355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Мэтью Перл » Тень Эдгара По » Текст книги (страница 3)
Тень Эдгара По
  • Текст добавлен: 31 октября 2016, 03:13

Текст книги "Тень Эдгара По"


Автор книги: Мэтью Перл



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Может, Эдгар действительно любил свою жену. Только разве по средствам ему было обеспечить ей надлежащий уход? Эдгару следовало жениться на состоятельной женщине. – Нельсон помолчал, как бы взвешивая эту мысль, и сменил тему. – В вашем возрасте, мистер Кларк, я сам редактировал газеты и журналы, даже статейками баловался. Я не чужд литературным кругам, – добавил он с нарочито скрываемой гордостью. – Мне известно, как литература влияет на незрелые души. Но я, мистер Кларк, никогда не отходил от реальности; у меня хватало разумения не цепляться за так называемый литературный дар. А Эдгар цеплялся – даже когда выяснилось, что никакого дара у него нет и не было. Зря он не бросил литературные опыты. Одно это могло спасти бедную Сисси, да и его самого.

Рассказывая о последних месяцах Эдгара По, о последних попытках обрести финансовую стабильность, Нельсон упомянул о намерении своего кузена добыть и денег, и подписчиков посредством лекций в Норфолке и Ричмонде, а также визитов в лучшие дома этих городов. Именно в Ричмонде Эдгар возобновил знакомство с одной очень состоятельной женщиной (слово «состоятельная» Нельсон произнес так, будто полагал деньги высшей из добродетелей).

– Ее имя – Эльмира Шелтон. Старая любовь, знаете ли.

Еще совсем юными Эдгар и Эльмира поклялись друг другу в любви. Потом Эдгар поступил в Виргинский университет и уехал. Отец Эльмиры не одобрял кандидатуру По, перехватывал многочисленные письма нареченного жениха. На этом месте я перебил Нельсона вопросом: «Почему?»

– Возможно, – отвечал Нельсон, – этому достойному джентльмену казалось, что его дочь и Эдгар еще не созрели для женитьбы… Вдобавок Эдгар был поэтом. И не забывайте – отец Эльмиры наверняка знал мистера Аллана. Наверняка говорил с ним о финансовых перспективах Эдгара и выяснил, что Эдгар едва ли что получит по завещанию своего приемного отца.

Покинув университет после того, как мистер Аллан отказался оплатить его долги, Эдгар прибыл в дом своей невесты – и что же узнал? Эльмира помолвлена с другим. К лету 1849 года, то есть к их новой встрече, муж Эльмиры уже умер; умерла и Вирджиния По. Эльмира Шелтон, беззаботная девушка прежних лет, стала богатой вдовой. Эдгар читал ей стихи, с улыбкой и добрыми шутками говорил о прошлом. Сделался членом ричмондского Общества трезвости, поклялся Эльмире воздерживаться от спиртного. Сказал, что робкая любовь – это и не любовь вовсе, и подарил кольцо. Эдгар и Эльмира собирались начать новую жизнь вдвоем. А всего через несколько недель Эдгара нашли здесь, в Балтиморе, и отвезли в больницу, где он умер.

– Видите ли, мистер Кларк, мы с Эдгаром не общались в последние годы. Даже не встречались. Вообразите теперь мой ужас. Меня извещают, что мой кузен обнаружен в Старом городе, на избирательном участке, в плачевном состоянии и увезен в больницу при колледже. Мой родственник, Генри Герринг, был свидетелем сцены в закусочной «У Райана». Мне так и не удалось выяснить, когда Эдгар приехал в Балтимор, где остановился, где, как и с кем проводил время.

Я выразил удивление.

– То есть вы хотите сказать, мистер По, что пытались пролить свет на загадочную смерть вашего кузена и не смогли?

– Я считал это своим долгом, как-никак мы состояли в родстве. Ну, вы понимаете, – отвечал Нельсон По. – Скажу больше: Эдгар не только доводился мне двоюродным братом – мы были друзьями. И одногодками. Эдгар умер слишком рано. Надеюсь, сам я умру стариком в своей постели, окруженный любящим семейством.

– Неужели вы совсем ничего не узнали?

– Увы, Эдгар унес причину смерти в могилу. С другой стороны, разве это не типично, мистер Кларк, – смерть глотает человека целиком, не оставляет ни единого следа, ни единой зацепки? Ни тени, ни даже намека на тень?

– Нет, мистер По, к вашему кузену это не относится, – убежденно сказал я. – Эдгар По будет жить в веках благодаря мощи литературного дара. Его произведения обладают удивительной властью над людьми.

– Действительно, им присуща некая власть, но чаще всего она сродни власти тяжкого недуга. Мистер Кларк, вам что-то известно о смерти Эдгара?

Я не стал рассказывать о Фантоме. Что-то остановило меня. Возможно, именно с этого момента – когда я заколебался и не открыл всего, что знал, – и началось мое настоящее расследование. Возможно, в тот миг я заподозрил, что Нельсон По не так прост и сообщил далеко не все.

Нельсон не мог даже толком обрисовать состояние Эдгара, доставленного в больницу. Да, он явился навестить кузена, однако доктора запретили входить в палату «из-за повышенной возбудимости пациента». Нельсон смотрел на Эдгара из-за шторы. Находясь в этой куда как выгодной для наблюдения позиции, Нельсон констатировал, что не узнал кузена, что тот стал тенью себя самого. Когда же Эдгар умер, Нельсон не видел мертвого тела – только заколоченный гроб.

– Боюсь, больше я вам ничего не скажу, – вздохнул Нельсон По. И вдруг выдал панегирик, врезавшийся мне в память: – Эдгар был сиротой во всех смыслах. Он вынес много горя, мистер Кларк, имел так мало поводов радоваться жизни, что сия прискорбная перемена – смерть – в его случае едва ли может считаться несчастьем.

Чувство досады на самодовольные речи Нельсона По подвигло меня зайти в редакции нескольких газет. Я питал слабую надежду воззвать к благородству газетчиков; пусть, думал я, перестанут смаковать пикантные подробности о По хотя бы из уважения к его таланту. Я описал жалкие похороны, перечислил ошибки в изложении биографии. Увы, мои надежды на исправление ошибок и изменение тона статей не оправдались. В редакции одной газеты под названием «Патриот», принадлежащей партии вигов, меня выслушали и, припомнив, что Эдгар По писал для них статьи, скроили скорбные мины и предложили собрать по подписке денег на памятник собрату по перу – как будто Эдгар По был презренным сочинителем газетных баек! Заметьте, я в отличие от периодических изданий не употребляю имя Эдгар Аллан По. О нет. Это имя само по себе было химерой, монстром, Аллан в нем исключал По, и наоборот – ибо Джон Аллан, в 1810 году взявший на воспитание маленького Эдгара, позднее практически бросил его на произвол судьбы.

Как-то ранним вечером я возвращался домой мимо пресвитерианского кладбища и решил взглянуть на последнее пристанище великого поэта. О, это старое тесное кладбище на перекрестке Грин-стрит и Файетт-стрит! Могила Эдгара По располагалась рядом с изящным, достойным надгробием генерала Дэвида По, героя Войны за независимость и деда поэта. Что-то в окружающей обстановке смущало меня. Конечно! Могила Эдгара По до сих пор не была отмечена ни памятником, ни даже приличным надгробием. Над ней будто никто никогда не читал заупокойной молитвы.

Невидимое Зло! С этой минуты Червь-победитель – последняя из бед, постигающих человечьи тела, – уже не шел у меня из мыслей:

 
Партер рыдает – на клыках —
Кровь, а не киноварь!
 

Вдруг новая мысль осенила меня. Я торопливо зашагал по кладбищенской аллее. Вскоре я заметил следы, ведущие в один из старейших фамильных склепов, и по ним нашел мистера Спенса, церковного сторожа. По обыкновению, он читал, укрывшись под низкими гранитными сводами. Там, в склепе, у мистера Спенса стояли стол, бюро, умывальник и небольшое зеркало. Сначала было основано кладбище; но даже когда построили церковь, Джордж Спенс предпочитал находиться в склепе. Это меня шокировало.

– Вы ведь не постоянно здесь живете, не правда ли, мистер Спенс? – спросил я.

– Если здесь, внизу, становится очень уж зябко, я перемещаюсь на поверхность, – отвечал мистер Спенс, несколько смущенный моим тоном. – Но под землей мне больше нравится – тихо, никто не мешает. Вдобавок из этого склепа покойников убрали – уж который год пустует.

Лет двадцать назад семья, что владеет этим склепом, решила перевезти тела предков в более просторное помещение. Склеп вскрыли – вскрыл тогдашний сторож, отец Джорджа Спенса, – и что же? Один из покойников подвергся петрификации, что происходит с человеческими телами крайне редко. Все тело, от головы до пят, превратилось в камень. Слухи об этом явлении быстро расползлись, и суеверные прихожане с тех пор не пользовались склепом.

– Дьявольски это страшно, мистер Кларк, доложу я вам – наткнуться на каменного человека. Я ж совсем мальцом тогда был, шутка ли! – воскликнул сторож и предложил мне присесть.

– Спасибо, мистер Спенс. Знаете, у вас на кладбище не все в порядке. Эдгара По погребли еще в прошлом месяце, а на могиле до сих пор ни приличной плиты, ни даже надписи! И холмика, можно сказать, нет – могила почти вровень с землей.

Мистер Спенс пожал плечами с видом философа:

– Не я так распорядился, мистер Кларк, а родственники – Нельсон По с Генри Геррингом.

– В тот день я проходил мимо кладбища и все видел. Жалкие похороны, что и говорить. А были ли среди присутствовавших другие родственники покойного?

– Да, был Уильям Клемм, священник из методистской церкви, что на Кэролайн-стрит. Он и заупокойную служил. Я так думаю, он в родстве с мистером Эдгаром По. Преподобный Клемм приготовил длинную проповедь, но читать-то, согласитесь, было не перед кем. Вот он и не стал. Ведь кто пришел-то? Нельсон По да Генри Герринг, да еще двое. Один из них – мистер Закхей Коллинз Ли, однокашник Эдгара По, да покоится его прах с миром!

– Что вы сказали, мистер Спенс?

– Так, вспомнил фразу, что преподобный Клемм произнес над могилой. Да покоится его прах с миром. А знаете, я сильно удивился, когда услышал о его смерти. Мистер По для меня всегда будет молодым человеком, не старше вас.

– Так вы его знали, мистер Спенс?

– Он жил в Балтиморе у своей тетки Марии Клемм; тесноватый был у нее домишко, – как бы издалека начал церковный сторож. – Много воды утекло с тех пор. Вы, мистер Кларк, тогда еще из детского возраста не вышли. А Балтимор был тише, все друг друга знали. Мистер Эдгар имел обыкновение бродить среди могил, тогда-то я его и заприметил.

Мистер Спенс рассказал, что По часто останавливался у могилы своего деда и старшего брата, Уильяма Генри По, с которыми был разлучен в раннем детстве. «Порой, – продолжал сторож, – Эдгар По прочитывал надписи на надгробиях и тихим голосом спрашивал, кем доводились друг другу покойные». Если же мистер Спенс встречал Эдгара По не на кладбище, а на улице, поэт иногда говорил ему «Доброе утро» или «Добрый вечер», а иногда – нет.

– Кто бы подумал, что такой элегантный джентльмен будет погребен в столь жалком виде! – Мистер Спенс сокрушенно покачал головой.

– О чем вы, мистер Спенс?

– Эдгар По всегда был щепетилен в одежде. А в каком сюртуке нашли беднягу! – Мистер Спенс говорил так, будто я не хуже его знал про одежду Эдгара По. Я жестом попросил продолжать, и вот что он поведал:

– Сюртук на мистере Эдгаре был худой и потрепанный, вдобавок не по размеру. Явно с чужого плеча. По крайней мере на два размера больше, чем носил мистер Эдгар! А шляпа! Дешевая, соломенная, и такая грязная, что всякий, а тем более мистер Эдгар, побрезговал бы поднять ее с земли. Ладно еще, что доктор из колледжской больницы пожертвовал свой черный сюртук. В нем-то мистера Эдгара и похоронили.

– Как же так получилось, что Эдгар По был найден в чужой одежде?

– Не могу сказать.

– По-моему, это очень подозрительно. А вы как думаете?

– По правде говоря, мистер Кларк, я об этом вовсе не думаю.

«Значит, одежда была не для Эдгара По. Тогда и смерть была не для него», – размышлял я, сам понимая абсурдность предположения. Я поблагодарил сторожа и начал подниматься по лестнице столь поспешно, как будто на поверхности земли меня ждало некое руководство к действию. Внезапно, охваченный секундным дурным предчувствием, я застыл на полпути, крепко вцепившись в перила. Там, на земле, ветер усилился; я с трудом заставил себя выйти в верхний мир.

Выбравшись, я бросил прощальный взгляд на безымянную могилу и чуть не подскочил от увиденного. Я даже зажмурился и резко открыл глаза. Нет, они меня не обманули.

На дерне, взрытом могильщиками, среди жухлой травы и грязи, что была теперь уделом Эдгара По, лежал дивный, благоуханный цветок. Когда я спускался в склеп, никакого цветка не было.

Я принялся звать мистера Спенса, будто дело требовало его вмешательства или будто он мог видеть нечто, ускользнувшее от меня, даром что мы вместе сидели в склепе. И вообще из-под земли он все равно меня не слышал. Я опустился на колени и внимательно осмотрел цветок. «Не исключено, – думал я, – цветок принесен ветром с соседней могилы». Но нет. Цветок не просто находился на могиле – кто-то надежно воткнул стебель в землю.

Вдруг до меня донеслись характерные звуки, издаваемые лошадьми, застоявшимися в упряжке и наконец-то почуявшими вожжи, а также скрип колес. Я огляделся и заметил небольшой экипаж, полускрытый туманом. Я бросился к воротам, надеясь узнать шпиона в лицо, но путь мне преградили – крупная собака принялась хватать меня за лодыжки. Как ни пытался я ее обойти, она была ловчее и всякий раз злобно скалилась то из-за одного, то из-за другого надгробия.

Несомненно, животное натаскали ловить так называемых «воскресителей», каковых немало развелось в Балтиморе. «Воскресители» воровали трупы, собака же, увидев, что я бегу от могил, приняла меня за одного из этих нечестивцев. По счастью, в кармане пальто нашлось имбирное печенье; оно было предложено бдительной псине, и та сменила гнев на милость. Увы, к тому времени, как я, целый и невредимый, покинул кладбище, экипажа и след простыл.

3

На следующее утро меня разбудила возня слуг на первом этаже. Я поспешно умылся и оделся. Однако в этот час вблизи моего дома экипажей обыкновенно не бывало. К счастью, как раз подошел омнибус.

Я давно не пользовался общественным транспортом и подивился количеству приезжих. Их выдавали платье и речь, а также любопытство и настороженность во взгляде. И тогда мне пришла светлая мысль. В моих бумагах имелся портрет Эдгара По, вырезанный из биографической статьи, опубликованной за несколько лет до описываемых событий. На ближайшей остановке я перебрался в самый конец омнибуса. Дождавшись, когда кондуктор выдаст билеты, я спросил его, не было ли среди пассажиров этого человека. Время – конец сентября – я определил по публикациям в наиболее надежных изданиях. Кондуктор буркнул: «Не припомню» – или что-то столь же неучтивое.

Да, негусто; радоваться было нечему. И все же я остался доволен. В один миг – хотя и получил отрицательный ответ – я выяснил, что этим омнибусом и в смену этого кондуктора Эдгар По не ездил! Я добыл частичку истины о перемещениях По в пределах Балтимора, а значит, продвинулся к завершению расследования.

Поскольку мне так и так нужно было ездить по городу, я решил чаще пользоваться омнибусами и всякий раз показывать портрет кондукторам.

Без сомнения, вы успели заметить, что визит По в Балтимор не был спланирован заранее. После помолвки с Эльмирой он заявил о своем намерении ехать в Нью-Йорк для завершения неких дел. С какой же целью поэт оказался в Балтиморе? Балтимор – не бездушная Филадельфия; у нас могли бы повнимательнее отнестись к приезжему, пусть даже найденному в самом сомнительном квартале изо всех, что примыкают к докам. Почему, приплыв сюда из Ричмонда, Эдгар По сразу не отправился в Нью-Йорк? Что случилось за эти пять дней – с того момента, как По покинул Ричмонд и был обнаружен в Балтиморе; что довело его до состояния столь плачевного, что он надел чужую одежду?

После беседы с кладбищенским сторожем я без конца задавался этими вопросами и напрягал все свои умственные способности, полагая, что разумом могу тягаться с любым из людей (по крайней мере из тех, кого знаю лично). Скоро мне пришлось изменить мнение.

Был один из тех судьбоносных дней, когда ответы как бы сами собой являются взору. Питер задержался в суде, новых дел не поступало. Нагруженный свертками, я шел с Ганноверского рынка. Едва вступив на Кэмден-стрит, я услышал:

– По, который поэт?

В первое мгновение я проигнорировал фразу. Затем остановился, медленно обернулся. Уж не ветер ли шутит со мной шутки? Впрочем, если таинственный голос сам по себе выдал не «По, который поэт», а нечто другое, прозвучало очень похоже.

Оказывается, со мной говорил торговец рыбой, мистер Вильсон, с которым я только что имел дело на рынке. Недавно наша контора оформляла для мистера Вильсона закладные. Хотя он несколько раз заходил к нам, я предпочитал общаться с ним на рынке, ибо заодно мог выбрать превосходную рыбу на ужин. Что касается крабов и устриц мистера Вильсона, лучших не видали и не едали по сю сторону Нового Орлеана.

Мистер Вильсон кивком пригласил меня следовать за ним, обратно на рынок. Оказалось, я забыл на столе блокнот. Торговец рыбой вытер руки о фартук, взял блокнот и передал мне. Бумага успела пропитаться характерным запахом – казалось, блокнот выловили из пучины морской.

– Я подумал, блокнот вам нужен для работы. Пришлось открыть – иначе как бы я узнал, чей он? А у вас тут написано: «Эдгар По». – И мистер Вильсон указал на страницу.

Я спрятал блокнот в сумку и поблагодарил мистера Вильсона.

– Гляньте-ка сюда, сквайр Кларк! – Он торжественно развернул бумагу и явил моему взору целое семейство уродливых рыб. – Этих голубчиков заказали для званого обеда. Называются – морские собаки, иначе – налимы. А некоторые зовут их озерными судьями за свирепый вид и ненасытность! – И мистер Вильсон довольно громко хохотнул. Правда, уже в следующую секунду он испугался, что обидел меня. – Нет, сквайр Кларк, вы, конечно, совсем не такой.

– Пожалуй, в этом-то и проблема, дружище.

– Вы правы. – Мистер Вильсон откашлялся, как будто хотел еще что-то сказать. Руки его между тем методично орудовали ножом – он отсекал рыбам головы, даже не глядя на них.

– Да, жалко беднягу. Я про мистера По говорю. Который в старой больнице при колледже Вашингтона помер уж месяц тому назад. Я слыхал про это от зятя, сестрина мужа. Так вот, зять водит знакомство с одной сиделкой из этой больницы, и сиделка ему рассказала со слов другой сиделки, что с самим доктором говорила – подумать только, до чего эти женщины досужи! С доктором, стало быть; и доктор сказал, мистер По будто бы в уме повредился перед смертью – все звал одного человека по имени, все звал, пока не того… – Мистер Вильсон понизил голос до шепота: – Пока в ящик не сыграл. Да хранит Господь душу страдальца.

– А имя вы не помните, мистер Вильсон?

Торговец рыбой наморщил лоб. Затем уселся на табурет и стал доставать из бочонка нераспроданных устриц. Каждую устрицу он вскрывал, тщательно осматривал на предмет наличия жемчужины и выбрасывал, философски относясь к отсутствию таковой. Устрицы, кстати, не только главный экспортный продукт Балтимора – они самой своей природой подразумевают возможность обогащения, совсем как наш город. Внезапно мистер Вильсон возликовал:

– Рейнольдс! Точно, Рейнольдс! Да-да, именно Рейнольдс! Сестра это имя за ужином повторяла, а ели мы мягкопанцирных крабов – на них как раз сезон.

Я просил мистера Вильсона подумать хорошенько.

– Рейнольдс, Рейнольдс, Рейнольдс! – повторял он, несколько обиженный моим недоверием. – Всю ночь он этого Рейнольдса звал. Сестра еще жаловалась, что у ней имя из головы нейдет. А что я всегда говорил: сжечь пора колледжскую больницу. Этакое скверное место. Что до Рейнольдса, я знавал одного в молодости – он камнями в пехотинцев швырялся. Дьявольская натура, мистер Кларк; как есть дьявольская.

– Упоминал ли он Рейнольдса раньше? – вслух спросил я сам себя. – Может, это родственник или…

Тем временем экзальтация мистера Вильсона прошла. Он в недоумении уставился на меня:

– Так мистер По был вашим другом, сэр?

– Да, другом. И другом всех своих читателей.

На сем я поспешно распрощался с мистером Вильсоном, не забыв поблагодарить за столь существенную услугу. Действительно, мне довелось узнать последнее слово, произнесенное Эдгаром По на этой земле (или одно из последних – не важно). Пожалуй, теперь мне будет что противопоставить убийственной критике; у меня появилось противоядие от выпадов прессы. Одно-единственное слово означает наличие тайны, которую я должен раскрыть.

Рейнольдс!

Сколько часов я провел, перечитывая письма Эдгара По, а также рассказы и стихи, с целью обнаружить хотя бы намек на Рейнольдса! Приглашения на выставки и билеты на концерты пропадали втуне; в Балтимор с гастролями приехала Дженни Линд, «шведский соловей», но даже перспектива послушать ее не подвигла меня оторваться от книг. Зато временами я почти слышал голос отца, требующего забыть про По и заняться чтением профессиональной литературы. Отец наверняка сказал бы что-нибудь вроде: «Молодому человеку не худо бы затвердить, что Трудолюбие и Предприимчивость шаг за шагом непременно добьются того же, чего Талант добивается с ходу, а еще многого, чего Талант не добьется никогда. Талант нуждается в Трудолюбии не меньше, чем Трудолюбие – в Таланте». Всякий раз, открывая очередную страницу По, я будто ссорился с отцом; мне казалось, он готов отобрать у меня книги. Не то чтобы ощущение было неприятное; сказать по правде, этот воображаемый спор меня только подстегивал. Вдобавок, будучи деловым человеком, я обещал Эдгару По, как своему предполагаемому клиенту, поддержку и защиту. Возможно, отец похвалил бы меня.

Хэтти Блум в тот период частенько наведывалась в «Глен-Элизу» вместе со своей тетей. Недовольство моим недавним проступком, если и имело место, либо прошло само собой, либо женщины его подавили. Хэтти была, как всегда, предупредительна и разговорчива. Что до миссис Блум, ее обычная бдительная настороженность возросла; миссис Блум казалась вездесущей, как тайный агент. Разумеется, в силу моей озабоченности расследованием, помноженной на вечную наклонность умолкать, когда говорят другие, Хэтти и миссис Блум, находясь в «Глен-Элизе», волей-неволей чаще обращались друг к другу, нежели ко мне.

– Не понимаю, Квентин, как вы тут живете, – сказала Хэтти, запрокинув головку и устремив взгляд на высокий куполообразный потолок. – Вот я бы ни за что не смогла жить одна в таком огромном доме, как «Глен-Элиза». Чтобы остаться один на один с таким пространством, нужна смелость. Не правда ли, тетя?

Миссис Блум усмехнулась:

– Наша дорогая Хэтти ужасно скучает, если я оставляю ее хотя бы на часок. Разумеется, в доме всегда находится прислуга, но она не в счет.

Из холла появилась моя собственная прислуга и налила дамам свежего чаю.

– Дело не в этом, тетушка! А в том, что теперь, когда все мои сестры покинули родительский дом… – Хэтти вдруг замолчала и покраснела, что было ей совсем несвойственно.

– Поскольку вышли замуж, – вполголоса продолжила тетя Блум.

– Да-да, – после затяжной паузы выдал я, поскольку обе дамы явно ждали моей реплики.

– Теперь, когда все три мои сестры покинули родительский дом, – Хэтти предприняла вторую попытку, – временами он кажется совсем пустым, и у меня чувство, будто я должна защищаться, сама не знаю от кого или от чего. У вас, Квентин, не бывает такого чувства?

– Никогда. Зато, дорогая мисс Хэтти, меня никто и не тревожит. Я огражден от суеты и шума, от чужих забот.

– Ах, тетя! – Хэтти с веселым видом обернулась к миссис Блум. – Должно быть, я слишком люблю суету и шум! Вам не кажется, что для Балтимора мы, Блумы, слишком горячи?

Теперь я должен сказать несколько слов о миссис Блум. В тот вечер она сидела в кресле перед камином, а держалась так, будто под нею был королевский трон, а на пышных покатых плечах – не шаль, а горностаевая мантия. Так вот, тете Блум не повредит дополнительная характеристика, ибо влияние этой дамы отнюдь не умаляется по мере развития нашей истории. Итак, миссис Блум принадлежала к той разновидности дам, решительность которых терпит крах при выборе шляпки или очередности светского визита, зато никогда не подводит при желании устыдить собеседника, причем тем же небрежным тоном, каким критикуется званый обед соперницы. Например, однажды, придя ко мне, миссис Блум нашла повод весьма бесцеремонно обронить:

– Не правда ли, Квентин, большая удача, что Питер Стюарт именно вас выбрал себе в деловые партнеры?

– Что вы имеете в виду, миссис Блум?

– Как он умен, этот Питер Стюарт! Что за деловая хватка! Питер Стюарт не витает в облаках; он решительный молодой человек. Вы, Квентин, в этом тандеме – младший брат; разумеется, я выражаюсь аллегорически. Скоро вы будете иметь полное право гордиться собственным сходством с Питером по всем статьям. – Миссис Блум одарила меня улыбкой. Я улыбнулся в ответ. – С нашей Хэтти и ее сестрами такая же ситуация, – продолжала миссис Блум. – Когда-нибудь Хэтти будет иметь в обществе не меньший успех – разумеется, я говорю о том времени, когда она выйдет замуж.

Миссис Блум глотнула обжигающего чаю. Хэтти отвернулась. Тетка была единственным человеком в мире, способным лишить Хэтти обаятельной самоуверенности. Меня это всегда злило.

Я положил ладонь на подлокотник кресла, в котором устроилась Хэтти, рядом с ее рукой, и сказал:

– Попомните мое слово, миссис Блум: когда это время настанет, сестры будут учиться у мисс Хэтти, как стать лучшими из жен и матерей. Еще чаю, миссис Блум?

В их присутствии я никогда не упоминал об Эдгаре По, боясь, как бы тетя Блум не подыскала случая проинформировать Питера или черкнуть пару встревоженных строк моей двоюродной бабке, с которой дружила с юности. Поэтому я облегченно вздыхал каждый раз, когда совместное с миссис Блум времяпрепровождение заканчивалось, и поздравлял себя с тем, что не проболтался о своих изысканиях. Странным образом такое словесное воздержание заставляло меня возобновить расследование, едва за Хэтти и миссис Блум закрывалась дверь.

Войдя однажды в омнибус, я услышал от кондуктора очень неучтивое «Эй, вы!» – словно был пойман на сплевывании табачной жвачки прямо под ноги.

Все оказалось проще – я забыл про билет. «Неблагоприятное начало», – подумал я. Исправив дело с билетом, кондуктор внимательно изучил портрет По и сообщил, что не знает этого человека.

Надо заметить, портрет, напечатанный после смерти По, не отличался качественностью исполнения. Впрочем, художник изобразил главное – темные усы в нитку, вовсе не волнистые в отличие от волос на голове; ясные миндалевидные глаза с почти магнетической тревогой во взгляде; широкий лоб, которому как бы тесно в пределах висков (под определенным углом казалось, что По вовсе не имеет волос, но состоит из одного лба).

Двери закрылись, я плюхнулся на сиденье под напором вошедших пассажиров, и вдруг какой-то низенький коренастый мужчина зацепил меня концом зонтика.

– Извините! – сказал я.

– Кажется, я видел этого человека. Причем именно в сентябре, как вы и говорили кондуктору.

– Неужели, сэр?

Неизвестный сообщил, что почти каждый день ездит этим омнибусом и помнит человека, очень похожего на изображенного на портрете. Они с ним выходили на одной остановке.

– Он врезался мне в память, потому что просил помочь. Хотел узнать адрес некоего доктора Брукса, если не ошибаюсь. А я не справочное бюро – я зонты починяю.

Я поспешно согласился с последним комментарием, хотя и не знал, мне он адресован или Эдгару По. Что касается доктора Натана Ковингтона Брукса, имя это я слышал – как, по всей вероятности, и Эдгар По. Доктор Брукс был издатель, он напечатал несколько лучших рассказов и стихотворений По, чем способствовал знакомству балтиморцев с творчеством великого поэта. Наконец-то у меня появилось реальное доказательство того, что Эдгар По не растворился в балтиморском воздухе!

Лошади замедлили бег – приближалась очередная остановка, я поднялся с сиденья. Я поспешил обратно в контору, где хранилась адресная книга. Было шесть часов вечера; по моим подсчетам, Питер должен был уже уйти. Однако я ошибся.

– Дорогой друг! – раздалось над плечом. – Чего это ты испугался? Чуть из сюртука не выпрыгнул!

– Это ты, Питер! – Я сразу замолчал, осознав, что говорю срывающимся голосом, как после бега. – Я только… я уже ухожу.

– А у меня сюрприз. – Питер широко улыбнулся и, держа трость, точно скипетр, преградил мне дорогу, для верности схватив за плечо. – Нынче я даю званый ужин. Соберутся наши с тобой друзья, Квентин. Это почти экспромт, я ничего не планировал, да только сегодня день рождения одной особы, которая крайне…

– Видишь ли, я только… – нетерпеливо перебил я, но, увидев, как блеснули глаза моего партнера, воздержался от объяснений.

– Что, Квентин? – Питер обвел комнату медленным, нарочито подозрительным взглядом. – На сегодня с делами покончено. Или тебе срочно куда-то понадобилось? Куда, если не секрет?

– Нет, – пробормотал я, ощущая, как щеки заливаются краской. – Мне никуда не надо.

– Вот и отлично. Пойдем!

Питер собрал множество знакомых. Праздновали двадцатитрехлетие Хэтти Блум. Как я мог забыть про ее день рождения? Меня мучило горькое раскаяние в собственной бесчувственности. Раньше я подобной забывчивостью не страдал. Неужели я так далеко забрел в своих изысканиях, что даже самые приятные развлечения и самые дорогие друзья остались в стороне? Ничего – вот только наведаюсь к доктору Бруксу, и на этом моя миссия будет выполнена.

В тот вечер в доме у Питера собрались самые уважаемые, самые почтенные леди и джентльмены Балтимора. Однако я предпочел бы оказаться в камере ужасов Музея мадам Тюссо или в каком-нибудь аналогичном месте – словом, где угодно, только бы не слушать эти тягучие светские разговоры ни о чем. Особенно несносными они казались теперь, когда у меня было столь важное, столь срочное дело!

– Как вы можете? – вдруг раздалось в мой адрес. Говорила крупная полнокровная женщина, за этим изысканным ужином сидевшая точнехонько напротив меня.

– Могу что?

– Подумать только, – игриво простонала она, – чтобы джентльмен смотрел на меня – даму почтенных лет, – когда рядом сидит настоящая красавица! – И она указала на Хэтти.

Конечно, я не смотрел на полнокровную даму, во всяком случае, не рассматривал ее. Я просто впал в обычное состояние, иными словами, уставился прямо перед собой.

– Действительно, я здесь будто в розарии, – учтиво сказал я.

Хэтти не покраснела. Эта ее черта – не краснеть от комплиментов – всегда мне очень нравилась.

Заговорщицким шепотом Хэтти выдала:

– Вы, Квентин, не сводите взгляда с часов, вот и проигнорировали нашу главную гостью – утку, тушенную с диким сельдереем. Неужели мистер Стюарт, этот образчик трудолюбия, не мог хотя бы на сегодняшний вечер освободить вас от работы?

Я улыбнулся:

– Питер тут ни при чем. Но я и правда почти не притрагивался к еде. Что-то в последнее время аппетит совсем пропал.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю