Текст книги "Клуб любителей книг и пирогов из картофельных очистков"

Автор книги: Мэри Шеффер

Соавторы: Энни Бэрроуз
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Уверена, вам письма тоже понравятся, – но захотите ли вы продолжения? Меня эти персонажи, их характеры и военные переживания положительно завораживают. А вас? Вам кажется, что здесь есть потенциал для книги? Не говорите ничего из вежливости – мне нужно подлинное мнение (вас обоих). И не волнуйтесь – я буду по-прежнему пересылать копии писем, даже если вы скажете, что книгу о Гернси писать не стоит. Мелкая мстительность мне (как правило) не свойственна.

Поскольку ради вашего развлечения я пожертвовала собственным здоровьем, вы должны прислать мне последние произведения Пьерса. Очень рада, что ты снова пишешь, мой дорогой.

С любовью к вам обоим, Джулиет

Доуси – Джулиет

2 апреля 1946 года

Дорогая мисс Эштон!

Стремление к удовольствию – самый большой грех в заповедях Аделаиды Эдисон (на пятки ему наступает гордыня), поэтому не удивляюсь, что она написала Вам о немецких подстилках. Аделаида задохнется от гнева, если не будет клясть всех и каждого.

На Гернси в войну осталось мало мужчин, годных для брака, и уж точно ни одного красавца. Усталые, неряшливые, озабоченные, оборванные, грязные, босые – одним словом, побеждённые. У нас не было ни энергии, ни времени, ни денег на развлечения. В гернсийских мужчинах отсутствовал шарм – а немцы обладали им в избытке. По словам одной моей знакомой, они были как боги – высокие, светловолосые, загорелые, прекрасные. Они закатывали чудные вечеринки, собирались веселыми компаниями, раскатывали на автомобилях, сорили деньгами, танцевали ночи напролет.

Девушки, которые встречались с немцами, кормили свои семьи, добывали сигареты для своих отцов. Выносили в сумочках с вечеринок булки, паштеты, фрукты, пирожки с мясом, варенье, и на следующий день в их домах была еда.

Как-то не думаешь, что скука может заставить общаться с врагом, а между тем перспектива развлечься – мощная движущая сила, особенно для молодых.

Многие старались немцев вообще не замечать, словно бы поздороваться – уже сотрудничество. В принципе, да, но в том, что касается Кристиана Хеллмана, врача оккупационных войск и моего хорошего друга, я не согласен.

В конце 1941 года на острове совсем не осталось соли. Из Франции ее тоже не привозили. Корнеплоды, супы без соли – ужасно невкусно. Немцы решили попробовать добывать ее из морской воды, которую свозили из залива в большой танкер, установленный в центре Сент-Питер-Порта. Идея была следующая: люди идут в город, наполняют ведра, несут обратно и кипятят, пока вода не выпарится, а осадок используют вместо соли. Увы, чтобы столько времени кипятить воду, не хватало дров. План провалился. И стали попросту варить овощи в морской воде.

В смысле вкуса – ничего, нормально, однако многим пожилым людям было не под силу дойти до города, а потом притащить домой вёдра с водой. Собственно, ни у кого сил не осталось. Я лично слегка хромаю – перелом неправильно сросся, даже в армию из-за этого не пошел, – но вообще ничего страшного. Я крепкий, вот и начал разносить воду по коттеджам.

Выменял у мадам Лепелль старую коляску на лопату и моток бечевки. Мистер Сомс отдал мне две небольшие дубовые винные бочки с краниками. Я отпилил у них верх, сделал съемные крышки и закрепил бочки в коляске, так появилось средство транспортировки. Берег кое-где не был заминирован. Там легко спуститься по скалам, налить в бочки морскую воду и втащить обратно наверх.

В ноябре ветер ледяной, и однажды после первой же бочки у меня совершенно занемели руки. Я стоял у коляски и растирал пальцы, а мимо как раз проезжал Кристиан. Остановил машину, сдал назад, спросил, нужна ли помощь. Я сказал: нет, но он все равно вышел и помог погрузить бочку в коляску. А затем, не говоря ни слова, спустился со мной в бухту и помог со второй бочкой.

Я тогда не обратил внимания, что у него плохо двигаются одно плечо и рука, но из-за этого и моей хромоты, когда на подъеме камни стали осыпаться, мы поскользнулись и упустили бочку. Она покатилась вниз, ударилась о скалы и раскололась. Нас промочило насквозь. Почему нас обоих это рассмешило, не скажу, но вот – рассмешило. Сидели, привалясь к скале и хохотали, хохотали без остановки. Тогда-то сочинения Элии, тоже насквозь мокрые, и выпали у меня из кармана. Кристиан подобрал книжку.

– А, Чарльз Лэм, – сказал он и вернул их мне. – Вот уж кто сырости не боялся. – И, видно, заметив моё удивление, добавил: – Дома я его часто читал. Завидую вашей карманной библиотеке.

Мы взобрались наверх, к его машине. Он спросил, смогу я найти новую бочку. Я ответил: да, и объяснил, какой у меня маршрут. Кристиан кивнул, а я зашагал вперед с коляской. Но обернулся и сказал:

– Если хотите, можете взять почитать.

Казалось, я предложил ему луну с неба. Мы представились друг другу и обменялись рукопожатием.

Потом он часто помогал мне таскать воду, а после угощал сигаретой, и мы стояли посреди дороги и разговаривали о красоте Гернси, книгах, сельском хозяйстве, истории, но никогда о нынешних временах – всегда о вещах, далеких от войны. Однажды мимо проезжала на велосипеде Элизабет. День, а скорее всего и ночь она провела на дежурстве в больнице. Одежда ее, как у большинства из нас, была заплатка на заплатке. Но Кристиан, увидев ее, осекся на полуслове. Элизабет подъехала, остановилась. Никто не сказал ни слова, но я посмотрел на их лица и скорее ушел. Я не понял, что они знакомы.

Кристиан был полевым хирургом, пока из-за ранения в плечо не попал из Восточной Европы на Гернси. В начале 1942 года его по приказу отослали в госпиталь Канна, корабль бомбили союзники, тот утонул. Доктор Лоренц, главврач оккупационного госпиталя, знал о нашей дружбе и пришел сообщить о его смерти. Он хотел, чтобы я передал Элизабет, что я и сделал.

Знакомство с Кристианом необычно, но дружба – нет. Уверен, многие на острове дружили с кем-то из солдат. Но я иногда думаю о Чарльзе Лэме и изумляюсь: человек родился в 1775 году, а я благодаря ему подружился с такими замечательными личностями, как Вы и Кристиан.

Ваш Доуси Адамс

Джулиет – Амелии

4 апреля 1946 года

Дорогая миссис Моджери!

Впервые за много месяцев выглянуло солнце, и если встать на стул и как следует вытянуть шею, то видно блики на реке. Я закрываю глаза на развалины напротив и притворяюсь сама перед собой, что Лондон снова красив.

Получила от Доуси Адамса грустное письмо. Про Кристиана Хеллмана – про его доброту и смерть. Война никак не кончается, да? Такая прекрасная жизнь – оборвалась. Ужасный удар для Элизабет. Как хорошо, что с ней были Вы, мистер Рамси, Изола и Доуси, что вы помогли ей при рождении ребенка.

Весна вот-вот наступит. В моей лужице солнечного света почти тепло. На улице – и я не отвожу глаз – человек в заплатанном джемпере красит дверь дома в небесно-голубой цвет. Два маленьких мальчика, которые только что лупцевали друг друга палками, умоляют дать покрасить и им. Он вручает каждому по маленькой кисточке. Видите – не исключено, что война все же кончилась.

Ваша Джулиет Эштон

Марк – Джулиет

Апрель, 5-е, 1946 года

Дорогая Джулиет,

Вы постоянно куда-то ускользаете! Мне это не нравится. Не хочу смотреть пьесу с кем-то – хочу с Вами. А вообще, наплевать на пьесу, я просто пытаюсь вытащить Вас из квартиры. Ужин? Чай? Коктейль? Яхта? Танцы? Выбирайте, на все согласен. Я редко такой смирный – не упускайте возможность улучшить мой характер.

Ваш М.

Джулиет – Марку

Дорогой Марк!

Хотите пойти со мной в Британский музей? У меня там встреча – в два часа, в читальном зале. После можем посмотреть мумии.

Джулиет

Марк – Джулиет

К черту читальный зал и мумий. Пообедайте у меня.

Марк

Джулиет – Марку

И это называется «смирный»?

Джулиет

Марк – Джулиет

К черту смирение.

М.

Уилл Тисби – Джулиет

7 апреля 1946 года

Дорогая мисс Эштон!

Я член гернсийского клуба любителей книг и пирогов из картофельных очистков. Торгую скобяным антиквариатом, хотя некоторые предпочитают называть меня старьевщиком. Также создаю устройства, облегчающие физический труд. Последнее мое изобретение – электрические прищепки, которые легонько трясут выстиранные вещи на ветру, щадя тем самым запястья прачек.

Нашёл ли я утешение в чтении? Да, но не сразу. Я ходил на собрания и спокойно съедал в уголке свой пирог. Но однажды Изола вцепилась в меня и сказала, что я обязан что-нибудь прочесть и рассказать об этом, как все. И дала книгу «Теперь и прежде» Томаса Карлейля. Страшный зануда – всю голову прозудел, – пока дело наконец не дошло до религии.

Я всегда был человек нерелигиозный, но не потому, что не хотел верить. Перепархивал из церкви в часовню, будто пчелка с цветка на цветок, но настоящей веры не понимал. Однако мистер Карлейль представил все в другом свете.

Он однажды гулял по руинам аббатства в Берри-Сент-Эдмундс, когда его посетила мысль: «Вас никогда не потрясало осознание того, что у людей прежде была душа, – не на словах, не в виде фигуры речи, но как истины, исповедуемой на деле! Воистину это был другой мир… как жаль, что мы утеряли связь со своей душой… мы обязательно должны вновь обрести ее, иначе горе нам, горе».

Правда, это что-то – связь с душой на словах, не на деле? Проповедник мне будет рассказывать, есть у меня душа или нет! Если уж я поверю в свою душу, то побеседую с ней самостоятельно.

Я рассказал о мистере Карлейле в клубе, и возник яростный спор о душе. Есть она? Нет? Может быть? Доктор Стаббинс вопил громче всех. Вскоре народ замолчал и стал слушать его.

Томпсон Стаббинс мыслит серьезно, глубоко. Он работал психиатром в Лондоне, пока сам не слетел с катушек в 1934 году на ежегодном обеде общества «Друзей Зигмунда Фрейда». Стаббинс рассказал мне свою историю. «Друзья» были весьма разговорчивы, их речи длились часами, но тарелки оставались пусты. Наконец подали еду, и в зале воцарилось молчание: мозговеды заработали челюстями. Томпсон понял: вот шанс. Постучал ложкой по бокалу и закричал на все помещение:

– Осознаете ли вы, что стоило понятию «ДУША» кануть в небытие, как Фрейд моментально подсунул нам вместо него «ЭГО»? Исключительно вовремя! Ни секунды не думая! Безответственный старикан! А ведь люди верят в эго, потому что боятся остаться без души! Подумайте об этом!

«Друзья» закрыли перед Томпсоном двери, и он удалился на Гернси растить капусту. Но иногда мы с ним едем в моей телеге и беседуем о Человеке, Боге и Прочем Творении. Всего этого не было бы, если б я не вступил в клуб любителей книг и пирогов из картофельных очистков.

Скажите, мисс Эштон, каковы Ваши взгляды на эти вопросы? Изола считает, что Вам надо посетить Гернси. Если приедете, можете покататься с нами в телеге. Я захвачу подушку.

С пожеланиями здоровья и счастья, Уилл Тисби

Миссис Клара Соусси – Джулиет

8 апреля 1946 года

Дорогая мисс Эштон!

Я о Вас слышала. Когда-то состояла в небезызвестном клубе, хотя держу пари, что они обо мне даже не вспомнили. Но творений всяких покойников я не читаю, нет. Только то, что написала сама, – книгу своих собственных кулинарных рецептов. Над ней, осмелюсь сказать, пролито больше слез, чем над любым из романов Чарльза Диккенса.

Я тогда выбрала главу о приготовлении молочного поросенка. «Смажьте тушку сливочным маслом, – читала я. – Пусть сок потечет и зашипит на огне». Когда я читаю, человек чувствует запах жарящегося поросенка, слышит, как потрескивает в огне его мясо. Потом я рассказала о пятислойных тортах – из дюжины яиц, – конфетах из сахарной ваты, шоколадно-ромовых шариках, бисквитных пирожных под густым кремом. О пирожных из первосортной белой муки – не из дробленого зерна и птичьего корма, как в военные времена.

Что же, мисс, слушатели этого не вынесли. Вышли из себя. Изола Прибби, которая никогда не умела себя вести, завопила, что я ее пытаю, что она наложит заклятье на мои кастрюльки. Уилл Тисби выпалил: чтоб тебе сгореть, как спирту на твоих тортах! Томпсон Стаббинс тоже раскипятился, и лишь благодаря Доуси и Эбену я убралась оттуда подобру-поздорову.

Эбен пришел на следующий день извиниться за всех. Напомнил, что большинство явилось на собрание после супа из брюквы (без единой косточки для навару) или недоваренной картошки, поджаренной на сухой сковороде. Просил проявить терпимость, простить их.

Но я не могу. Как они меня обзывали! Они не любят литературу по-настоящему. Потому что моя книга рецептов – это поэзия в кастрюльке. Просто им было тоскливо из-за комендантского часа и прочих мерзких нацистских законов, вот они и нашли повод куда-то выходить из дома по вечерам.

Расскажите о них в статье всю правду. Если бы не ОККУПАЦИЯ, они бы к книгам и не притронулись. Я за свои слова отвечаю, можете меня процитировать.

Мое имя – Клара Соу-С-С-и. В общей сложности три «с».

Клара Соусси (миссис)

Амелия – Джулиет

10 апреля 1946 года

Моя дорогая Джулиет!

Мне тоже кажется, что война продолжается. Продолжается. Когда мой сын Йен погиб в Эль-Аламейне – он сражался бок о бок с отцом Илая, Джоном, – люди, приходившие соболезновать, утешали меня словами: «Жизнь продолжается». Что за чушь, думала я. Наоборот – смерть продолжается. Йен мертв сейчас и будет мертв завтра. И на следующий год, и вечно. Его смерти не будет конца. Но вероятно, придет конец печали. Печаль захлестнула мир как библейский потоп, ей нужно время, чтобы схлынуть. Заметьте, мало-помалу починяются крохотные островки – чего? Надежды? Счастья? Чего-то подобного. Мне понравилась нарисованная Вами картинка, как Вы встаете на стул и ловите лучики солнца, не замечая развалин.

Самое замечательное для меня сейчас – что можно возобновить вечерние прогулки вдоль обрыва. Ла-Манш больше не опутан километрами колючей проволоки, прекрасный вид не портят огромные плакаты «ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН». Пляжи разминировали – гуляй не хочу. Если встать на утесе лицом к морю, не видно ни уродливых цементных бункеров за спиной, ни облысевшей, лишенной деревьев земли. Испортить море оказалось не под силу даже немцам.

Этим летом вокруг фортификационных сооружений начал расти утесник, к следующему году его плети должны поползти по стенам. Надеюсь, он полностью скроет их от глаз. Сколько ни отворачивайся, не забыть, как их возводили.

Их строили рабочие «Организации Тодта». Вы, конечно, слышали о концлагерях на континенте, но знаете ли, что Гитлер прислал свыше шестнадцати тысяч заключенных к нам на Нормандские острова?

Он был одержим идеей сохранить их за собой – ни в коем случае не отдать Англии! Его генералы называли это «островной лихорадкой». По его приказу на побережье ставили большие пушки, строили противотанковые стены, сотни бункеров и батарей, склады для оружия и бомб, прорыли бесконечные подземные тоннели, обустроили гигантский подземный госпиталь и проложили через весь остров железную дорогу для подвоза стройматериалов. Полный абсурд: Нормандские острова защитили лучше, чем Атлантическую стену, которую возвели от вторжения войск союзников. Бухты топорщились орудиями. Третьему рейху предстояло жить тысячу лет – в бетоне.

Естественно, потребовались тысячи рабов. Повсюду мобилизовывали мужчин и мальчиков, кого-то арестовывали, а кого-то просто ловили на улицах – в очередях в кино, на проселочных дорогах, в кафе, на полях оккупированных территорий. Среди рабочих попадались даже политзаключенные испанской гражданской войны. С русскими военнопленными обращались хуже всего, наверное, из-за их побед на советском фронте.

В 1942-м на острова прислали новую партию заключенных. Их держали в сараях без крыш, в траншеях, бараках, кое-кого – в частных домах. На работу водили через весь остров под конвоем: колонны живых скелетов в рваных штанах, очень часто без курток, дрожащих от холода, тело просвечивает сквозь дырки. Совсем мальчишки, пятнадцать, шестнадцать лет. Босые ступни обмотаны кровавыми тряпками… Изможденные, оголодавшие, они едва волокли ноги.

Гернсийцы выходили к воротам, чтобы успеть сунуть им что-нибудь из еды или теплую одежду, то, чем могли поделиться. Иногда конвоиры позволяли несчастным на минутку выскочить из колонны и принять подаяние, а в другой раз валили на землю и жестоко избивали прикладами.

Здесь умерли сотни таких мужчин и мальчиков. Недавно я узнала, что бесчеловечное обращение было санкционировано Гиммлером: так проводился в жизнь его план «Смерть от истощения». Он объявил, что тратить продовольствие на рабочих нерационально, пусть работают на износ, пока не сдохнут, тогда их можно заменить новыми рабами с оккупированных территорий Европы. Что и происходило.

Часть рабочих «Организации Тодта» держали в городском парке за оградой из колючей проволоки – они все были белые как привидения от цементной пыли. Свыше ста человек – и всего один кран с водой для мытья.

Дети иногда ходили к ним в парк. Совали сквозь ограду яблоки, орехи, изредка картошку. Один рабочий не брал еду – но подходил посмотреть на детей. Просовывал руки между проволокой, гладил по лицу, касался волос.

По воскресеньям немцы давали им полдня выходных. В это время проводились очистные работы, сточные воды сливали в океан через большую трубу. В струе всплывала рыба: рабочие, стоя по грудь в собственных испражнениях, ловили ее и затем ели.

Никакими цветами не прикрыть такие воспоминания.

Я рассказала о самом ужасном, что помню о войне. Изола считает, что Вы должны приехать написать книгу о немецкой оккупации. Ей самой, по ее словам, «таланту не хватает», но – как ни дорога мне Изола, – боюсь, она все же купит блокнот и дальше ее не остановишь.

Всегда Ваша, Амелия Моджери

Джулиет – Доуси

11 апреля 1946 г

Дорогой мистер Адамс!

Аделаида Эдисон, которая поклялась никогда больше мне не писать, прислала очередную прокламацию. Там перечислено все, ею презираемое – люди и занятия, – в том числе Вы с Чарльзом Лэмом.

Насколько я поняла, она пришла к Вам с апрельским номером приходского журнала – а Вас нигде не было. Вы не доили корову, не вскапывали огород, не убирали дом – словом, не делали ничего того, что полагается делать доброму фермеру. Тогда она заглянула на скотный двор и – о ужас! – увидела Вас возлежащим на сеновале с томиком Чарльза Лэма в руках. И Вы «были так увлечены злосчастным пьянчугой», что даже не заметили ее присутствия.

Кошмарная женщина. Не знаете, почему она такая? Что, злая фея заскочила на крестины?

Так или иначе, картинка меня порадовала: Вы устроились на сене и читаете Лэма. Я сразу вспомнила свое детство в Саффолке. Мой отец был фермером, и я помогала по хозяйству – в основном тем, что выпрыгивала из машины и открывала ворота, а потом закрывала и впрыгивала обратно. А еще собирала яйца, полола грядки и под настроение ворошила сено.

Помню, лежу на сеновале, читаю «Таинственный остров», а рядом – коровий колокольчик. Читаю другой, а потом звоню в колокольчик, чтобы принесли лимонаду… Миссис Хатчинс, кухарке, это надоело, она пожаловалась моей матери, и пришёл конец колокольчику – но только не чтению.

Кстати, мистер Хастингс нашел биографию Чарльза Лэма, написанную Э. В. Лукасом, и решил отослать ее Вам без предварительного извещения о цене. Сказал: «Истинный поклонник Чарльза Лэма не потерпит промедления».

Всегда Ваша, Джулиет Эштон

Сьюзан Скотт – Сидни

11 апреля 1946 г

Дорогой Сидни!

У меня, как у всякой женщины, доброе сердце, но, черт побери, если ты срочно не вернешься, Чарли Стивенсу грозит нервный срыв. Он создан не для работы, а для того, чтобы выдавать толстые пачки денег за ее выполнение. Вчера бедняга лично явился в контору до десяти утра, но при этом чуть не умер от напряжения. К одиннадцати он сделался смертельно бледен, в одиннадцать тридцать ему пришлось выпить виски. В полдень одно невинное юное создание приблизилось к нему с макетом обложки. Глаза Чарли выкатились от ужаса, и он начал вытворять нечто чудовищное со своим ухом – когда-нибудь непременно его оторвет. В час страдалец ушел домой, и сегодня я его еще не видела (уже четыре часа вечера).

Теперь о других угнетающе-неприятных событиях. Харриэт Манфрайз спятила: намерена «скоординировать по цвету» всю линейку детских изданий. В розовых и красных тонах. Я не шучу. Мальчик из отдела писем (я оставила попытки запомнить их имена) напился и выкинул письма, адресованные людям с фамилиями на букву «С». Почему? Спроси что-нибудь полегче. Мисс Тилли нагрубила Кендрику, и тот замахнулся на нее телефоном. Оно, конечно, неудивительно, но телефонный аппарат так просто не достанешь, не хотелось бы его лишиться. Ты должен уволить мисс Тилли немедленно по возвращении.

Если перечисленного недостаточно для покупки билета на самолет, могу сообщить, что на днях вечером видела Джулиет с Марком Рейнольдсом, в «Кафе де Пари» – за столиком, отгороженным бархатной веревкой. Но мне из моего демократичного угла все было прекрасно видно. Сидни, это роман! Он что-то шептал ей на ушко, ее рука задерживалась в его руке возле коктейльных бокалов, он коснулся ее плеча, указывая на знакомого. Я (как твоя верная служащая) почла долгом разрушить чары и прорвалась за веревку поздороваться с Джулиет. Она явно обрадовалась и пригласила меня присоединиться, но улыбка Марка дала понять, что ему лично компания не нужна. Я поспешила ретироваться. Как бы ни были красивы его галстуки, человек с такой тонкой улыбочкой – враг опасный, а если мое бездыханное тело обнаружат в волнах Темзы, это разобьет сердце моей матери.

Иными словами, ищи инвалидное кресло, костыль, ослика, что угодно, и срочно возвращайся домой.

Твоя Сьюзан

Джулиет – Сидни и Пьерсу

12 апреля 1946 года

Дорогие Сидни и Пьерс!

Перерываю библиотеки Лондона в поиска информации о Гернси. Даже купила абонемент в читальный зал, а вы же знаете, я его терпеть не могу.

Узнала довольно много. Помните серию дурацких книжонок, издававшихся в 1920-х годах? «Бродяг-А на Скай», «Бродяг-А на Линдисфарне», «…в Шипхольме» – словом, в портах, которые автору вздумалось посетить на своей яхте? Так вот, в 1930-м он зашел в Сент-Питер-Порт на Гернси и написал про это книгу (и еще про однодневные высадки в Сарке, Херме, Олдерни и Джерси, где его поклевала утка, после чего он наконец убрался восвояси).

Бродяг-А – псевдоним Си-Си Меридита. Этот болван мнил себя поэтом. Он был довольно богат; ему хватало денег плавать куда вздумается, писать о своих путешествиях, издавать книги частным образом и распространять среди друзей – тех, что не успели вовремя убежать. Скучная фактография Си-Си не интересовала – он предпочитал уединиться со своей Музой на ближайшем болоте, пляже или цветочном лугу и усиленно воспевать их очарование. Впрочем, спасибо ему огромное в любом случае, поскольку именно его «Бродяг-А на Гернси» позволил мне почувствовать дух острова.

Си-Си сошел на берег в Сент-Питер-Порте, оставив мать Доротею бултыхаться в прибрежных волнах на яхте, страдая от морской болезни. На острове Си-Си писал поэмы о фрезиях, нарциссах и помидорах, до безумия восхищался коровами и быками и воспевал их колокольчики («динь-динь-динь, веселый звук»). Второе место после коров по прелести, считал Си-Си, занимает «простой деревенский люд, что до сих пор изъясняется на нормандском диалекте и верит в существование фей». Си-Си проникся народным духом и тоже увидел фею в сумерках.

Словом, бесконечные дифирамбы коттеджам, живым изгородям, сельским лавчонкам. Затем, наконец, Си-Си добрался до моря: «О МОРЕ! Оно всюду! В лазури, изумруде, серебре – вода, хотя не так тверда, темна, как сталь в гвозде».

Хвала небесам. Бродяг-А имел соавтора – Доротею. Той было не настолько легко угодить, она презирала Гернси и все, с ним связанное. Ее задачей было верное изложение исторических фактов, и она оказалась не из тех, кто золотит пилюлю:

… Что касается истории Гернси – чем меньше разговоров, тем лучше. Острова некогда принадлежали Нормандскому герцогству. Вильгельм, герцог Нормандский, стал Вильгельмом Завоевателем. Именно он сбыл Нормандские острова Англии – оставив за ними особые привилегии. А в дальнейшем привилегии были расширены королем Иоанном, а вслед за тем – Эдвардом III. С КАКОЙ СТАТИ? За что подобная честь на пустом месте? Еще позднее слабак Генрих VI умудрился потерять большую часть Франции и та отошла назад французам. Нормандские острова приняли решение остаться под британским господством – стоит ли удивляться?

Они могут сколько угодно заявлять о своей лояльности и любви к английской короне, но, дорогой читатель, – КОРОНА НЕ СПОСОБНА ЗАСТАВИТЬ ИХ ДЕЛАТЬ ТО, ЧЕГО ОНИ НЕ ХОТЯТ ДЕЛАТЬ!

…С точки зрения формы правления Гернси – Свободные Штаты, коротко – просто Штаты. Глава правительства – президент, избираемый ШТАТАМИ, бейлиф. На прочие места люди избираются, а не назначаются королем. Я вас умоляю: для чего же монарх, как не для того, чтобы РАЗДАВАТЬ ДОЛЖНОСТИ?!

…Единственный представитель короны в этой безбожной мешанине – вице-губернатор. Он может посещать заседания правительства Штатов, выступать и давать любые советы, однако У НЕГО НЕТ ПРАВА ГОЛОСА. Но ему хотя бы разрешено жить в губернаторском дворце, единственном достойном здании на Гернси, – я намеренно не принимаю во внимание особняк Соморе.

…Корона не имеет права облагать Нормандские острова налогами, а также вводить воинскую повинность. Впрочем, во имя торжества справедливости скажу, что граждан островов не требовалось принуждать бороться за старую добрую Англию, они шли добровольцами. Из них получались достойные солдаты и матросы, храбро, даже геройски сражавшиеся против Наполеона и Кайзера. Однако помни, читатель: отдельные примеры беззаветного гражданского мужества не оправдывают того факта, что ОСТРОВА НЕ ПЛАТЯТ АНГЛИИ ПОДОХОДНОГО НАЛОГА. НИ ЕДИНОГО ШИЛЛИНГА! ВОЗМУТИТЕЛЬНО!

Вот самые добрые из ее слов. Остальные опущу, но идея понятна.

Напишите кто-нибудь (лучше оба). Как дела у пациента? Что сиделка? Сидни, что говорит врач про ногу – наверняка за это время можно отрастить новую?

Целую-целую-целую-целую, Джулиет

Доуси – Джулиет

15 апреля 1946 года

Дорогая мисс Эштон!

Я не знаю, что не так с Аделаидой Эдисон. Изола говорит, что ей просто нравится быть божеским наказанием, мол, придает смысл жизни. Хотя для меня она сделала-таки доброе дело – наглядно показала, как сильно я люблю Чарльза Лэма. Я бы сам так не смог.

Биография пришла. Читаю быстро, ничего не могу поделать – нет терпения. После начну сначала, медленно-медленно, чтобы ничего не упустить. Мне понравились слова м-ра Лукаса: «Самую простую, будничную вещь Лэм превращал в нечто новое, свежее и прекрасное». Читая Лэма, я как будто нахожусь с ним в Лондоне, а не здесь, в Сент-Питер-Порте.

Но совершенно не могу представить, как Чарльз вернулся с работы домой и увидел заколотую насмерть мать, раненого отца и сестру Мэри над ними с окровавленным ножом в руках. Где он взял силы войти в комнату и отобрать у нее нож? Мэри увезли в сумасшедший дом – как он убедил суд освободить ее под его, Чарльза, опеку? Ему было всего двадцать два – каким чудом он их уговорил?

Он обещал заботиться о Мэри до конца дней – и сдержал слово. Печально, что для этого ему пришлось бросить любимое занятие, стихи, и ради хлеба насущного взяться за критические статьи, к которым он не питал особого почтения.

Что за жизнь: работал клерком в Ост-Индской компании и копил деньги на частную клинику для Мэри. Ведь у нее опять и опять наступало ухудшение.

А он все равно по ней скучал – такие они были друзья. Вообразите, насколько пристально он следил за появлением тревожных симптомов, как она сама чувствовала приближение безумия и не могла его предотвратить, – ужасно, просто ужасно. Так и вижу: Чарльз сидит и поглядывает на нее тайком, а она сидит и следит за тем, как он поглядывает. Оба, должно быть, ненавидели себя за то, что обрекают другого на такую жизнь.

Но по-моему, когда к Мэри возвращался рассудок, не было никого умней и приятней. Вам не кажется? Чарльз определенно так считал, и его друзья тоже: Вордсворт, Хэзлит, Ли Хант и особенно Кольридж. В день смерти Кольриджа в книге, что он читал, нашли пометку: «Чарльз и Мэри Лэм, люди, дорогие моему сердцу, – уж какое ни есть, а сердцу».

Я, наверное, слишком много пишу о нем, но – хочется, чтобы Вы и м-р Хастингс знали, сколько пищи для размышлений дали мне присланные вами книги и с каким удовольствием я их читаю.

Мне понравилась история о Вашем детстве – сеновал, колокольчик. Приятная картинка. Вам нравилось жить на ферме – скучаете иногда? На Гернси, даже в Сент-Питер-Порте, природа всегда рядом. Не представляю, каково это в большом городе вроде Лондона.

Кит, узнав, что мангусты едят змей, тут же их разлюбила и теперь надеется найти под скалами боа-констриктора. Изола заходила вечером и велела передавать привет – она напишет, как только соберет травы: розмарин, укроп, тмин, белену.

Ваш Доуси Адамс

Джулиет – Доуси

18 апреля 1946 года

Дорогой Доуси!

Я так рада, что Вам нравится беседовать о Чарльзе Лэме. По-моему, несчастье с Мэри сделало его великим писателем – несмотря на то, что ради нее он бросил поэзию и работал клерком в Ост-Индской компании. Он гениально сострадал – как никто из его великих друзей. Когда Вордсворт укорил Чарльза за недостаточную любовь к природе, тот написал: «Да, я не питаю страсти к рощам и долинам. Комнаты, где я родился, мебель, что всю жизнь у меня перед глазами, книжный шкаф, который, как верный пес, следует за мной повсюду, куда бы я ни переезжал, старые стулья, старые улицы, площади, где я грелся на солнышке, моя бывшая школа – что мне перед ними твои горы? Я тебе не завидую. Я бы даже жалел тебя, когда б не знал, что человек привыкает ко всему». Человек привыкает ко всему и… как часто я думала об этом во время войны.

Кстати, сегодня случайно узнала еще одну вещь про Лэма. Он пил много, даже слишком, но не был, знаете, мрачным пьяницей. Однажды в гостях он напился, его завернули в пожарный брезент, дворецкий отнес его домой. Наутро Чарльз написал своему вчерашнему хозяину смешную записку с извинениями, а тот человек передал ее по завещанию сыну. Надеюсь, Чарльз написал и дворецкому.

Вы замечали, что когда напряженно о ком-то думаешь, то имя этого человека вдруг начинает попадаться повсюду? Моя подруга Софи говорит: случайные совпадения, но м-р Симплесс, тоже мой друг и одновременно священник, называет это милостью Божьей. Считает, что, испытывая и тою любовь к кому-то или чему-то, человек излучает особую энергию, которая рождает

Всегда Ваша, Джулиет

Изола – Джулиет

18 апреля 1946 года

Дорогая Джулиет!

Мы теперь друзья по переписке, и я могу задать несколько вопросов личного свойства. Доуси говорит, это невежливо, а я говорю, что в том-то и разница между мужчинами и женщинами, а вежливость ни при чем. Доуси за пятнадцать лет не задал мне ни одного личного вопроса. Я бы не возражала, но он очень сдержанный. Конечно, ни его, ни меня не изменишь. Но мы Вам, вижу, небезразличны, так что, думаю, и Вы не обидитесь, что мы хотим узнать о Вас побольше, – может, Вам самой в голову еще не приходило рассказать о себе.