяжесть своего преступления перед родиной, постарался подписать сей документ и убраться на тот свет.

Лейтенанту было сказано, что он возведен в чин капитана и оставлен в столице впредь до особого распоряжения. Чрезвычайные заслуги, оказанные им родине в военное время, будут отмечены в специальном приказе.

Грудь молодого капитана распирало от всяких невидимых регалий – честь, достоинство, слава, – и если рука министра дрожала от старости, рука офицера тряслась от волнения при рукопожатии под немою картой родины, картой, похожей на высунутый в широком зевке язык. Почему вдруг вспомнился комендант? Да, поблагодарив министра, он вспомнил о коменданте: может быть, и того наградят…

Его поздравлял заместитель министра, его поздравляли товарищи по оружию, но уже в другом кабинете. Дверь сеньора министра снова закрылась.

Капитан еле дотянул до утра в «Транзитном отеле» и спозаранку отправился в поход, на поиски другого прибежища.

– Номер четырнадцатый освобождается… – крикнул старик администратор и, позвав коридорного, чтобы тот вынес чемодан и саквояжи, отказался взять плату за ночлег.

– Нет, сеньор офицер, – отвел он руку с деньгами, – нет, ни за что на свете… Если бы я был молод и мог воевать за отечество… Как могу я брать деньги с вас!..

Коридорный тоже не захотел принять чаевые:

– Думаю пойти добровольцем на этой неделе, и кто знает, может, попаду в вашу роту. Буду сражаться бок о бок с вами – вот и чаевые…

И он протянул капитану руку, руку скромного корневища, только что вырванного из земли.

XV

– Поздоровайся, не гляди букой!.. – подтолкнул своего сына Лусеро.

– У него язык съели мыши, – сеньор Мейкер Томпсон шагнул к Пио Аделаидо, протягивая руку, – и не оставили ни кусочка, чтобы поздороваться, да?

– Как поживаете, мистер Томпсон?

– Как в те времена, когда я не был акционером, дружище… А что скажет нам этот паренек? Боби, наверное, гуляет. У нас все вверх дном. Собаки дома, дети на улице. Он у меня совсем уличный мальчишка, не то что ты, – ты, наверное, хорошо себя ведешь.

– Не слишком-то, мистер Томпсон…

– Вот что, оставим-ка папу здесь и пойдем поищем Боби, моего внука; познакомишься с ним.

– Не утруждайтесь, мистер Томпсон, мы зашли-то ведь, в общем, на пять минут…

– В моем доме, – да будет он и вашим, дружище Лусеро, – не терпят ни докторов, ни докторск-их визитов!

И он скрылся вместе с Пио Аделаидо в глубине залы, которая казалась еще более просторной оттого, что в ней было мало вещей: с одной стороны – софа и два кресла, с другой, у огромных окон, выходивших в сад, длинный стол с газетами, журналами, книгами, коробками сигар и портретами – Майари, доньи Флоры и Аурелии, – теми самыми портретами в серебряных рамках, что во время пребывания на плантациях всегда стояли у него на письменном столе и уцелели просто чудом; Боби своими мячами разбил все, что можно было разбить, и даже на стенах виднелись вмятины от забитых голов, будто следы от снарядных осколков.

Утренний свет погружал комнату в светлую глубь прозрачной воды, нет, не воды, в одну лишь прозрачность, пустую и бездонную. На побережье свет совсем иной. Там, когда восходит солнце, он заполняет все – от лазурных просторов до крошечной каморки. Вещи и люди становятся пленниками искрометных сверкающих частиц, и надо приложить немало усилий, чтобы пробиться сквозь их плотный слой. Здесь – нет; здесь, в городе, на высоте почти двух тысяч метров над уровнем моря, солнце встает и ничего не заполняет; все остается полым, омываясь, как зеркало, солнечным блеском, и все будто сон, сон в пустоте сна, – ничего ощутимого, ничего реального, ничего явно существующего в этом свете, – не прямом, а отраженном.

– Я оставил его с Боби, пусть подружатся, – говорил, возвращаясь, Мейкер Томпсон, – но я так занялся вашим сыном, что даже не подал вам руки… Как дела, сеньор Лусеро? Как поживаете? Давайте сядем… Садитесь… Не знаю, курите ли вы?

Боби и Пио Аделаидо ворвались в комнату, когда Лусеро и Мейкер Томпсон, еще не успев сесть, раскуривали сигареты, точнее сказать, когда Мейкер Томпсон давал гостю прикурить от своей сверкающей золотой зажигалки.

Боби поздоровался с Лино и тотчас прильнул к уху деда; тот, повторяя вслух слова внука, не преминул заметить, что некрасиво шептаться в обществе.

– Он хочет, чтобы я попросил вас отпустить с ним вашего сына, – пояснил Мейкер Томпсон, хотя Лусеро и так уже знал, о чем шла речь, и повторение было излишним.

– Я в общем-то не против, – сказал Лино, – но мне не придется тут долго задерживаться, дел всяких много.

– Если только в этом загвоздка, не стоит беспокоиться. Пусть они пойдут погулять, а когда вернутся, я велю доставить вашего сына в отель.

– Слишком много хлопот.

– Абсолютно никаких. Мой шофер и так весь день бездельничает. А ты, Боби, береги приятеля.

– Платок у тебя есть? – спросил Лусеро у Пио Аделаидо и дал ему носовой платок и несколько песо.

– Счастливые годы! – воскликнул Мейкер Томпсон, когда мальчики ушли. Для них и для нас. Жизнь моя, друг Лусеро, не имела бы для меня никакого смысла без внука. Но оставим сантименты и займемся делом, которое побудило меня пригласить вас.

Светлячковыми искрами сверкали седые волосы в рыжеватой шевелюре старого Мейкера. Он нагнул голову, поднял правую руку с растопыренными рогаткой большим и указательным пальцами, дотронулся ими до закрытых глаз, погладил веки и сомкнул пальцы на кончике носа.

Затем решительно вскинул голову. Его утратившие блеск глаза, подернутые дымкой времени, доброжелательно смотрели на загорелое лицо гостя, которого он называл сеньор Лусеро, а не дон Лино. «Сеньор Лусеро» звучало почти как «мистер Лусеро», а «дон Лино» – это так провинциально, по-деревенски…

– Намерение продолжать дело супругов Стонер, или Мид, под этим именем вы их знали, сеньор Лусеро, и принципы, которыми вы и ваши братья руководствуетесь, достойны уважения… Создать сельскохозяйственные кооперативы…

Лино с удовлетворением кивнул, хотя не верил ни одному слову старого американца.

– К несчастью, сеньор Лусеро, богатство – это сплетение алчных мечтаний, отвратительный и грязный жгут, который можно расплести, но только так, как, скажем, разделяют гребнем волосы на голове. Создается видимость, что одна прядь отделена от остальных, однако корни ее ни на дюйм не отходят от других волос и прядь эта продолжает жить всем тем, чем ее питает кожа, всем, что есть хорошего и плохого под корнями. Акции, которыми вы, сеньор Лусеро, и ваши братья владеете в «Тропикаль платанере», вы стараетесь в порыве великодушия распределить, раздать, следуя по стопам Лестера Мида, но от этого все равно ничего не изменится, ибо, в сущности, через корни свои, они продолжают питаться тем, что питает все остальные акции.

Он сделал паузу и продолжал:

– А под их корнями, сеньор Лусеро, в это самое время затевается сражение не на жизнь, а на смерть, которое может развязать войну между вашей страной и соседней, легко и просто ввергнуть вас в кровавую бойню.

– Вы думаете, мистер Мейкер Томпсон, что дело дойдет до этого? Я говорил сегодня утром с моими адвокатами, они считают, что вопрос о границах будет разрешен мирным путем в арбитраже, в Вашингтоне.

– Я боюсь другого; события ныне развиваются так, что арбитражное решение может быть вынесено не в вашу пользу, а если проигрываете вы, то все мы в «Тропикаль платанере» окажемся под пятой у «Фрутамьель компани», которая в Карибском бассейне является самым страшным и прожорливым дочерним обществом нашей Компании. Она, «Фрутамьель компани», раздула пограничный конфликт не потому, что ее хоть скольконибудь волнуют территориальные притязания соседней страны. Намерения ее иные: прижать к ногтю «Тропикаль платанеру» и стать вершителем судеб всей Компании…

Карие глаза старого плантатора вновь обрели утраченный огонь и блеск, прощупывая каждую морщинку на лице Лусеро и допытываясь, какое впечатление произвели на гостя его слова. Он продолжал:

– Весьма сильная группа акционеров старается не допустить самого худшего, и они через мою дочь Аурелию просили меня приехать в Чикаго. Надо так сманеврировать, чтобы ваша страна не потеряла по решению арбитража большую полосу земли и мы не попали бы под контроль «Фрутамьель компани». Вот и все.

– Тогда вам надо ехать в Чикаго…

– Посмотрим… там будет видно… – И лицо его, размякшее при воспоминании о родном городе, снова напряглось и отвердело, стало тем, чем было всегда, сгустком энергии.

– Сеньор Лусеро, – он перешел в решительное наступление, – я имел смелость просить вас приехать срочно потому, что нам понадобятся ваши голоса, как акционеров, для моего избрания президентом Компании; если у меня будет уверенность в вашей поддержке, я сделаю все, чтобы избежать войны, главное ведь – избежать войны, и постараюсь добиться решения арбитража в вашу пользу.

Лусеро поднялся и протянул ему руку; минуту назад он был еще настороже, но теперь горел воодушевлением.

– Не надо трубить победу раньше времени, и не говорите об этом со своими адвокатами, – сказал старый Мейкер, отвечая на его рукопожатие. – Любая обмолвка с вашей стороны может оказаться роковой в этой игре; страна ваша потеряет добрый кусок территории, а мы полностью будем зависеть от «Фрутамьель».

– Отныне рассчитывайте на наши голоса. Черт знает что творится! Как только вернусь на побережье, повидаюсь с братьями и расскажу им обо всем.

– Да, о таких вещах надо говорить с глазу на глаз и не слишком распространяться о конечной цели, которая в итоге сводится к тому, чтобы обставить «Фрутамьель компани» в вопросе о границах, – если состоится арбитраж, – и во что бы то ни стало избежать войны. Адвокатам скажите, что я пригласил вас с целью скупить ваши акции.

– Они так и полагают.

– Тем лучше.

– Когда же вы отправитесь в Чикаго?

– Я жду лишь телефонного звонка; скажу вам в знак доверия, которое вы мне внушаете, – вижу, вы человек открытый, как ваша ладонь, – что нынешний президент Компании – большая помеха в нашем деле. Он слишком симпатизирует группе «Фрутамьель», и нельзя допустить, чтобы он подложил нам свинью. Было бы чудесно, если бы вы поехали со мной в Чикаго, но кто сможет оторвать вас от побережья?

– Нельзя упускать момента, мистер Мейкер, а если господь бог не распорядится иначе, я приеду, коль будет нужно, и брошусь вместе с вами в этот муравейник, тамошние-то города небось точь-в-точь как разворошенные муравьиные кучи.

– А что нового на побережье? Что вы мне расскажете?

– Единственная новость – о телеграфисте. Зарезался. Говорят, давал сведения японским подводным лодкам. По крайней мере, так хотят представить это дело. Он написал письмо, в котором показывает на «Тропикаль платанеру», мол, она заплатила ему за грязное дело.

– Если ему и заплатили, то не кто иной, как агенты «Фрутамьель».

– Но она же находится в соседнем государстве…

– Она – повсюду… Эти компании всемогущи и действуют там, где меньше всего ожидаешь. Вы убедитесь, что тут наверняка замешаны агенты «Фрутамьель».

– Мне надо бросить все дела и ехать домой… Словно не в гостях побывал, а на поле боя… Вы не сказали мне только, как мы сможем передать вам голоса.

– Простой телеграммой… А о сыне своем не беспокойтесь, когда они с Боби вернутся, я велю шоферу отвезти его в моем автомобиле… И большое спасибо… Всего наилучшего…

Другой гость, которого ожидал Мейкер Томпсон этим же утром, шел через сад. Он показался на дорожке, посыпанной белым, искрящимся на солнце песком, среди живописных кустиков, клумб и ковров-газонов. Вблизи он стал виден яснее. Человек без шляпы. Крупный, плотный, в светло-сером костюме, ботинки кофейного цвета, голубая рубашка с поперечными полосками на груди; пристяжной и слишком высокий белый воротничок подпирал мясистые мочки ушей. Мозоли заставляли его скользить на подошвах, как на роликовых коньках.

– Не спешите, дон Герберт, не торопитесь… – шутливо крикнул Джо Мейкер, издалека кивая ему и прикуривая сигарету от пламени золотой зажигалки.

– Приятные новости, – объявил дон Герберт, приблизившись. Он шел на полусогнутых ногах, стараясь наступать на пятки, и махал руками для равновесия. Мой сын Исидор вернулся из долгой поездки на яхте вдоль западного побережья, и не только он сам, но и его друзья, и друзья его друзей – словом, почти все крупнейшие акционеры Калифорнии отдают вам свои голоса.

– Великолепно, дон Герберт. Не хотите ли сесть?

– Ненавижу сидеть.

В самом деле, его всегда видели порхающим и чтото жующим, – то ли он все еще грыз твердый орешек недавней партии в бридж, накручивая на палец и раскручивая в такт цепочку от часов, то ли просто жевал сухие ядрышки, непрерывно скрипя зубами.

– Вы – подходящий человек, Джо Мейкер Томпсон, и мы поставим вас преградой на пути «Фрутамьель компани». Нельзя уступить ей руководство Компанией. И так мы упустили многое с тех пор, как вы тогда отказались стать президентом…

– Столько лет прошло, дон Герберт, не стоит и вспоминать.

– А для меня – словно вчера все было. И поэтому, хоть прошло много лет, я не перестаю себя спрашивать: почему вы отступили? Я прекрасно знаю все ваши отговорки, но как вам угодно, а мне думается, что была еще и какая-то иная причина. Одним оскорбленным самолюбием все-таки трудно объяснить ваш уход. Может быть, потому, что для нас не существует самолюбия, а того, говоря между нами, – кто его имеет, мы требуем распять, и он бывает распят.

– Тем не менее, единственной причиной…

– Не твердите мне об этом, Мейкер Томпсон. Вы шли к вершине своей головокружительной карьеры дельца, вы были овеяны славой флибустьера, который предпочел стать банановым плантатором, вы завоевали имя, которым газетчики Чикаго оглушили в те дни ваш родной город… Зеленый Папа… Разве вы могли отказаться от всего этого только из-за оскорбленного самолюбия! Я работал тогда в мастерской у шлифовщиков алмазов с Борнео, людей, словно пропахших раскаленным бриллиантом и стеклянной пылью. Помню, как сейчас. «Banane King!», «Green Pope!», «Banane King!», «Green Pope!»[97]97
  97. Банановый король, Зеленый Папа! (англ.).


[Закрыть]
– орали продавцы газет, а я ночами ворочался в холодной постели, засыпая под крики: «Banane King!», «Green Pope!» – не зная, что это счастье зовет меня во весь голос. На все свои жалкие сбережения купил я первые акции, и вы не можете себе представить мое отчаяние, когда я услышал, что легендарный хозяин тропиков удалился в частную жизнь. Я проклинал вас, плюнул на ваш портрет и поклялся узнать, в чем дело.

– После того как провалился мой план аннексии этих земель, я отказался. Другого пути у меня не было. Однако к чему, дон Герберт, вспоминать вещи, не заслуживающие даже воспоминания?

– Нечего скромничать и болтать о забвении! Разве можно забыть о том, что вы подняли дикие земли Атлантического побережья и превратили их в эмпиреи, в настоящие эмпиреи?

Серой веной змеился табачный дымок по лбу Мейкера Томпсона, перед его глазами маячила потертая временем фигура калеки Джинджера Кайнда – жалкой марионетки. Он улыбнулся, слегка раздвинул толстые губы, улыбнулся едва заметно, припомнив удачную игру слов в споре о том, как правильнее себя называть: «Эмпиреалисты или империалисты».

– Разве можем мы забыть, Мейкер Томпсон, вашу энергию и решимость в борьбе против местных жителей – этой самой страшной для нас заразы? Они хотели конкурировать с нами в производстве бананов! Только вы могли прибрать денег и предать забвению национальный флаг.

Дон Герберт Крилл вытащил носовой платок из итальянского полотна, скомкал и, погрузив в него большой унылый нос, шумно высморкался, – картечью выскочили наружу кусочки орехов, которые он жевал, и снова заговорил:

– Разве можно забыть финансовую политику, равной которой нет ни по смелости, ни по заманчивости. Мир этого не забыл, этой заманчивости. Вы получили у них железные дороги, не уплатив ни сентимо, и обеспечили быструю и дешевую доставку наших банановых богатств с плантаций в порт для погрузки, получили на девяносто девять лет… И это еще не все! Железные дороги приобретены с тем условием, – невиданным и небывалым! – что после пользования ими в течение девяноста девяти лет местное правительство, получая их обратно, уплатит нам их прежнюю стоимость, а ведь они нам ничего не стоили, даже благодарности: мы не благодарили и не станем благодарить, не за что приносить благодарность, так как в конечном итоге мы должны будем продать им то, что они нам подарили. Просто сказка…

Дон Герберт смыкал и размыкал челюсти, жуя и разговаривая, наматывал массивную золотую цепь на указательный палец и разматывал и ведать не ведал, какую досаду вызывали в Мейкере Томпсоне его речи. А если бы и заметил, не обратил бы внимания, готовый скорее заработать пинок, чем прикусить свой язык, ворошащий чужие воспоминания: надо, необходимо было угадать по выражению глаз Зеленого Папы, по его жестам, дыханию, волнению причину, вынудившую Мейкера Томпсона много лет назад отказаться от поста президента Компании, когда он, Крилл, был еще простым служащим в мастерской шлифовщиков из Борнео. «Banane King!», «Green Pope!», «Banane King!», «Green Pope!»

Что толкало гостя на расспросы? Страсть к сплетням? Старческое любопытство?

Нет, холодный расчет. Знать, сколько стоит – сегодня или завтра – Джо Мейкер Томпсон, – значит держать его в руках. На той бирже, где падают и поднимаются акции преступлений, где особенно дороги военные акции, ибо война – самое страшное преступление, и где самоубийцы дешевы, как обесцененная валюта (недавний пример тому – телеграфист!), – на той бирже должен играть и этот любящий дедушка. Он должен иметь свои акции и скупать чужие, и все это стремился узнать дон Герберт Крилл, чья фамилия, как уже говорилось, созвучна названию рачков, которыми питаются кашалоты.

Нет, тут не простое преступление… Пират и банановый плантатор; все-таки и то и другое вместе… Нет, что-то более загадочное, более серьезное, – старый мошенник носом чуял это, а сам жевал и жевал орешки, вертел золотую цепь да бил языком-молоточком по разным струнам души, – что-то более серьезное должно было заставить Мейкера Томпсона удалиться в частную жизнь, запереться с внуком в этом тихом доме, где все, казалось, спит,

– Мы уже сделали свое грязное дело. И нечего вспоминать! – повысил голос Джо Мейкер, теряя терпение. – Я ничего не помню и не имею охоты копаться в прошлом. Нет такого сита, которое отделило бы в воспоминаниях золото от песка, доблесть от подлости, великое от низкого, да и к тому же мне не нравится, когда меня припирают к стенке и вынуждают вспоминать о том, чего я не мог избежать.

Крилл – этот корм кашалотов – стал жевать, быстро-быстро двигая челюстями, не глотая слюны, а его зрачки цвета камфары замерли, заледенели.

– Чего же вы не могли избежать? – спросил он, остановив на секунду пляшущую челюсть: не спугнуть – бы ответа.

– Много есть вещей, которых трудно избежать, вяло выдавил из себя старый Мейкер и подумал: да, если и есть такое, что причиняет боль, мучает всю жизнь и, кто знает, может быть, и всю смерть, то это шутки судьбы над людьми, когда они всемогущи. Именно так было в тот день, когда он входил, гремя башмаками, в здание Компании в Чикаго, откуда вышел пришибленный, от всего отказавшийся, вышел и затерялся в улицах родного города.

Он бродил дни и ночи, засунув руки в карманы брюк, или, лучше сказать, заполнив карманы своими руками, бессильными, непригодными даже для того, чтобы распутать узел, вслепую завязанный роком. Он оброс бородой, у него кончились сигареты, истрепались ботинки. Ни есть не хотелось, ни пить. Ни пить, ни спать. Лица, пустыри, грязные улицы. Ходить и ходить. Ричард Уоттон… Обезьяний поворот… Идеальное преступление… Следовало бы поставить ему памятник в Чикаго за умение, с каким свершено это идеальное преступление, – воздвигли же пирату Фрэнсису Дрейку, с которым он соперничал, памятник в Англии… Но вся его гордость за свершение идеального преступления рассыпалась в прах, когда обнаружилось, что судьба, издевательски хихикнув, подменила объект, подсунула Чарльза Пейфера вместо Ричарда Уоттона… С ума сойдешь, но на этом дело не кончилось… Судьба продолжала смеяться… Человек, оставшийся в живых, становится отцом ребенка, которого носила его дочь во чреве… Шевелятся руки, как пойманные раки, в карманах брюк; он идет большими шагами среди мусорных ям и рушащихся зданий, обрызгивая смехом – или слюной – губу, отвисшую под тяжестью сигареты, потухшей, влажной, сникшей… Быть всемогущим, иметь горы долларов, слышать эхо криков: «Banane King!» «Green Pope!» – возвещающих на улицах о его триумфе, и не сметь приблизиться к воротам кладбища и попросить смерть вернуть Чарльза Пейфера за любую сумму. Вернула бы она его живым и получила бы столько-то, а если не взяла бы денег, что ж, куда ни шло, можно предложить обмен, тело за тело, и пообещать доставить Ричарда Уоттона со всеми почестями в могилу…

Словно в музыкальной шкатулке, где звенит одна и та же мелодия всякий раз, как заводят пружину, отдавались в голове Мейкера Томпсона шаги, его шаги, его, бесцельно бродившего по улицам Чикаго. Кто., кто над ним тогда посмеялся? Не Ричард Уоттон, нет. Шутник, надевший маску археолога Сальседо, даже не знал про Обезьяний поворот, про несчастный случай, стоивший Пейферу проломленного черепа, а если б и узнал, не придал бы этому значения, занятый своим делом: подготовкою отчета, вдребезги разбившего аннексионистские планы Мейкера Томпсона. А потом еще один неожиданный номер: дочь оказалась беременной.

Такое бывает один раз в жизни. Его никто тогда не остановил. Он вышел на асфальт, волоча ноги, одряхлев от внезапной апатии, растерявшийся, раздавленный небоскребами, колесами автомобилей и волнами озера Великого, которые отшатывались от берега, пугаясь рева громадины города.

С трудом вынырнул он из глубин своей памяти. Так много улиц осталось позади и так много их надо еще пройти, что он заколебался, как заблудившийся пес, идти ли дальше или оставаться на месте. Железо, уголь, зерно, мясо, кожи, – и он со своей побелевшей бородкой.

Один раз в жизни случается, когда теряешь и больше не находишь себя.

Он отбросил воспоминания и, обогнув острый мыс вздоха, спросил дона Герберта:

– Что вы жуете, мистер Крилл?

– Фисташки… Мне пора… Важное свидание в клубе… Вы понимаете, чтобы не отстать от «Фрутамьель», мы поддержим военную шумиху в прессе…Он кружил по залу, жевал и выплевывал слова. – В мире концы не сходятся с концами, мой добрый друг, мы оплачиваем объявления в газетах, рекламируя плуги, швейные машины, гидравлические насосы, куклы и детские соски, и доходом от этих вещей, облегчающих и увеселяющих жизнь – ибо мы рекламируем также пианино, аккордеоны и гитары, – покрываем стоимость тех полос, что занимает в газетах наша пропаганда войны: сообщения, комментарии, карикатуры…

И он удалился, скользя по саду на своих бесчисленных мозолях; в дверях столкнулся с Боби и Пио Аделаидо, которые с ним поздоровались.

– Папа называет его «Вечный жид», – сказал Боби на ухо другу и прибавил, входя в дом: – Жаль, что ты не можешь пойти сегодня вечером в Серро. Будем играть в большую войну, все против всех. Разделимся на две армии и вооружимся камнями… Лучше всего плоские и круглые, вот такие, – он раздвинул полукругом большой и указательный пальцы. – А летят они жуть с какой силой! Как швырнешь, так… з-з-зум… и прямо в лоб.

Погулять – значило бегом обежать тысячу мест. Боби хотел познакомить Пио Аделаидо со своими друзьями.

– Увидишь моих друзей, – повторял он на каждом шагу.

Это было очень важно, что все ребята – его друзья. А раз они были его друзьями, то должны были стать друзьями и Пио Аделаидо, который им расскажет про побережье. Ребята зададут уйму вопросов, и Пио обязательно должен ответить; если чего не знает, надо выкрутиться, только не промолчать.

– Кто молчит, тому крышка, старик. Такой у нас закон, закон нашей команды. У кого не хватает мозгов, чтоб выкрутиться, если чего не знаешь, того одной левой под ложечку… А сковырнется, ему и крышка. Если тебя, например, спросят, есть ли на побережье змеи, скажи, что там их тьма-тьмущая. А спросят, какой величины, смотри не сдрейфь, скажи «все метров по двадцать», иначе ребята подумают, что там у вас одни глисты водятся…

Но друзей Боби увидеть не удалось. Одни были в школе, другие в колледже. Только Козлика Мансилью встретили у дверей дома. Козлик выпил слабительное и не имел ни малейшего желания разговаривать. Ну, не беда, вечером все соберутся, все обещали прийти в Серрито играть в войну. Боби объяснил приятелю, что не ходит в колледж потому, что его скоро увезут в «Соединенные Статы». Он хочет быть летчиком. Гражданским летчиком.

– Сколько телят у твоего папы? – осведомился Боби.

– Голов триста… – ответил Пио Аделаидо. Боби рассердился.

– Ну, ты, – буркнул он, – мне-то уж не заливай! Я сам тебя выкручиваться учил, а ты мне же и врешь: триста братьев, говорит!

– Ах, братьев!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю