Текст книги "Клуб любителей книг и пирогов из картофельных очистков"

Автор книги: Мэри Шеффер

Соавторы: Энни Бэрроуз
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– Это здесь вы познакомились с Кристианом Хеллманом?

Доуси удивился, но подтвердил, что да, здесь.

– А какой он был?

Я хотела представить себе всю сцену, но считала, что спросила зря, ведь мужчины совсем не умеют рассказывать друг о друге. Однако у Доуси получилось.

– Обычный немец, высокий блондин с голубыми глазами, – ответил он, – только умеющий сострадать.

С Амелией и Кит мы несколько раз ходили в город пить чай. Я полностью разделяю восторги Си-Си относительно вида на Сент-Питер-Порт со стороны моря. Гавань, город, круто взбирающийся в небо, вероятно, одни из красивейших в мире. Витрины магазинов на главной улице и улице Поллет ослепительно сверкают стеклами и заново наполняются товарами. Сент-Питер-Порт, конечно, не в лучшем виде – многие здания нужно восстанавливать, – но в воздухе, в отличие от нашего несчастного Лондона, не витает смертельной усталости. Наверное, благодаря яркому свету, чистому воздуху, цветам, растущим повсюду – в полях, по обочинам, между камнями мостовых.

Поистине, чтобы видеть мир, нужно быть ростом с Кит. Она великий мастер замечать то, что даже я наверняка пропустила бы, – бабочек, пауков, крошечные цветочки на миллиметр от земли, неразличимые рядом со стенами огненной фуксии и бугенвиллеи. Вчера я встретила Кит и Доуси. Они тихо, как воры, сидели на корточках в траве у ворот. Но ничего не воровали, а следили, как дрозд тянет червяка из земли. Червяк героически сопротивлялся, и мы втроем молча ждали, пока дрозд отправит его себе в глотку. Никогда не видела весь процесс целиком. Отвратительно.

Кит иногда берет с собой в город маленькую коробочку – картонную, перевязанную веревкой, с ручкой из красной шерсти. Даже когда мы пьём чай, она держит ее на коленях и всячески оберегает. В коробке нет отверстий для воздуха, значит, там точно не хорек. Или?.. О господи! Дохлый хорек? Хотела бы я знать, что там, но спрашивать, разумеется, нельзя.

Мне тут очень нравится, я достаточно освоилась и могу начать работать. И начну, как только вернусь с вечерней рыбалки с Эбеном и Илаем.

С любовью к тебе и Пьерсу, Джулиет

Джулиет – Сидни

30 мая 1946 года

Дорогой Сидни!

Помнишь пятнадцать уроков совершенной мнемоники Сидни Старка? Ты сказал, что строчить во время интервью в блокноте невежливо и непрофессионально и ты позаботишься, чтобы я тебя не позорила. Отвратительная назидательность, но я хорошо усвоила твои уроки. Можешь взглянуть на результат.

Вчера вечером я впервые побывала на заседании клуба любителей книг и пирогов из картофельных очистков. Оно проводилось в гостиной Кловиса и Нэнси Фосси (с периодическими выплесками на кухню). Выступал новый член клуба, Джонас Скитер, рассказывал о «Медитациях» Марка Аврелия.

Мистер Скитер встал, окинул собрание суровым взглядом и объявил, что приходить не хотел, а бессмысленную книжку Марка Аврелия прочитал исключительно под давлением стариннейшего дорогого, но теперь уже бывшего друга Вудроу Катера, после того как тот совершенно застыдил его за невежество. Все повернулись к Вудроу. Тот сидел потрясенный, с разинутым ртом. Джонас Скитер продолжал:

– Как-то Вудроу шел мимо огорода, где я складывал компостную кучу. В руках у него была маленькая книжица. Он сказал, что только сейчас дочитал ее и хотел бы дать мне. Книжица, мол, очень глубокая.

«Вудроу, мне не до глубин», – отозвался я. «Ты просто обязан найти время, Джонас, – сказал он. – Когда ты это прочитаешь, наши беседы у «Чокнутой Иды» станут намного интересней. Нам будет веселее за пинтой пива».

Его слова меня задели, что скрывать. Друг детства заносится передо мной – лишь потому, что он тут у вас книжки читает, а я нет. Раньше я закрывал на это глаза – каждому свое, говаривала моя матушка. Но тут он перешел границы. Оскорбил, можно сказать. Поставил себя выше моего.

«Джонас, – вещал Вудроу, – Марк был римский император и великий воин. А книга его про то, о чем он думал, сражаясь с варварами, – те прятались в лесу и хотели римлян убить. И Марк, хотя ему было не до того из-за проклятых ква-и, все же нашел время записать свои мысли. Очень, очень сложные мысли, Джонас, а для нас довольно-таки поучительные».

Короче, проглотил я обиду и взял эту чертову книжонку, но сегодня пришел сказать: стыдно, Вудроу! Стыдно ценить книгу выше друга детства!

Нет, я ее прочитал и вот что думаю. Этот ихний Марк Аврелий настоящая старая баба – все мерил да мерил температуру у своей совести и сознания. Размышлял: что сделал, чего не сделал? Прав был – или не прав? Или все остальные в мире дураки? Или он сам? Нет, это кругом дураки, и он их научит жизни. А уж скряга! Ни одну мыслишку даром не потратил, каждую превратил в проповедь. Бьюсь об заклад, старый пень помочиться не мог без…

Кто-то ахнул:

– Помочиться! Сказать такое при дамах!

– Пусть извинится! – вскричал кто-то еще.

– Не за что ему извиняться, он пришел высказаться. Это его мнение, нравится вам или нет!

– Вудроу, как ты мог обидеть старого друга?

– Стыдно, Вудроу!

Вудроу встал. В комнате стало очень тихо. Джонас и Вудроу сошлись в центре комнаты. Джонас протянул товарищу руку, тот хлопнул его по спине, и они вдвоем, рука об руку, отправились к «Чокнутой Иде». Надеюсь, это все-таки паб, и вполне нормальный.

С любовью. Джулиет

Р. S. Доуси – единственный член клуба, кого это развеселило. Он слишком вежлив и не смеялся в голос, но плечи его тряслись. По реакции остальных я поняла, что заседание было интересным, но не из ряда вон.

Еще раз люблю, Джулиет

Джулиет – Сидни

31 мая 1946 года

Дорогой Сидни!

Пожалуйста, прочти прилагаемое письмо. Мне его просунули под дверь сегодня утром.

Дорогая мисс Эштон!

Мисс Прибби сказала, что Вы интересуетесь немецкой оккупацией, так вот Вам мое письмо.

Я человек маленький, но хотя мама и говорит, что я еще не дожил до своего звездного часа, он у меня был. Просто я ей не рассказывал. Я чемпион по свисту, выигрывал конкурсы и призы. А во время оккупации с помощью своего таланта лишал мужественности врага.

Когда мама засыпала, я тайком выбирался из дома и тихонько доходил до немецкого борделя (извиняюсь за выражение) на Сомаре-стрит. Прятался в темноте, дожидался, пока кто-нибудь из солдат выйдет после свидания. Не знаю, в курсе ли дамы, но мужчины в такие минуты не на пике формы. Солдат шел в казарму, нередко при этом насвистывая. Я неслышно шел сзади, насвистывая тот же мотив (только намного лучше). Солдат прекращал свистеть – а я нет. Солдат замирал, заподозрив, что его преследуют. Но кто? Он начинал оглядываться, а я прятался где-нибудь в дверном проеме. Солдат, никого не увидев, шел дальше, но больше уже не свистел. А я насвистывал неумолимо. Солдат останавливался – я остананавливался тоже. Он ускорял шаг, но я твердо шагал следом и свистел. Солдат пускался бегом, пулей влетал в казармы, а я возвращался к борделю ждать следующего немца. Наверняка на другой день многие не могли полноценно исполнять свои обязанности. Понимаете?

А теперь я, извиняюсь, скажу еще кое-что о борделях. Не верю, что молодые дамы шли туда по собственной воле. Их присылали с оккупированных территорий Европы, как и рабочих «Организации Тодта». Работа ведь не из приятных. К чести солдат надо сказать, что они требовали от немецких властей выдавать женщинам дополнительное питание, такое же, как жителям острова на тяжелых работах. Я сам видел, как дамы делились едой с рабочими «Организации Тодта», когда тех выпускали ночами на поиски пропитания.

Моя тетя, родная сестра моей матери, живет на Джерси. После войны она смогла приехать погостить – к сожалению. И вот тетя рассказала жуткую историю.

После высадки союзников немцы решили отослать женщин из борделя назад во Францию, в Сен-Мало, на пароходе. Море в тех местах своенравное, коварное. Пароход выбросило на скалы, и все утонули. Представьте этих несчастных – как их желтые волосы («крашеные стервы!», назвала их тетя) полощутся в воде, липнут к скалам. «Поделом проституткам», – сказала тетя, и они с мамой рассмеялись.

Это было невозможно перенести! Я вскочил со стула и намеренно опрокинул на них чайный столик. И еще обозвал старыми крысами.

Тетя заявила, что ноги ее больше не будет в нашем доме, а мама с тех пор со мной не разговаривает. В доме стало очень спокойно.

Искренне Ваш, Анри А. Тоуса

Джулиет – Сидни

6 июня 1946 года

М-ру Сидни Старку

«Стивенс и Старк Лтд»

Сент-Джеймс-плейс, 21

Лондон SW1

Дорогой Сидни!

Вчера вечером я с трудом поверила собственным ушам, услышав в телефонной трубке твой голос! Как мудро было с твоей стороны не сказать мне, что ты летишь домой, ты ведь знаешь, до чего я боюсь самолетов, – даже когда они не сбрасывают бомбы. Счастлива, что нас разделяет не пять океанов, а всего лишь один канал. Приедешь в гости, когда сможешь?

Изола – как лошадь, под прикрытием которой охотник подкрадывается к дичи, даже лучше. Она привела ко мне семь человек с историями об оккупации. Стопка бумаг с записями растет, но пока это только записи. Не знаю, выйдет ли из них книга, – и если да, то какая.

Кит теперь иногда проводит со мной утро. Приносит камешки или ракушки, сидит тихо – ну, относительно – на полу и играет с ними, а я работаю. Потом мы собираем обед и идем на море. А в сильный туман играем дома – в салон красоты (причесываем друг друга, пока волосы не затрещат) или в мертвую невесту.

Мертвая невеста – игра несложная, примерно как змеи и лестницы, правила проще некуда. Невеста закутывается в кружевную занавеску, прячется в корзине для белья и лежит как мертвая, а несчастный жених ее ищет. Обнаружив любимую мертвой в корзине для белья, он начинает громко рыдать. Тогда и только тогда невеста выпрыгивает из корзины с криком «Сюрприз!» и бросается ему на шею. Все радуются, улыбаются, целуются. Хотя лично я считаю, что их брак обречен.

Я всегда знала, что детей тянет к страшному, но не уверена, стоит ли поощрять этот интерес. Боюсь спрашивать у Софи, не слишком ли мрачна игра в мертвую невесту для четырехлетней девочки. Вдруг она скажет «да»? Придется прекратить играть, а я не хочу. Мне мертвая невеста нравится.

Так много вопросов возникает, когда общаешься с маленьким ребенком. Например, если человек часто скашивает глаза к переносице, могут они так и остаться или это предрассудок? Моя мама говорила, что могут, и я верила, но Кит – ребенок из более крепкого теста и сомневается.

Я изо всех сил пытаюсь вспомнить, как воспитывали меня (хотя, судя по результатам, с моих родителей едва ли следует брать пример). Меня совершенно точно шлепали, когда я за столом плевалась горохом в миссис Моррис, но больше, собственно, в памяти ничего не сохранилось. Возможно, она получала по заслугам? Не похоже, чтобы Кит вредило обилие воспитателей. Оно определенно не сделало ее пугливой или застенчивой. Вчера я спросила мнение Амелии. Та улыбнулась: ребенок Элизабет ни при каких обстоятельствах не мог стать пугливым и застенчивым. А потом рассказала чудесную историю. Ее сына Йена собирались отослать учиться в Англию, а он не хотел и решил убежать из дома. Посоветовался с Джейн и Элизабет. Последняя уговорила его купить у нее для побега лодку, которой, к несчастью, у нее не было, – но она об этом умолчала. И построила лодку за три дня. В назначенный день ее оттащили к берегу, и Йен поплыл. Элизабет и Джейн махали ему вслед платочками. Примерно через полмили лодка начала тонуть – стремительно. Джейн хотела бежать за отцом, но Элизабет заявила, что на это нет времени, и вообще она виновата, ей и спасать. Сняла башмаки, бросилась в воду, доплыла до Йена. Вместе они дотолкали обломки до берега, и Элизабет отвела Йена в дом сэра Эмброуза – сушиться. Вернула деньги и, пока они сидели у камина, а от их одежды шел пар, мрачно изрекла: «Придется украсть лодку, вот и все». Но Йен уже решил, что проще поехать в школу, о чем и сообщил матери.

Знаю, тебе потребуется куча времени на приведение дел в порядок. Но если выдастся свободная минутка, поищешь альбом бумажных кукол? В роскошных вечерних платьях, пожалуйста.

Думаю, Кит начинает меня любить – гладит по коленке, когда проходит мимо.

С любовью, Джулиет

Джулиет – Сидни

10 июня 1946 года

Дорогой Сидни!

Только что получила замечательную посылку от твоей новой секретарши. Ее что, действительно зовут Билли Би Джоунз? Неважно, все равно она гений, нашла для Кит целых два альбома бумажных кукол, и не каких-нибудь обычных, а Грету Гарбо и персонажей из «Унесенных ветром», много-много страниц очаровательных платьев, шуб, шляп, боа – прелесть, прелесть! Билли Би даже сообразила прислать ножницы с тупыми концами, а в мою глупую голову это не пришло. Кит сейчас ими вырезает.

Это не письмо, а благодарственная записка. Я и Билли Би напишу, отдельно. Где тебе удалось отыскать такое сокровище? Она кругленькая, уютная, по-матерински заботливая? Такой я ее представляю. В посылке от нее записка, где сказано, что глаза не останутся косыми – это бабкины сказки. Кит в восторге и собирается просидеть со скошенными глазами до ужина.

Люблю тебя, Джулиет

Р.S. Хочу особо отметить, что, вопреки клеветническим измышлениям из твоего последнего письма, мистер Доуси Адамс фигурирует отнюдь не во всех моих историях. Заметь, сегодня я не написала о нем ни слова. Мы не виделись с вечера пятницы, когда он приходил за Кит. Он застал нас в лучших нарядах и драгоценностях, мы маршировали по комнате под торжественную музыку из граммофона. Кит быстро смастерила для Доуси плащ из кухонного полотенца, и он немного помаршировал с нами. Думаю, кто-то из его предков был аристократом, Доуси умеет благосклонно взирать в пустоту как настоящий герцог.

Письмо, полученное на Гернси 12 июня 1946 года

Эбену или Изоле или любому из членов книжного клуба

Гернси, Нормандские острова, Великобритания.

(Доставлено Эбену 14 июня 1946 года)

Дорогой гернсийский книжный клуб!

Приветствую вас всех – людей, дорогих сердцу моей подруги Элизабет Маккенны. Пишу с прискорбным известием: в марте 1945 года Элизабет была казнена в концентрационном лагере Равенсбрюк.

Перед освобождением лагеря русскими войсками эсэсовцы грузовиками свозили в крематорий и жгли в печах документы. Я боялась, что вы можете так и не узнать о судьбе Элизабет.

Она часто рассказывала об Амелии, Изоле, Доуси, Эбене и Букере. Фамилий не помню, но имена Эбен и Изола достаточно редкие, поэтому надеюсь, что вас легко будет найти.

Она нежно любила вас и благодарила небо за то, что ее дочь Кит вверена вашим заботам, что за нее можно быть спокойной. Пишу, чтобы вы и ее девочка знали, какую силу духа демонстрировала Элизабет в лагере. А еще она обладала особым даром помогать ненадолго забыть о том, где мы находимся. Она стала мне другом, а в тех условиях лишь дружба и позволяла сохранять человеческий облик.

Я сейчас нахожусь в хосписе Лафорет, это Лувье, Нормандия. Мой английский еще очень плох. Сестра Тувье, которая пишет под мою диктовку, одновременно исправляет ошибки.

Мне двадцать четыре года. В 1944-м в городе Плуа в Бретани меня с целой стопкой поддельных продуктовых карточек поймали гестаповцы. Допросили, избили, отправили в Равенсбрюк. Поместили в одиннадцатый блок. Там я и познакомилась с Элизабет.

Расскажу, как все было. Однажды вечеров она подошла ко мне и назвала по имени: Реми. Услышать свое имя было очень приятно. Элизабет сказала:

– Идем со мной. У меня для тебя чудесный подарок.

Я не поняла, о чем она, но поспешила вслед за ней в конец барака. Одно окно было разбито и заткнуто газетами, Элизабет их вытащила. Мы вылезли через окно и побежали к Лагерштрассе.

Чудесный подарок оказался небом, видневшимся над стеной. Оно полыхало огнем: красные, фиолетовые тучи были подсвечены снизу темным золотом. Они бежали по небу, клубились, меняли форму и цвет. Мы стояли и смотрели, взявшись за руки, пока не наступила кромешная темнота.

Те, кто там не был, вряд ли поймут, как много это для меня значило – пережить вместе такие прекрасные, мирные минуты.

В нашем одиннадцатом блоке содержалось около четырехсот женщин. Перед бараками была гаревая дорожка, где нас выстраивали на поверку дважды в день, в полшестого утра и вечером после работы. Женщины из каждого барака стояли квадратами по сто – десять женщин в десять рядов. Эти квадратные колонны тянулись и вправо от нас, и влево, далеко-далеко, так, что в тумане конца не увидишь.

Мы спали на деревянных нарах в три ряда. Соломенные тюфяки пахли кислым, кишели клопами и вшами. Ночью по ногам бегали большие желтые крысы. Слава богу, надзиратели не выносили крыс и вони, так что поздно вечером и ночью к нам не заглядывали.

Элизабет часто рассказывала об острове Гернси и книжном клубе. Мне все это казалось настоящим раем. На нарах мы дышали тяжелым, загустевшим от болезней и грязи воздухом, но, слушая Элизабет, я будто ощущала свежий морской ветерок и аромат фруктов, нагретых на солнце. Теоретически невозможно, но я не помню в Равенсбрюке ни единого солнечного дня… Еще я любила слушать про то, как из-за жареной свиньи возник ваш клуб. Еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Но смех в бараке до добра не доводил.

У нас было несколько кранов с холодной водой, где помыться. Раз в неделю водили в душ, выдавали кусок мыла. Необходимая вещь, потому что больше всего на свете мы боялись грязи, заразы. Заболевшие не могли работать и становились не нужны, их умерщвляли.

Мы с Элизабет вместе с нашей группой каждое утро в шесть часов шли работать на фабрику «Сименс». Она находилась за стенами лагеря. На фабрике мы толкали тележки к железной дороге и перегружали тяжелые металлические пластины на платформы. В полдень получали гороховую болтушку с мукой, а к шести вечера возвращались в лагерь на поверку и ужин – суп из репы.

Мы делали что прикажут, и однажды нам велели рыть траншею для хранения картошки зимой. Наша подруга Алина украла картофелину, но уронила ее на землю. Работы остановили, надзиратель стал искать вора.

Алина страдала отслоением роговицы, если бы надзиратели это заметили, решили бы, что она слепнет. Такого нельзя было допустить. Элизабет без раздумий взяла вину на себя, и ее поместили в карцер на неделю.

Камеры в карцере крохотные. Пока Элизабет сидела там, охранник однажды распахнул двери во все камеры и начал поливать заключенных сильной струей воды из шланга. Элизабет сбило с ног, но ей все же повезло: сложенное одеяло не намокло. Она, когда смогла встать, укуталась, легла и согрелась. А вот молоденькой беременной девушке в соседней камере сил встать не хватило. Она замерзла и ночью умерла на полу.

Я, наверное, рассказываю лишнее, то, о чем знать не хочется. Но я обязана донести до вас правду о жизни Элизабет в лагере – и как она изо всех сил стремилась оставаться доброй и смелой. По-моему, это важно и для ее дочери.

Теперь – о ее гибели. У большинства через несколько месяцев пребывания в лагере менструации прекращались. Но у некоторых – нет. Лагерные врачи на такой случай ничего не выдавали – ни тряпок, ни марлевых прокладок, ни мыла. Женщины просто терпели, что по ногам течет кровь.

Надзирателей это тешило: такая гадость! Повод лишний раз наорать, ударить. Однажды на вечерней поверке надзирательница Бинта принялась кричать на одну несчастную девочку. Вопила, грозила плеткой. Потом начала бить.

Элизабет выскочила из строя мгновенно – молниеносно. Выхватила плетку из рук Бинты и стала хлестать ее, удар за ударом. Прибежали охранники. Двое прикладами повалили Элизабет на землю. А после бросили в грузовик и увезли опять в карцер.

Один охранник мне рассказал, что на следующее утро солдаты встали квадратом вокруг Элизабет и вывели ее из камеры. За стенами лагеря росли тополя. Их ветви смыкались дугой, и Элизабет гордо прошла под ними. Встала на колени на землю, и ей выстрелили в затылок.

Здесь я закончу. Я часто ощущала ее присутствие рядом, когда болела после лагеря. У меня был жар, и мне казалось, будто мы с ней плывем к Гернси в маленькой лодке. Мы мечтали об этом в Равенсбрюке – как будем жить в ее коттедже вместе с маленькой Кит. Мечты помогали мне заснуть.

Надеюсь, и вы ощущаете ее присутствие, ни сила воли, ни рассудок, ни присутствие духа не покидали ее ни на минуту – но жестокость переполнила чашу ее терпения.

Примите мои наилучшие пожелания, Реми Жиро

Записка от сестры Сесиль Тувье, приложенная к письму Реми

Вам пишет сестра Сесиль Тувье. Я настояла том, чтобы Реми отдохнула. Не хотела позволять ей так долго писать, но она упорствовала.

Она умолчала о том, как была больна, но я скажу. За несколько дней до того, как русские вошли в Равенсбрюк, звери немцы выгнали туда всех, кто еще мог ходить. Открыли ворота и вытолкали на разоренные пустоши: «Прочь. Идите – ищите войска союзников».

Истощенные, изголодавшиеся женщины много миль брели без еды и воды. От урожая в полях к тому времени ничего не осталось. Этот печальный путь стал маршем смерти. Сотни женщин умерли по дороге.

Через пару дней Реми так опухла от голода, что больше не могла двигаться. Она легла на землю и стала ждать смерти. К счастью, ее нашли американские солдаты. Они пробовали накормить ее, но тело не принимало пищи. Реми отнесли в полевой госпиталь, где ей дали койку и откачали из тела целые кварты воды. Она провела в госпитале много месяцев и наконец поправилась достаточно для того, чтобы ее можно было переправить к нам в хоспис. В день поступления она весила меньше шестидесяти фунтов. Иначе, конечно, написала бы вам раньше.

Я верю, что теперь, когда письмо написано и долг перед подругой исполнен, она начнет по-настоящему поправляться. Вы, разумеется, можете ей писать, но прошу, не задавайте вопросов про Равенсбрюк. Самое лучшее для нее сейчас – поскорее обо всем забыть.

Искренне Ваша, сестра Сесиль Тувье

Амелия – Реми Жиро

16 июня 1946 года

М-ль Реми Жиро

Хоспис Лафорет

Лувье

Франция

Дорогая мадемуазель Жиро!

Спасибо, что написали нам – так великодушно с Вашей стороны. Представляю, насколько это тяжело – вспоминать пережитый кошмар и смерть Элизабет. Мы молились о ее возвращении, но правда все же лучше неизвестности. Мы очень рады узнать о Вашей дружбе с Элизабет и о том, каким утешением вы служили друг другу.

Нельзя ли мне и Доуси Адамсу приехать навестить Вас? Нам бы очень хотелось, но мы боимся Вас потревожить. Мечтаем познакомиться с Вами – и у нас есть к Вам предложение. Однако еще раз подчеркиваю, если наш визит в тягость, мы не станем Вас беспокоить.

Благослови Вас Бог за храбрость и доброту.

Искренне Ваша, Амелия Моджери

Джулиет – Сидни

16 июня 1946 г

Дорогой Сидни!

Каким утешением было услышать от тебя: «Черт, черт их всех раздери на кусочки!» По-честному, что еще скажешь? Смерть Элизабет – ужасная подлость, и все тут.

Наверное, странно оплакивать незнакомого человека. Но я оплакиваю. Присутствие Элизабет ощущалось здесь постоянно. Она везде, не только в коттедже, но и в библиотеке Амелии, куда натаскала книг, и в кухне Изолы, где помогала готовить отвары. Все даже сейчас говорят об Элизабет в настоящем времени, и я убедила себя, что она вернется. Мне так хотелось с ней познакомиться.

Впрочем, другим хуже. Вчера встретила Эбена – совсем постарел. Хорошо, что с ним Илай. Изола исчезла. Амелия говорит, это ее способ лечить душевные раны.

Доуси и Амелия решили поехать в Лувье и попробовать уговорить м-ль Жиро погостить на Гернси. В ее письме есть душераздирающий момент: Элизабет в лагере помогала ей заснуть, рассказывая, как они вместе будут жить на Гернси. По словам м-ль Жиро, это было как мечты о рае. Бедная девочка заслужила рай; ад она уже прошла.

Когда они уедут, Кит останется на моем попечении. Мне так грустно за нее: никогда не узнает матери, только по рассказам. Кроме того, ее будущее туманно, по закону она теперь сирота. Мистер Дилвин успокаивает: для принятия решения полно времени. «Давайте пока не будем ни о чем беспокоиться». Ты когда-нибудь слышал такое от банкиров и попечителей? Благослови его небеса.

Со всей любовью, Джулиет

Джулиет – Марку

17 июня 1946 года

Дорогой Марк!

Мне жаль, что наш вчерашний разговор так плохо закончился. Трудно передать оттенки смысла, когда громко вопишь в трубку. Но я действительно не хочу, чтобы ты приезжал в эти выходные, – что никак не связано с тобой. Моих друзей постиг тяжелейший удар. Элизабет была центром их жизни; известие о ее гибели потрясло нас всех. Странно – я представляю, как ты читаешь эту фразу, и вижу на твоем лице недоумение: какое отношение смерть незнакомой женщины имеет ко мне и твоим планам на выходные? Однако имеет. Я словно потеряла очень дорогого и близкого человека. Я в трауре.

Теперь тебе немножко яснее?

Твоя Джулиет

Доуси – Джулиет

21 июня 1946 года

Мисс Джулиет Эштон

Грандмэнор, коттедж Ля Буви

Сент-Мартинс, Гернси

Дорогая Джулиет!

Мы в Лувье, но к Реми пока не ходили. Путешествие очень утомило Амелию, перед посещением хосписа она хочет как следует выспаться.

Ехать по Нормандии было страшно. Вдоль городских дорог сплошь руины, груды камня, искореженного металла – следы бомбежек. Тут и там, на большом расстоянии друг от друга, уцелевшие дома, похожие на почерневшие, полусгнившие зубы. Во многих местах нет фасадов и видны цветочки на обоях, кровати, кое-как стоящие на покосившемся полу. Я теперь понимаю, до чего повезло Гернси.

На улицах проложили поверх руин дороги из плотной металлической сетки. Люди разбирают завалы и увозят камни, кирпичи на тачках и тележках. За пределами городов поля и рощи изрыты воронками взрывов.

Смотреть на деревья невозможно, разрывается сердце. Ни одного высокого тополя, вяза, каштана – лишь обугленные пни, не дающие тени.

М-р Пьяже, хозяин местной гостиницы, рассказал, что немецкие инженеры приказали солдатам рубить деревья – целыми лесами и рощами. Они обрубали ветви, обмазывали стволы креозотом и вставляли в специально вырытые на полях ямы. Такие «посадки» назывались «спаржей Роммеля» и должны были помешать приземлению самолетов союзников и высадке парашютистов.

Амелия сразу после ужина пошла спать, а я гулял по Лувье. Городок, точнее, то, что от него осталось, очень милый, но многое пострадало от бомбёжек, а еще немцы устроили пожар при отступлении. Трудно представить, что тут опять можно будет жить.

Я вернулся и сидел на террасе до полной темноты, думал о завтрашнем дне.

Обними от меня Кит.

Твой Доуси

Амелия – Джулиет

23 июня 1946 года

Дорогая Джулиет!

Вчера побывали у Реми. Я непонятно почему очень нервничала. А вот Доуси – нет. Он невозмутимо расставил садовые стулья, усадил нас деревом в тени и попросил медсестру принести нам чаю.

Я очень хотела, чтобы мы понравились Реми, чтобы она почувствовала себя с нами спокойно. Хотелось расспросить ее про Элизабет, но из-за предостережений сестры Тувье относительно хрупкого здоровья было страшно. Реми очень маленькая и невероятно худая. Темные кудри коротко острижены, глаза огромные, испуганные. Видно, что в лучшие времена была красавица, но сейчас – прозрачная. У нее сильно дрожат руки, и она старается держать их на коленях. Она встретила нас приветливо, но очень сдержанно и оживилась, лишь спросив про Кит – отправили ее в Лондон к сэру Эмброузу?

Доуси сообщил о смерти сэра Эмброуза и о том, как мы воспитываем Кит. Показал ее фотографию с Вами, которая у него с собой. Реми улыбнулась: «Да, это ребенок Элизабет. Она сильная девочка?» Я так отчетливо вспомнил нашу дорогую Элизабет, что не могла говорить, а Доуси ответил – да, очень сильная, и рассказал о страсти Кит к хорькам. Это тоже вызвало у Реми улыбку.

Реми одна на свете. Отец умер задолго до войны; мать в 1943-м отправили в Дренси за укрывание врагов государства, позже она умерла в Аушвице. Оба брата Реми пропали без вести. Она считает, что по пути в Равенсбрюк видела одного из них на платформе немецкой железнодорожной станции, но тот не обернулся, когда она выкрикнула его имя. Второго Реми не видела с 1941 года. Ей кажется, что они оба погибли. Хорошо, что у Доуси хватило смелости задавать ей вопросы – Реми, похоже, было приятно поговорить о своей семье.

Наконец я завела речь о том, что она могла бы на какое-то время приехать на Гернси и остановиться у меня. Реми ушла в себя, а потом объяснила, что скоро выписывается из хосписа. Французское правительство назначило пенсии бывшим узникам концлагерей – за время, проведенное там, за неизлечимые увечья и перенесенные страдания. Также небольшая стипендия полагается желающим продолжить учебу. В дополнение к правительственной стипендии Национальная ассоциация бывших узников концлагерей и интернированных участников Сопротивления поможет ей оплачивать комнату или часть квартиры, если она будет снимать ее с другими бывшими заключенными, поэтому Реми решила ехать в Париж и устроиться ученицей в хлебопекарню.

Она непоколебима, и я не решилась настаивать, но Доуси вряд ли успокоится. Считает, что позаботиться о Реми – наш моральный долг перед Элизабет. Возможно, он прав, а возможно, так кажется из-за жуткого ощущения собственного бессилия. Но благодаря его уговорам завтра мы опять идем к Реми. Поведем гулять вдоль канала и зайдем в какую-то особую кондитерскую, которую Доуси приглядел в Лувье. Удивительно, куда подевался наш застенчивый скромняга?

Я чувствую себя хорошо, однако невероятно, непривычно устала. Наверное, от картин разорения моей любимой Нормандии. Дорогая Джулиет, я очень хочу домой.

Целую Вас и Кит, Амелия

Джулиет – Сидни

28 июня 1946 года

Дорогой Сидни!

Какой гениальный подарок ты прислал Кит – красные танцевальные туфельки, атласные, с блестками! Где ты их нашел? И почему мне не прислал?

Амелия после Франции чувствует себя неважно, и Кит пока лучше побыть со мной, особенно если Реми после хосписа решит-таки погостить у Амелии. Кит довольна – хвала небесам. Она уже знает, что ее мама умерла; Доуси ей сказал. Не совсем понимаю, что она сейчас чувствует. Она молчит, и я ни за что не стану расспрашивать. Стараюсь не носиться с ней и не делать особенных подарков. Когда мои родители погибли, кухарка мистера Симплесса носила мне огромные куски пирога и стояла надо мной с траурным видом, мешая толком поесть. Я ее ненавидела – неужели она думает, что какой-то пирог способен меня утешить? Правда, я тогда была злобным подростком, а Кит всего лишь четыре, она, может, и не возражала бы против пирога, – но ты понимаешь, о чем я.

Сидни, работа над книгой идет плохо. Я насобирала горы информации из государственных архивов и бесконечно беру интервью, но не могу свести это в единое целое. Меня все не устраивает. История оккупации в хронологическом порядке – скучно. Можно, я сложу бумаги в кучу и отправлю тебе? Нужен мудрый и беспристрастный взгляд. У тебя есть время? Или после Австралии слишком много работы?